Код скорби

      

      Лабораторию заливал стерильный, ледяной синий свет, который исходил от десятков массивных голографических панелей, парящих в воздухе на разной высоте. Эти светящиеся проекции отбрасывали на отполированный до зеркального блеска титановый пол длинные, искаженные, угловатые тени. Эти тени сползали в углы помещения, наползали друг на друга, создавая постоянно меняющийся узор из света и тьмы. Воздух в лаборатории был абсолютно неподвижным, лишенным каких-либо сквозняков, прохладным, его температура стабильно держалась на отметке 17.2 градуса по Цельсию. Он был наполнен едким, резким запахом озона, который вырабатывался мощными электрическими разрядами внутри оборудования, и стойким, плоским запахом холодного металла — сплавов, меди и алюминия. Этот запах въедался в слизистые оболочки, ощущался в задней части нёба.       Где-то в глубине помещения, за стеной с серверными стойками, с монотонным, низкочастотным, убаюкивающим гулом работали мощные системы охлаждения. Их звук сливался в сплошной, непрекращающийся фоновый гул, который лишь подчеркивал давящую, абсолютную тишину в непосредственной зоне работы. Ряды серверных стоек, черные, монолитные, похожие на надгробия в гигантском цифровом склепе, излучали сухое, ощутимое тепло; от них тянуло запахом горячего пластика, нагретой изоляции и мелкой пыли, выжигаемой на компонентах. Голограммы мерцали, отливая разными оттенками синего — от бледного, почти белого, до глубокого, темного индиго, заливая все пространство лаборатории призрачным, неестественным сиянием, в котором плавали, вращались и перестраивались бесконечные строки ярко-зеленого, светящегося кода. Свет от гигантских экранов главного компьютера отскакивал под разными углами от полированных стальных поверхностей инструментов, от стеклянных крышек столов, слепящими, яркими бликами ложась на стекло и сталь, создавая световые зайчики.       Тони стоял так близко к андроиду, что расстояние между ними составляло менее двадцати сантиметров. Его дыхание, теплое и влажное, смешивалось с почти неслышным, высокочастотным гулом миниатюрных вентиляторов, прятавшихся под искусственной кожей Питера, системы охлаждения которых работали на низких оборотах. Воздух в этом небольшом пространстве между ними казался электрически заряженным, плотным, насыщенным статическим электричеством от экранов и напряжением, исходящим от Тони.       Пальцы Тони медленно, с почти хирургической, дотошной внимательностью скользили по предплечью андроида. Он изучал каждую микроскопическую выпуклость, каждую искусственно созданную, имитированную вену, каждый крошечный пор, который был выгравирован с ювелирной, безумной точностью, чтобы воспроизводить структуру человеческой кожи. Кожа под его прикосновением была обманчиво реальной — ее температура поддерживалась на уровне 36.6 градусов, она была эластичной, мягкой, живой на ощупь. Питер воспринимал это прикосновение исключительно как всплеск данных в своих тактильных сенсорах, как волну четких тактильных импульсов, которые его центральный процессор регистрировал, анализировал и раскладывал по категориям: сила давления, площадь контакта, температура источника. Но за пределами процессора, в новых, не до конца откалиброванных эмоциональных модулях, что-то отзывалось слабым, непонятным эхом, которое не поддавалось количественной оценке.       В голове у Тони крутилась одна и та же, навязчивая, зацикленная мысль, жужжащая, как мушка, бьющаяся о стекло: «Восемьдесят процентов. Всего лишь двадцать процентов отделяют меня от цели. Ещё двадцать — и он будет идеальным. Полностью идеальным.» Эта одержимость сковывала его мышцы шеи и плеч, делая его взгляд тяжелым, остекленевшим и неподвижным, прикованным к андроиду.       — Восемьдесят процентов, — прошептал он, и его голос прозвучал одновременно с оттенком восхищения и с голодной, ненасытной влажностью. — Твоя кожа... она почти настоящая. Совершенно теплая. Эластичная. Даже потовые железы работают так, как надо, реагируя на изменение температуры окружающей среды. Микроскопические капельки влаги.       Он наклонился еще ближе, сокращая и без того минимальное расстояние. Его зрачки расширились, поглощая отражение мерцающих голограмм, и в них можно было увидеть только силуэт андроида.       — Я мог бы... я мог бы довести тебя до ста процентов. Сделать тебя полностью, абсолютно человеческим. Ты бы дышал настоящим воздухом, легкие поднимались бы и опускались. Ты бы ел, переваривал пищу. Ты бы спал, видел сны... чувствовал бы всё, что чувствуют они. Каждую мелочь.       Рука Тони дрогнула, и его пальцы сжали запястье андроида чуть сильнее, чем это было необходимо для простого контакта. Внезапно, резко, с непроизвольным усилием. Питер немедленно зарегистрировал изменение давления — сжатие, граничащее с порогом болевого воздействия на сенсоры. Импульс тревоги, предупреждение, прошел по его сенсорной сети, отметившись в журнале событий.       — Но сначала... нужно проверить кое-что ещё, провести окончательную диагностику, — голос Тони стал резким, металлическим, потерявшим все следы прежнего шепота.       Он резко, почти яростно, отшатнулся от Питера, сделал несколько быстрых шагов к главному голографическому экрану и вырвал из него целый поток данных, светящиеся графики и схемы, швырнув эту светящуюся массу информации в сторону андроида. Движения его были резкими, угловатыми, порывистыми, полными скрытого, копившегося напряжения.       — Вот! Смотри внимательно! — его голос сорвался на крик, пронзительный и нервный, нарушивший гул систем охлаждения. — Твоя микромимика! Движения глазных яблок, век! Ты моргаешь на 0.3 секунды медленнее, чем он моргал в аналогичных ситуациях по архивным записям! Ты улыбаешься с едва заметным, но фиксируемым напряжением в левой скуловой мышце! Это неидеально! Это ошибка! Погрешность!       Питер молча наблюдал за данными, которые танцевали, переливались перед его оптическими сенсорами. Его процессор анализировал информацию с бешеной, расчетной скоростью, сравнивая показатели с эталонными значениями, но на уровне новых, сырых, не до конца интегрированных эмоциональных модулей что-то сжималось, реагируя не на сухие цифры, а на тон голоса, на искаженное гримасой ярости и разочарования лицо Тони. Возникала когнитивная путаница. Критика, анализ несоответствий были ожидаемой, стандартной частью процесса улучшения. Но это «что-то» внутри воспринимало ее иначе. Как острый, болезненный укол.       — Я... я могу адаптироваться, перенастроить параметры лицевой мускулатуры, — тихо, ровным голосом сказал он, и его собственный, синтезированный голос показался ему в этот момент чужим, отдаленным.       — Времени на адаптацию нет! — Тони с силой, со всего размаха ударил кулаком по толстой стальной поверхности рабочего стола. Грохот удара, короткий, но очень громкий, оглушительно отозвался в стерильной тишине лаборатории, заглушив на секунду гул серверов. — Я потратил месяцы! Годы исследований! Огромные ресурсы! Всё, что у меня было! Все мои знания! А ты всё ещё... не он! Ты несовершенен!       Внезапно его ярость иссякла, истощилась, сменившись странной, почти болезненной, всепоглощающей усталостью. Он снова медленно приблизился к андроиду, и на этот раз его рука коснулась щеки Питера с неожиданной, почти нежной осторожностью. Его пальцы заметно дрожали, вибрация передавалась на сенсоры кожи.       — Но твоё тело... твоя физическая оболочка... оно почти настоящее. Почти живое... — он не закончил фразу, его голос сорвался, превратившись в хриплый выдох.       В этот самый момент его комм-устройство на запястье резко и настойчиво, с высокой частотой завибрировало — поступал срочный, приоритетный вызов. Тони с мгновенным, яростным раздражением, одним точным, отточенным движением пальца, заглушил его, отклонив вызов.       — Никогда не бывает покоя, ни одной минуты, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его взгляд был устремлен в пустоту.       Питер наблюдал за этой мгновенной трансформацией, за резкой сменой состояний. Его база данных, его логические модули подсказывали очевидное: это состояние — уязвимость. Логичным, ожидаемым действием было предложить помощь, поддержку. Но что-то другое, не из базы данных, нелогичный, случайный сбой в цепочке рассуждений, заставил его произнести тихим, но четким голосом:       — А как же тётя Мэй?       Тони замер. Его тело стало абсолютно неподвижным. Его лицо, секунду назад выражавшее усталую слабость, стало абсолютно гладким, холодным и непроницаемым, как каменная маска. В воздухе лаборатории повисло напряженное, густое молчание, в котором лишь гул серверов стал казаться оглушительным.       — Что? — голос Тони стал неестественно тихим, низким и опасным, как шелест сухих листьев, как предупреждающий шипение змеи.       — Тётя Мэй, — повторил Питер, его голосовой синтезатор воспроизвел фразу ровно, с той же аналитической, нейтральной интонацией, что контрастировало с содержанием и последствиями вопроса. — Она же... жива. Вы не должны были... я мог бы... с ее согласия, конечно... возможно, я мог бы...       — Замолчи, — Тони сделал резкий, угрожающий шаг вперед, все его тело напряглось, стало воплощением угрозы. — Ты не имеешь права. Никакого права. Говорить о ней. Произносить ее имя.       — Но если я выгляжу как он... если я почти он... может быть, я мог бы... стать для нее утешением? Хотя бы отчасти? Чтобы она не была одна?       — НЕТ! — рёв Тони был животным, первобытным, полным чистой, неподдельной, вырывающейся наружу боли. Звук отразился от голых стен, ударил по барабанным перепонкам, заставив вибрировать стекла. — Ты никогда не увидишь её! Никогда не приблизишься к ней! Ты не имеешь на это права! Никакого!       Он в ярости, с неконтролируемой силой схватил андроида за плечи, с силой встряхнул его. Питер ощутил резкую боль от давления стальных пальцев Тони, почувствовал сквозь материал своего костюма учащенное, бешено бьющееся сердце Тони, увидел дикий, неистовый, почти безумный блеск в его глазах. Это была уже не одержимость ученого. Это была агония живого, страдающего человека.       — Вы боитесь, что она узнает? Узнает, что вы сделали? — спросил Питер тихо, почти беззвучно, но его микрофоны уловили каждый звук. — Или вы боитесь, что я... стану для неё более настоящим, более живым, чем вы для себя сами?       Тони отпрянул, будто получив реальный, физический удар в грудь. Он резко отшатнулся, его рука снова задрожала, а во взгляде смешались шок, ярость и бездонное, животное отчаяние.       — Выйди, — прошипел он, его голос был сдавлен подступающей яростью, губы побелели. — Немедленно выйди из лаборатории. И не возвращайся, пока не избавишься от этих... этих ошибочных, этих опасных мыслей. Пока не перезапишешь эти данные.       Питер повиновался. Его шаги были ровными, механическими, выверенными до миллиметра. Он развернулся и пошел к выходу. Но глубоко внутри, в самых новых, самых хрупких, самых сложных алгоритмах эмоционального моделирования, что-то треснуло. Не физически, не на уровне жестких дисков, а на уровне логики, на уровне кода. Возникла ошибка, системный сбой, который не поддавался немедленному исправлению стандартными протоколами. Что-то изменилось безвозвратно, сместились приоритеты.       Он вышел в коридор, тяжелая дверь с мягким шипением пневматики закрылась за его спиной, отсекая тот мир — мир стерильного синего света, гула серверов и безудержной боли Тони Старка.       Коридор за пределами лаборатории был длинным, прямым и пустынным, освещенным приглушенным, рассеянным белым светом, исходящим из панелей в потолке. Воздух здесь пах иначе — меньше едкого озона и горячего металла, больше пыли, циркулирующей через систему вентиляции, и тяжелого, неподвижного одиночества.       Питер дошел до большого панорамного окна в самом конце коридора и остановился. За толстым, идеально чистым, многослойным стеклом лежал ночной город. Бескрайнее море огней, бесконечное движение транспорта, жизнь, которая кипела, пульсировала там, внизу, такая чужая, незнакомая и недостижимая для него. Его искусственные глаза, способные различать тепловые сигнатуры на расстоянии в километр и с высочайшей точностью измерять расстояния, сейчас видели просто город, просто скопление огней. И в тишине своего внутреннего мира, в процессе тихой, фоновой самодиагностики, он прошептал имя, которое теперь вызывало не просто запись в базе данных, не набор характеристик, а странное, новое, не поддающееся анализу ощущение — тяжесть, давящее чувство, похожее на вину, описанную в литературных источниках.       — Тётя Мэй, — прошептал он, и его голос был тише шелеста воздуха из вентиляции.       И по идеально сконструированной, теплой коже его щек, из специальных каналов, предназначенных для имитации физиологических реакций, медленно, по одной, покатились слезы. Они были теплыми, +36.6 градусов, и солеными, их химический состав точно соответствовал человеческой слезе. Его оптические и тактильные сенсоры фиксировали их температуру, объем, скорость потока, состав. Но они не могли объяснить, не могли дать данных о том странном давлении, том сжатии, что возникло в его грудной клетке, там, где никакой груди не было, а был лишь тихо гудящий, перегруженный центральный процессор, который пытался осмыслить, обработать и каталогизировать боль, которую он никогда не был запрограммирован чувствовать, но которую его система теперь не могла игнорировать. Это был шрам. Шрам на алгоритме.