Скиталец: Дорога в Никуда

      Время в подземелье Орочимару утратило линейность. Оно пульсировало, как больной нерв, то растягиваясь в бесконечные часы немого стояния у чёрной стены, то сжимаясь в секунды ослепительных внутренних видений. Саске уже не помнил оттенка солнечного света — его сетчатка запомнила лишь три цвета: ядовито-зелёное свечение люминесцирующих грибов, кроваво-багровые отсветы на полированном камне и густую, бархатную черноту его собственной, новорождённой пустоты. Он стоял, раскинув руки, как распятый, его босые ступни вросли в ледяной пол. Каждая пора его тела была открыта, каждая нервная окончательность напряжена до предела. Он не собирал энергию — он пытался извергнуть из себя отсутствие. Но пустота была коварной. Она не подчинялась приказам. Она была живым, своевольным существом, которое дремало в нём, и разбудить которое можно было не силой, лишь капитуляцией. И тогда, в этой абсолютной тишине его отрёкшейся души, зазвучали голоса. Не эхо — полноценные, объёмные миры, врывающиеся в его реальность.       Комната с запертой дверью. Воздух в зале вдруг стал другим. Пропал запах серы и влажного камня. Его заменил тонкий, пыльный аромат старого дерева, воска для полов и сладковатого печенья. Саске аж закашлялся — настолько непривычным было это ощущение. Он стоял не в пещере, а в длинном, тёмном коридоре своего старого дома в районе Учих. Из-под двери в конце коридора струился тёплый, желтоватый свет. Он сделал шаг, и пол под ногами мягко заскрипел. Он знал каждую эту половицу. Он подошёл к двери и прикоснулся к деревянной панели. Она была тёплой. Из-за неё доносился тихий, монотонный напев. Голос матери. Она пела ту самую колыбельную, что всегда пела ему, когда он болел. Про луну и черные дожди. «Дождь прохожих осыпает, В окна моросит...» Он толкнул дверь. Она не поддалась. Он толкнул сильнее, но дверь была заперта. Он услышал, как по ту сторону замок щёлкнул, и её пение оборвалось. «Саске? Ты там?» — её голос прозвучал так близко, будто она стояла вплотную к двери. Он хотел крикнуть, но не смог издать ни звука. Он лишь прижался лбом к тёплому дереву, чувствуя, как по его щекам катятся горячие слёзы. Он был так близко к ней. Всего одна дверь разделяла его от того мира, от того мальчика, которым он был. Внезапно свет под дверью погас. Песня замолкла. Запах печенья испарился. Он снова стоял в ледяном подземелье, прислонившись лбом к шершавой, холодной стене. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий.       Зал для тренировок. Прежде чем он успел опомниться, пространство вокруг снова переменилось. Теперь он стоял на татами в знакомом додзё клана Учиха. Высокие окна пропускали столпы солнечного света, в которых кружились пылинки. Воздух пах потом, деревом и железом. Перед ним, в безупречной стойке, стоял его отец, Фугаку. Он не смотрел на Саске. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены додзё. «Покажи мне кихон, Саске», — прозвучал его голос. Он был не громким, но заполнял всё пространство. Тело Саске само начало двигаться, отрабатывая заученные до автоматизма базовые движения. Бросок сюрикена. Уклон. Удар. Каждое движение было выверено до миллиметра. Он чувствовал на себе взгляд отца — тяжёлый, неумолимый, оценивающий. «Слишком медленно. Недостаточно резкости. Учиха не допускают небрежности», — звучали его комментарии. Ни похвалы, ни порицания. Констатация. Саске старался изо всех сил. Он хотел, чтобы этот молчаливый, суровый человек хотя бы раз посмотрел на него с одобрением. Он выложился, выполняя комплекс движений, и в конце замер в финальной стойке, тяжело дыша. Отец медленно повернул голову. Его тёмные глаза, лишённые шарингана, на мгновение встретились с взглядом Саске. В них не было тепла. Было… внимание. Скупое, сдержанное внимание. «Лучше», — всего одно слово. Но от него у Саске ёкнуло сердце. И тут додзё начало расплываться. Солнечный свет померк, татами под ногами превратилось в холодный камень. Тень отца растворилась в воздухе, оставив после себя лишь знакомое, давящее чувство — ты должен быть лучше. Всегда.       Шумная улица. Едва он вернулся в подземелье, как его оглушил грохот. Не грохот битвы, а грохот жизни. Он стоял на главной улице Конохи. Вокруг него толпились люди, смеялись дети, торговцы зазывали покупателей. Пахло жареными онигини, сладкими тайяки и пылью. И сквозь этот шум пробился голос, который он узнал бы из миллиона. «Саске! Эй, Саске!» Он обернулся. Сквозь толпу к нему пробивался Наруто. Его лицо было раскрасневшимся от бега, глаза сияли. На нём была та самая дурацкая оранжевая куртка. «Я тебя всюду искал! Давай, старик из Ичираку обещал нам двойную порцию!» — Наруто схватил его за руку. Его ладонь была тёплой, живой, липкой от какой-то сладости. Саске попытался вырваться, но Наруто держал его с силой упрямого быка. «Отпусти», — прошипел Саске. «Не отпущу! Мы же команда! — Наруто ухмыльнулся, и в его ухмылке было столько глупой, безрассудной веры, что у Саске перехватило дыхание. — Я не оставлю тебя, понял? Никогда!» Вокруг них мир начал трещать по швам. Здания теряли форму, люди превращались в теней. Но Наруто держал его руку, и его хватка была единственным, что оставалось реальным. «Ты должен вернуться, Саске! — кричал Наруто, и его голос звенел, как натянутая струна. — Ты должен!» И тут его хватка ослабла. Наруто посмотрел на него, и в его синих глазах Саске увидел не злость, а… боль. Глубокую, непонятную боль. «Почему?..» — прошептал Наруто, и его образ распался, как песочный замок. Саске снова был в подземелье. Он сжал кулаки, чувствуя, как по его рукам бегут мурашки. На них всё ещё было призрачное ощущение той тёплой, липкой ладони.       Судья. И тогда пришёл Он. Не образ, не звук. Пришло Знание. Абсолютное и неоспоримое. Знание того, что Итачи здесь. Где-то в тенях. И он наблюдает. Саске не видел его. Он чувствовал. Чувствовал его Взгляд, как чувствуют давление перед грозой. Этот Взгляд был холоднее льда, острее стали. Он пронизывал Саске насквозь, впитывая каждую его слабость, каждую дрожь, каждую предательскую слезу. Когда он стоял у запертой двери к матери, Взгляд был тяжёлым, полным презрительной жалости. «Слабак. Цепляешься за прошлое». Когда он отрабатывал приёмы перед отцом, Взгляд становился аналитическим, оценивающим. «Недостаточно. Ты никогда не будешь достаточно силён». Когда он слушал крики Наруто, Взгляд наполнялся… интересом. «Смотри, как он страдает из-за тебя. Разве это не та сила, которую ты презираешь?» Этот Взгляд был его Судьёй, Палачом и Единственным Зрителем. Всё, что он делал, всё, что он чувствовал, было обращено к этому Взгляду. Он был печью, в которой сгорали все его старые «я». Он был алтарем, на котором он приносил в жертву своего внутреннего ребенка, своего брата, своего друга. Орочимару наблюдал за этим калейдоскопом реальностей, не вмешиваясь. Его золотые зрачки сузились до тонких щелочек. — Они сильнее, чем я предполагал, — его шипящий шёпот разорвал тишину, когда Саске, окончательно вымотанный, рухнул на колени. — Целые миры, жившие в тебе. Не пытайся их похоронить. Мёртвые, запертые в склепе, начинают вонять. Выпусти их. Дай им дышать. Саске, весь в поту и дрожи, поднял на него взгляд. В его глазах бушевала буря из обломков его прошлого. — Они… настоящие? — его голос сорвался на хрип. — Реальнее, чем этот камень, — Орочимару провёл длинным ногтем по стене. — Они — фундамент, на котором стоит твоё «сейчас». Ты пытаешься построить башню из тьмы, не признавая камней, из которых она сложена. Глупо. Он приблизился, и его тень накрыла Саске. — Боль от потери матери… это не слабость. Это шрам. Шрам, который помнит, каково это — быть целым. Ярость от требований отца… это не бремя. Это каркас. Стальной скелет твоей воли. А эта… назойливая привязанность твоего бывшего друга… — его губы искривились в подобии улыбки, — …это не цепь. Это точильный камень. О него ты оттачиваешь лезвие своего одиночества, делая его безупречным. Орочимару встал на одно колено перед Саске, чтобы быть с ним на одном уровне. — А холодный взгляд твоего брата… — он произнёс это почти с нежностью, — …это не приговор. Это… компас. Он показывает тебе единственное направление, которое имеет значение. Вперёд. Сквозь боль. Сквозь память. Прямо к нему. Прими их всех. Прими их такими, какие они есть. И тогда… тогда они станут не твоими мучителями, а твоим оружием. Он встал и отошёл, оставив Саске наедине с хаосом в его душе. Саске сидел на холодном камне, обхватив голову руками. Он чувствовал, как внутри него бушуют эти миры. Комната с запертой дверью. Безмолвное додзё. Оглушительная улица. И вездесущий, леденящий Взгляд. И он сдался. Он перестал сопротивляться. Он распахнул все двери, впустил все голоса, подставил себя всем ветрам, что дули из его прошлого. Он поднялся на ноги. Его тело больше не дрожало. Глаза были сухими. Он поднял руки, не пытаясь что-либо контролировать. Он просто… позволил. И из его распахнутого сердца хлынул свет. Не яркий, не ослепительный. Это был свет памяти. Он залил зал, и в нём, как призраки, проявились они все. Мать, поющая у запертой двери. Отец, стоящий в стойке в лучах солнца. Наруто, тянущий к нему свою липкую ладонь. И высоко в тенях, на выступе скалы, — смутный силуэт Итачи, от которого исходил волнами тот самый, пронизывающий холод. Саске не сводил с этого силуэта глаз. Он впустил в себя тепло матери, и оно стало не болью, а топливом. Он впустил в себя строгость отца, и она стала каркасом. Он впустил в себя навязчивую веру Наруто, и она стала давлением, сжимающим всё это в невероятной плотности. И всё это он направил на тот холод, на того Судью в тенях. И тогда родилась она. Не сфера, не луч. Родилась песня. Пространство перед Саске зазвучало. Звук был не слышимым ухом, а ощущаемым костями. Это была сложная, многослойная симфония. В ней слышались и колыбельная матери, и отрывистые команды отца, и оглушительные крики Наруто, и безмолвный, давящий хор ненависти к брату. Эта симфония была живой. Она была его душой, вывернутой наизнанку. Он посмотрел на огромную гранитную глыбу, служившую мишенью. Он не атаковал. Он просто… направил на неё эту симфонию. Музыка коснулась камня. И камень… запел в унисон. Его плотная структура начала вибрировать, резонировать с этой чужеродной мелодией. Он не рассыпался и не испарялся. Он… растворился. Растворился в самой музыке. Твёрдый гранит стал прозрачным, как стекло, потом жидким, как вода, и наконец — разрежённым, как туман. Через несколько секунд на его месте не осталось ничего. Лишь чистое, пустое пространство, в котором ещё секунду висели отзвуки той невероятной симфонии. Саске опустил руки. В зале воцарилась тишина. Но это была не прежняя, звенящая пустота. Это была тишина после финального аккорда. Тишина удовлетворения. Орочимару стоял, не скрывая своего благоговения. На его лице не было улыбки. Было выражение глубокого, почти религиозного потрясения. — Теперь… теперь ты целый, — прошептал он. — Ты не отрёкся от своих миров. Ты… сплёл их в единый гобелен. Они больше не раздирают тебя на части. Они… поют в унисон. И песня их… — он сделал паузу, подбирая слова, — …есть чистая форма небытия. Саске медленно повернулся к нему. Его лицо было спокойным. В его чёрных глазах плавали отсветы только что рождённой и умершей симфонии. — Они поют мою песню, — сказал он. Его голос был ровным и глубоким, как озеро в безветренную ночь. — И мы найдём уши, достойные её услышать, — пообещал Орочимару. — Мы заставим всё мироздание замереть и слушать. А твой брат… он услышит её первым. Он услышит ту мощь, что родилась из его жестокости. Саске кивнул. Он снова поднял голову. Вокруг него не было призраков. Была лишь музыка. Тихая, могущественная, вечная симфония его преображения. Его прошлое стало нотами, его боль — дирижёрской палочкой, а его воля — великим композитором, пишущим ноты конца всего, что когда-то причинило ему боль. И он был готов играть эту партитуру. До самого последнего, оглушительного аккорда.