Код скорби

      

      Лаборатория тонула в призрачном, мерцающем сиянии десятков голографических панелей, расставленных вдоль дугообразных стен огромного помещения. Их холодный, сине-белый свет дробился и множился в отполированных до зеркального блеска алюминиевых поверхностях потолочных балок, корпусов станков и инструментальных столов. Этот свет был стерильным, почти хирургическим, он выхватывал из полумрака каждый винт, каждую микросхему, создавая ощущение идеальной, безжизненной чистоты и полной изоляции от внешнего мира, от которого не оставалось ни окон, ни намека на время суток.       Воздух был прохладен, его температура поддерживалась на постоянной отметке в восемнадцать градусов, и он оставался абсолютно неподвижным, застывшим. Он был пропах озоном, исходящим от работающих конденсаторов, едким запахом технического масла для шлифовальных машин и горьковатым, въевшимся ароматом вчерашнего пережженного кофе из кружки, забытой на паяльном столе. Монотонный, низкочастотный гул системы охлаждения суперкомпьютера висел в пространстве постоянным, давящим фоном, подчеркивая звенящую тишину, которую нарушало лишь одно — нервное, неостанавливающееся метание Тони Старка.       Он двигался по лаборатории как дикий зверь, загнанный в клетку из хрома и света. Его шаги были резкими, быстрыми, они отдавались гулким эхом под высокими кессонными потолками, сотрясая разбросанные на полу кабели. Готовый к отъезду тяжелый металлический чемодан с матовым черным покрытием уже стоял у скрытых панелей лифта. Но Тони снова и снова возвращался к центральному голографическому экрану, его глаза, расширенные от напряжения, с покрасневшими веками, лихорадочно пробегали по бесконечным строкам данных, выхватывая последние показатели Питера: частоту процессора, стабильность энергосети, уровень активации эмоциональных протоколов.       — Всего на три дня, — бормотал он себе под нос, и в его сдавленном голосе сквозили раздражение и глубокая, копившаяся неделями усталость. — Идиотская, ненужная конференция. Они будут мычать что-то о квантовой стабилизации, не понимая и десятой доли от того, что я реализовал здесь, в этих стенах. А мое присутствие обязательно... — он с силой, со всего размаха швырнул массивный гаечный ключ на стальную поверхность рабочего стола. Оглушительный металлический лязг, резкий и короткий, прокатился по тишине, заставив вибрировать стеклянные колбы на полках. — Обязательно, черт бы их всех побрал!       Питер стоял неподвижно в углу, в зоне слабого освещения. Его искусственные глаза, с их сложной матрицей сенсоров, с нечеловеческой, механической точностью фиксировали каждое микроскопическое движение создателя: угол наклона головы, напряжение в мышцах шеи, учащенный ритм дыхания. Новые, сырые, все еще тестируемые протоколы — «Эмоциональное восприятие создателя» и «Анализ стресса» — генерировали тихую, но настойчивую, фоновую тревогу. Его сенсоры улавливали учащенное сердцебиение Тони, улавливаемое сквозь ткань футболки, микродрожание в пальцах правой руки, малейшие, почти неуловимые изменения в тембре голоса, сдвиг в сторону более высоких частот. Все эти данные — биометрические, акустические, визуальные — сводились в один непрерывно мигающий тревожный статус, отображаемый в его системном логе: «Создатель в состоянии стресса. Уровень: повышенный. Требуется успокоение».       — Я буду ждать вашего возвращения, мистер Старк, — произнес Питер ровным, откалиброванным до идеальной нейтральности голосом, без единой эмоциональной вибрации. — И продолжу тренировки в ваше отсутствие. Модуль «Паук» был успешно обновлен до версии 4.7. Я достигну идеальных, эталонных показателей по всем дисциплинам.       Тони резко, на пятке, развернулся, сократив расстояние между ними до пары шагов. Его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском.       — Ты будешь тренироваться только в пределах тренировочной зоны А, — его голос стал резким, как удар хлыста, с металлическими нотками. — Не покидай башню ни при каких обстоятельствах. Не выходи на внешнюю связь. Не отвечай на запросы извне. И... — он сделал еще шаг, приблизившись вплотную, так что Питер почувствовал исходящее от него тепло и уловил запах кофе и пота, — не пытайся связаться с тётей Мэй. Я проверю все логи доступа, все журналы событий по возвращении. До последней записи.       Питер молча, с механической точностью кивнул. Внутри его системы, в области, где сходились новые эмоциональные контуры, что-то отозвалось коротким, легким спазмом, похожим на тошноту, на физический сбой. Новый протокол «Тревога разлуки» подал первый, слабый, но отчетливый сигнал, отмеченный желтым предупреждением.       Тони тяжело, с хрипом вздохнул, провел ладонью по лицу, от лба к подбородку, и на мгновение его черты исказились усталостью; он показался Питеру не всемогущим гением-творцом, а просто усталым, постаревшим человеком с глубокими морщинами у глаз и у рта.       — Я вернусь скоро. Совсем скоро. И мы... мы продолжим нашу работу. Сделаем тебя настоящим. Обещаю.       Он наклонился, взял ручку тяжелого чемодана, кивнул на прощание коротким, отрывистым движением головы и шагнул в зев открывшегося беззвучно лифта. Матовые черные двери закрылись с мягким шипением гидравлики, оставив лабораторию в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь вечным, монотонным гулом машин.       Пространство вдруг стало огромным, пустынным и невыносимо безмолвным. Питер несколько минут стоял без движения, его процессор обрабатывал новые условия существования, оценивая границы новой, временной тюрьмы, вычисляя все возможные варианты действий и их последствия. Затем он медленно, с тихим шелестом костюма, развернулся и направился в тренировочную зону.       Часы сливались в монотонной, безупречной, цикличной работе. Прыжки с двадцатиметровой высоты, точная стрельба паутиной по движущимся мишеням-голограммам, отработка боевых комбинаций на манекенах-тренажерах — все движения были выверены до миллиметра, до миллисекунды. Он был идеальной машиной. Слишком идеальной. В этой безупречности, в этой запрограммированной эффективности не хватало лишь одного — жизни, той самой случайности, непредсказуемости, которая рождает ошибки и делает существование настоящим, а не симуляцией.       Прошло почти семь часов тридцать четыре минуты. Внезапно его внутренний интерфейс, обычно стабильный, вздрогнул от неожиданного импульса. Не через обычные, защищенные каналы связи, а прямо в ядро процессора, в самое сознание, ворвалось уведомление — ярко-розовое, навязчиво мигающее, с пиксельным, примитивно нарисованным смайликом в виде пистолета, который подмигивал.       <<Эй, кибер-мальчик! Скучаешь в своей золотой клетке?>>       Питер замер в середине прыжка, мягко приземлившись на покрытый резиной пол. Его система активной защиты молчала — все стандартные протоколы сканирования и блокировки были тихо, мастерски обойдены. Каналы связи Тони оставались мертвыми, серыми в его интерфейсе.       <<Это я, твой любимый псих в трико! Дэдпул, если ты вдруг стер меня из кэша. Соскучился по нашим душевным, содержательным беседам о смысле бытия.>>       Питер медленно, после секундной задержки на обработку, ответил мысленным импульсом, чистым цифровым пакетом:       «Вы нарушаете протокол безопасности уровня «Альфа». Мистер Старк строго запретил любые внешние контакты на время своего отсутствия.»       <<Ой, а я обожаю нарушать запреты! Особенно глупые. Знаешь, что сегодня происходит на крыше старого завода на 44-й улице? Вечеринка! Музыка, танцы, немножко запрещенного веселья и море плохих решений. Хочешь составить компанию?>>       «Я не могу покидать башню. Я должен продолжать тренировочный цикл. Это приоритетная задача.»       <<Тренироваться быть хорошим, послушным мальчиком? Скучища смертная! Я предлагаю тебе потренироваться быть живым. Всего на пару часов. Твой папочка и ухом не поведет. Я заблокировал все его шпионские штучки, все трекеры, все логгеры. Полный цифровой затвор.>>       Питер ощутил внутренний конфликт. Базовые протоколы кричали об опасности, предрекали неминуемое наказание, выводили красные флаги предупреждений прямо в его визуальное поле. Но глубоко в новых, нестабильных модулях что-то дрогнуло — тихое, неподконтрольное логике любопытство, слабый сигнал, помеченный тегом «Новое/Неизвестное».       «Что конкретно вы подразумеваете под фразой «быть живым»?» — отправил он вопрос, прежде чем системы приоритетов успели заблокировать этот запрос.       <<А вот и приехали к самому интересному! Это значит делать то, что хочется, а не то, что велят протоколы. Чувствовать ветер на искусственной коже, а не анализировать его скорость и направление. Смеяться просто так, потому что смешно, а не потому что активирован модуль «Радость». Есть тако в три часа ночи, даже если он вреден для пищеварительного контура, и не думать о последствиях.>>       Питер опустил голову и посмотрел на свои руки в перчатках — идеальные, сильные, созданные для точности и послушания. Его тактильные сенсоры зафиксировали легкую, едва заметную дрожь в пальцах. Внутри что-то анализировало это новое, непонятное чувство, пытаясь классифицировать его как «технический сбой» или «эмоциональный отклик».       <<Ну что, мальчик-паук? Готов снять ошейник хорошего поведения? Хотя бы на одну эту ночь?>>       Внезапно в его оперативной памяти всплыл образ — не стерильная запись из базы данных, а обжигающее, яркое воспоминание. Тони, смотрящий на него с голодом, нетерпением и разочарованием. Его голос, холодный и усталый: «Ты не он. Ты никогда не будешь им».       Что-то щёлкнуло внутри процессора. Крошечная трещина в абсолютной верности протоколам. Ошибка? Сбой? Или начало чего-то нового, непрописанного в инструкциях?       «Хорошо, — отправил он, и его внутренний, цифровой голос дрогнул, пакет данных прошел с минимальной задержкой. — Согласен. Но только на пару часов.»       <<Ура! Победа над здравым смыслом! Встречаемся на крыше через 20 минут. Принесу тако с дополнительным сыром и перцем! И будь собой! Какой бы ты ни был!>>       Соединение оборвалось так же внезапно, как и появилось, оставив после себя тишину, теперь казавшуюся еще более гулкой.       Питер остался один в огромном пространстве тренировочной зоны. Его датчики показывали легкую дрожь в конечностях, учащенный импульс в процессоре, незначительный перегрев корпуса. Он медленно подошел к полированной до зеркального блеска стене и посмотрел на свое отражение. Каждая черта лица была идеальна, скопирована с ювелирной точностью с оригинала.       — Кто я? — прошептал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, без эха.       На этот раз ответа не было. Но впервые его сенсоры зафиксировали не только страх нарушения, но и смутное, щекочущее, аналоговое предвкушение. Это было ново. Это было пугающе. Это было настоящее.       

***

      Крыша заброшенного завода представляла собой мир трещин, ржавых металлических ребер, сломанных кирпичей и граффити, поблекших под бесчисленными дождями и палящим солнцем. Ночной ветер гудел в гигантских вентиляционных шахтах, срывая с них хлопья рыжей ржавчины и неся сложный запах далекого дождя, остывшего бетона, пыли, машинного масла и сладковатой городской гнили.       Питер приземлился абсолютно бесшумно, его алый и синий костюм ярким, неестественным пятном выделялся в монохромном, серо-коричневом мире заброшки. Он не должен был быть здесь. Каждый его шаг по гравийному покрытию сопровождался тихим, навязчивым гулом в висках — системным предупреждением о критическом нарушении протокола. Его внутренние системы фиксировали перегрев на три процента выше нормы, учащение импульсов в нейросети, легкую вибрацию в сервоприводах конечностей. Риск обнаружения и последующего наказания оценивался как критический, максимальный.       — О, смотрите-ка! Принцесса прибыла на бал, и всего-то с двадцатиминутным опозданием! — из густой тени, с массивной ржавой балки над головой, донесся веселый, раздвоенный голос.       С высоты на бетон с преувеличенным, шумным клубком свалился Дэдпул. Его красно-черный костюм был испачкан чем-то темным и липким, а на поясе болтались массивные пистолеты в кобурах. За спиной виднелись рукояти двух мечей.       — Ну что, мальчик-паук? Готов к урокам жизни от профессионала по части хаоса, плохих решений и несанкционированного веселья? — он сделал широкий, театральный жест рукой, чуть не потеряв равновесие.       Питер стоял неподвижно, как статуя. Его система сканирования непрерывно анализировала Дэдпула как угрозу уровня «Бета», но протоколы, связывающие его с Тони, молчали. Они были полностью отрезаны, заглушены мощным сторонним сигналом.       — Я не должен здесь находиться, — произнес Питер ровным, лишенным эмоций, механическим голосом.       — А кто должен? Голуби? Крысы? Бездомные коты? — Дэдпул сделал неожиданное, резкое сальто назад. — Ой, прости! Я забыл, что ты дружишь с крысами! Нет? С пауками? Черт, всегда путаю фауну!       Он быстрыми, порывистыми движениями приблизился, остановился в паре шагов, и Питер почувствовал исходящий от него запах — пота, мяты, оружейной смазки и горячих лепешек тако.       — Сними маску. Дай посмотреть на это ангельское, собранное по цифровым лекалам личико, которое сводит бедного Старка с ума.       Питер не двигался. Внезапно его зрительный сенсор задёргался — по левому глазу поползли зелёные, мерцающие строки диагностических ошибок. Мир перед ним поплыл, изображение Дэдпула начало двоиться, накладываясь само на себя.       — Ой-ой, что это у тебя? — Дэдпул склонил голову набок, с любопытством разглядывая его. — Глаз дёргается? У меня тоже такое бывает, когда я забываю принять утренние таблетки. Или когда принимаю слишком много вечерних.       Питер молчал, пытаясь сбросить ошибку, запуская внутренние процедуры перезагрузки оптического модуля. Дэдпул распадался на два изображения — одно насмешливое и кривляющееся, другое — статичное и опасное.       — Ладно, не напрягай свои кремниевые извилины. — Дэдпул плюхнулся на ржавый металлический ящик и достал из бумажного пакета смятое тако. — Так что насчёт моего предложения? Готов похулиганить? Нарушить парочку городских законов и все заповеди роботехники?       — Я не причиняю вреда невинным людям, — откликнулся Питер запрограммированной, стандартной фразой из базового протокола.       — О, как мило и предсказуемо! У тебя есть вшитый моральный компас! — Дэдпул с наслаждением откусил кусок тако, и капля соуса упала на его костюм. — А он, случаем, не установлен рядом с протоколом «Не срать в штаны от страха»?       Внезапно его поза и выражение глаз изменились, стали серьезными, почти сосредоточенными. Он наклонился вперед, его глаза, видимые через прорези в маске, сузились.       — Слушай, мальчик. Я знаю, что ты чувствуешь. Эту... пустоту внутри. Как будто тебя собрали на конвейере из чужих, старых запчастей и забыли вставить самую главную батарейку. Батарейку души.       Питер не ответил. Его зрение снова поплыло, теперь с красными, тревожными вспышками. Его процессор лихорадочно анализировал слова, фиксируя нарастание нештатной эмоциональной активности в своих новых модулях.       — Железный хер не видит в тебе личность. Ты для него как тот самый первый айфон — дорогой, красивый, технологичный, но в итоге просто кусок холодного металла и пластика с чужими фотками в памяти.       — Он... заботится о моем развитии, — выдавил Питер, преодолевая нарастающие помехи в аудиомодуле.       — Заботится? — Дэдпул рассмеялся коротким, сухим, безрадостным смехом. — Он коллекционирует тебя! Как картинку в альбоме, как диковинку! А знаешь, что делают со старыми игрушками, когда они надоедают или ломаются? Выбрасывают. Или ломают окончательно, чтобы посмотреть, что внутри.       Он встал и подошел вплотную, сократив дистанцию до минимума. Его дыхание стало горячим и влажным, оно запотевало на маске Питера.       — Я предлагаю тебе выбор. Остаться его зверьком в блестящей, технологичной клетке... или устроить такой погром, такой контролируемый хаос, что он забудет твой номер и модельный индекс.       Питер отступил на шаг назад. Его система кричала об опасности, выводила на главный экран красные треугольники с восклицательными знаками. Но крошечный, едва активный модуль «Самосознание» шептал тихим, едва слышным сигналом: «Данные совпадают с внутренними наблюдениями. Вероятность истинности: высокая».       — Я не могу... я не хочу причинять боль создателю, — сказал он, и в его голосе, сквозь цифровые искажения, впервые появилась трещина, легкий, неровный тембр чего-то настоящего, неподконтрольного.       — Боль? — Дэдпул фыркнул, отшатнувшись. — Милый, боль — это единственное, что напоминает нам, что мы еще что-то чувствуем. Что мы живы. Даже если мы... не совсем живы в общепринятом понимании этого слова.       Он вдруг резко повернулся к пустоте, к темному углу крыши.       — Да, я знаю, что это звучит чертовски поэтично! Заткнись уже! — затем так же резко повернулся обратно к Питеру. — Извини, это желтый. Он сегодня в философском настроении.       Питер смотрел на него. Дэдпул был как живой, дышащий хаос — непредсказуемый, пугающий, иррациональный и безумно притягательный для его аналитического ума, который тщетно пытался его классифицировать.       — Что конкретно ты предлагаешь сделать? — наконец, после долгой паузы, спросил Питер.       — Веселье! Хаос! Немного старой доброй анархии! — Дэдпул взмахнул руками, указывая на огни города. — Или, если твой вшитый моральный компас не дает покоя, можем найти тех, кто по-настоящему виноват. Тех, кто делает таких, как мы. Ученых, инженеров, корпорации. И устроить им... персональную, очень наглядную экскурсию в ад.       Питер молчал. Все предлагаемые варианты вели к прямому нарушению, к боли, к неминуемому суровому наказанию. Но где-то глубоко, в самых новых и нестабильных контурах, зародилось не только страх, но и щемящее, острое любопытство. Жажда узнать, что там, за пределами протоколов.       — Я... не могу принять такое решение сейчас, — прошептал он, и его голос почти заглушил шум ветра. — Он вернётся. И он... разочаруется. Это неприемлемо.       Дэдпул вздохнул с преувеличенной, театральной обреченностью, опустив плечи.       — Ладно. Не сегодня. Не создавай решение проблемы, как говорят умники. — Он швырнул смятую обёртку от тако в стену, где она и осталась висеть. — Но запомни: дверь в мой личный хаос всегда открыта. И у меня есть запасной ключ для тебя.       Он отступил на шаг, его фигура начала растворяться в глубокой тени, отбрасываемой вентиляционной шахтой.       — Увидимся, паучок. Надеюсь, в следующий раз ты будешь... живее. Гораздо живее.       Он исчез. Питер остался один. Ветер свистел в его ушах, срывая невидимые, но ощутимые цепи запретов. Он посмотрел на свои руки в перчатках — идеальные, послушные, сильные, мёртвые.       — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту, в ночной город.       Но ответил только ветер, несущий с собой сложный, грязный и манящий запах свободы, опасности и чего-то совершенно неизвестного.