облегчение

”Хайль гидра” ждущее, когда можно будет наконец вырваться изо рта. Молодая красивая женщина заслоняет собой дочь. Её светлые, почти белые волосы в брызгах крови. Крови её мужа. Если бы она не закричала и их маленькая дочь не проснулась, став свидетелем, он убил бы только саму женщину и её мужа. Теперь умрут все трое. Её крик обрывается резко и ещё секунду эхом звучит в ушах. Девочка до этого не кричала, она замерла, парализованная испугом, и слёзы потоком текли по её щекам. Но теперь, когда мать оседает на пол и её белые волосы окрашиваются в почти чёрный кровью, вытекшей из перерезанного горла отца, из маленькой детской груди вырывается чужой, не детский стон. Ей лет девять, она знает, что такое смерть и уже смутно догадывается, что смерть это навсегда. Что-то в нём на мгновение ломается и этот стон калёным железом прошивает мозг. Это не-пра-виль-но. Он не может вспомнить, почему. Но он помнит боль наказания. — Хайль гидра, — раздаётся в уже оглушительно тихой комнате. Баки просыпается молча. Он охрип от собственного крика. Голос вернётся к нему через несколько минут, но пока он только хрипит. Его сотрясают рыдания. — Джеймс? Баки выпрямляется и рука мгновенно вытаскивает Glock 42 из-под подушки. На другом конце пистолета предсказуемо оказывается Гельмут. — Что… Что ты здесь делаешь? — он жутко хрипит и слова выходят резкими и грубыми, он выталкивает их из себя с трудом, толчками, отдающимися в грудь. По щекам всё ещё текут слёзы. — Ты кричал. Громко. Баки не знает, что на это ответить. — Ну и что? Не первый раз наверное, — он не хотел этого говорить. Не хотел и пожалел о сказанном мгновенно. — Не первый, — Гельмут склоняет голову. Баки дёрганно и резко пожимает плечами. Он сам не знает, что хочет сказать этим жестом. — Что поменялось в этот раз? Гельмут задумывается на мгновение. Он стоит у двери, не подходит близко и это очень, очень правильное сейчас решение. — У меня была бессонница и я подумал, что ты тоже вряд ли теперь уснёшь, — акцент в голосе Гельмута куда заметнее, чем днём, — Можно скоротать остаток ночи вместе. Это не причина. Барон и раньше часто, наверное, мучился бессонницей и слушал крики бывшего Зимнего солдата. Он никогда раньше не приходил. Даже не показывал, что знает о кошмарах Баки. И он никогда не использовал это знание в своих вечных словесных играх. Теперь же он стоит в его комнате и предлагает “скоротать остаток ночи вместе”. Абсурд. Мир определенно сходит с ума. Баки ищет подвох, скрытый мотив и выгоду для барона. Не находит. Он резким движением стирает слёзы с лица. — Виски есть? — Есть коньяк. Баки всё ещё трудно дышать. Он выравнивает дыхание и выпутывается из мокрых от пота одеяла и простыни. Он честно пытается спать иногда на кровати, потому что грёбаная Рейнор сказала, что так нужно. Кому нужно? Он не знает. Баки подходит к Гельмуту. Он выше барона на несколько дюймов и тот без своего большого пальто, подбитого мехом, тяжёлых сапог и идеального грима-фасада кажется значительно меньше, чем обычно. Это иллюзия. Барон опасен, напоминает Баки себе. Ты тоже опасен, шепчет голос в голове. Коньяк пахнет ванилью. Не дешёвым ванилином, который использовала мама Баки для выпечки. Он пахнет дорогой, правильной ванилью. Стеклянная банка с такой ванилью стояла на кухне дома Гельмута в Сараево. Баки запомнил этот запах – уж слишком он отличался от привычного ему простого аромата ванилина. Гельмут пьёт не спеша. Кажется ему проще думать об оттенках вкуса коньяка и нотах в его запахе, чем о том, что происходит в мире вокруг. И всё же бутылка Martell расходится быстрее, чем это прилично для компании из двух человек. Плечи Гельмута чуть расслабляются и наконец опускаются вниз, черты становятся мягче и морщины чуть сглаживаются. Опьянев, он стал выглядеть моложе, и Баки вспоминает полковника с фотографий почти десятилетней давности, из досье, которое он не раз потом перечитывал. Но Гельмут не походит сейчас на того более молодого себя с фотографии. В нём нет той собранной резкости, готовности бить и бежать, бежать и бить. Он развалился в кресле в домашних брюках, черной футболке, босой и явно зябнущий, но слишком задумчивый, чтобы заметить это и озаботиться более теплой одеждой. Баки никак не объясняет себе своих действий, он просто встаёт, берёт мягкий плед с дивана и накидывает на Гельмута. Тот вздрагивает и фокусирует свой взгляд на Баки. Потом осматривает плед на себе и благодарно улыбается. Баки никак не отвечает и возвращается к созерцанию рисунка на ковре. Рисунок геометричный, странноватый на вкус Баки, но не настолько интересный, чтобы рассматривать его так долго. Гельмут не пытается оторвать глаза и мысли Баки от ковра, не комментирует никак произошедшее, так что он потихоньку расслабляется и позволяет взгляду более спокойно скользить по всей гостиной. Свет в комнате мягкий и теплый, мебель старая и темная, электрическая имитация камина отбрасывает завораживающие тепло-оранжевые блики на кожу дивана, и Баки, хоть и не пьян, расслабляется следом за Гельмутом и позволяет наконец окончательно уйти ледяной воде кошмара, стоящей у него в лёгких. Горькое и металлическое Хайль гидра смывается с его языка терпким ореховым и немного фруктовым вкусом. Ненадолго, он это знает, но хотя бы на эти минуты на границе ночи и утра. Даже это – уже много. Баки с благодарностью смотрит на Гельмута и встречает проницательный, несмотря на пьяную поволоку, взгляд. Баки не отводит глаз.