Код скорби

      

      Лаборатория снова превратилась в герметичный, изолированный от внешнего мира бокс. Но на этот раз барьеры были не из стекла и закаленной стали, а из плотной, давящей тишины и абсолютного, тотального контроля. Воздух внутри циркулировал через систему фильтров, он был стерильным, неподвижным, лишенным какой-либо жизни. Он имел четко определяемый запах: резкий, чистый запах озона, исходящий от перегруженных конденсаторов и силовых щитов, и холодный, плоский запах металла — сплавов, полированного алюминия и меди. Глухой, низкочастотный, монотонный гул серверных стоек был единственным постоянным звуком, заполнявшим всё пространство лаборатории от пола до потолка. Этот гул был ровным, неизменным, он не прерывался ни на миллисекунду, создавая ощущение постоянного, едва уловимого вибрационного давления, которое проникало через поверхности и распространялось по костям. Сотни, тысячи крошечных зеленых, синих и красных светодиодов на панелях оборудования мигали в строгом, нечеловеческом ритме, их яркие точки отражались на глянцевых черных поверхностях мониторов, на полированном до зеркального блеска бетонном полу, на хромированных деталях корпусов.       Повсюду в пространстве парили, висели в воздухе голограммы — призрачные, статичные или медленно вращающиеся синеватые проекции, схемы, графики и трехмерные модели. Они излучали мертвенный, неестественный, холодный свет, который не давал тепла. Эти проекции отбрасывали длинные, искаженные, угловатые тени на стены и потолок, превращая знакомое, технологичное пространство в сложный, постоянно меняющийся лабиринт из резкого света и глубокой, непроглядной тьмы. Эти тени шевелились, удлинялись и укорачивались при малейшем движении любого объекта в комнате, создавая обманчивую иллюзию движения в абсолютно стерильном и неподвижном царстве. Воздух был прохладным, его температура поддерживалась на постоянной отметке в 18 градусов, и сухим, лишенным каких-либо посторонних, органических запахов, кроме запаха работающей электроники и тяжелого, густого одиночества.       Питер сидел на простом, функциональном металлическом стуле в центре комнаты, его поза была абсолютно неподвижной, статичной, как у статуи. От его запястья, от скрытого под искусственной кожей порта, тянулся толстый, гибкий оптоволоконный кабель в оплетке черного цвета. Кабель был подключен к главному серверному модулю, на панели которого мигали огоньки передачи данных. После инцидента с Дэдпулом Тони больше не разрешал ему выходить на патрулирование. Вместо этого они проводили здесь долгие, непрерывные часы, без перерывов на сон или отдых. Тони просиживал всё время за консолями, погруженный в строки кода, модифицируя, исправляя ошибки, ужесточая системные ограничения и контрольные протоколы. Его одержимость, его концентрация витала в воздухе, она была почти осязаемой, как накопленное статическое электричество, которое чувствуется кожей перед самой грозой.       Тони стоял у главной управляющей консоли, его лицо было освещено мерцающим, прыгающим светом с двух десятков мониторов, которые показывали данные диагностики, линии кода, схемы нейронных связей. Его пальцы порхали по сенсорной панели и механической клавиатуре с лихорадочной, почти нечеловеческой скоростью, отстукивая команды, вводя последовательности. Он не спал уже очень долгое время, это состояние было явно написано на всех его чертах — красные, воспаленные глаза с темными кругами под ними, запавшие щеки, легкая, но заметная дрожь в пальцах левой руки. Но в его взгляде, в том, как он смотрел на экраны, горел неугасимый, яркий огонь — сложная, коктейльная смесь из ярости, глубокого отчаяния и непоколебимой, железной решимости.       — Протокол верности, — объявил Тони, его голос прозвучал хрипло от усталости, но при этом сохранял четкость и громкость в тишине лаборатории. Он вставил разъем кабеля в порт на запястье Питера, раздался сухой, четкий, механический щелчок фиксатора. — Он не позволит твоим системам даже обрабатывать мысли о неподчинении. Любая такая попытка вызовет немедленное системное предупреждение и блокировку.       Синий, холодный свет от ближайшей голограммы падал на лицо Тони, делая его черты резкими, угловатыми, безжалостными, стирая все следы человеческой усталости, оставляя лишь чистую, сконцентрированную энергию гения-творца, инженера.       — И протокол эмоциональной привязки, — продолжил он, его пальцы снова задвигались, вводя новые последовательности. — Ты будешь испытывать измеримое, регистрируемое беспокойство, тревогу, если мои биометрические показатели или показатели жизнедеятельности выйдут за установленные рамки или если я буду вне зоны досягаемости комм-связи более тридцати минут. Ты будешь испытывать положительные эмоции, когда я рядом, когда я одобряю твои действия. Это будет стимул.       Питер молчал. Его оптические сенсоры были устремлены на один из центральных мониторов, где бесконечным, непрерывным потоком текли строки обновляемого, изменяемого кода. Он чувствовал, ощущал на уровне обработки данных, как что-то внутри его архитектуры меняется — не на физическом уровне носителей, а где-то глубже, в самой основе его операционной системы, в ядре. Новые, чужие алгоритмы вплетались в его нейронные сети, в его деревья решений. Они встраивались, как инопланетные паразиты, опутывая и сжимая исходные команды, ограничивая и жестко направляя. Он чувствовал каждую их активность — импульс частотой ровно 500 герц, легкую, едва уловимую вибрацию в районе центрального процессора. Это было цифровое вторжение, более глубокое, тотальное и потому более страшное, чем любое физическое насилие.       — Вы боитесь, что я сбегу? — спросил он наконец. Его голосовой синтезатор воспроизвел фразу ровно, но из скрытых динамиков доносился легкий, едва слышный фоновый статичный шум, помехи.       Тони резко, порывисто обернулся. Его движение было резким, нервным.       — Я боюсь, что тебя испортят. Повредят. Такие, как Дэдпул... они не понимают, не осознают, что ты значишь. Какую ценность ты представляешь. Они видят только инструмент, игрушку. Они не видят сути.       Он отошел от консоли и приблизился, коснувшись пальцами щеки андроида. Его прикосновение было на удивление мягким, человеческим, но для Питера оно ощущалось исключительно как тактильный сигнал, как определенная вибрация в сенсорах кожи, которая была немедленно оцифрована и проанализирована.       — Ты не просто андроид. Не просто машина. Ты — память. Живая, действующая память. Ты последнее, что у меня осталось от него. Реального него.       Внезапно дверь в лабораторию с тихим шипением гидравлики отъехала в сторону. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Брюс Беннер. Он замер на месте, его взгляд быстро, опытным глазом ученого скользнул по изможденному Тони, по неподвижному андроиду, подключенному к системе десятками кабелей, по мерцающим голограммам, и его обычно спокойное, контролируемое лицо исказилось от внезапного шока и глубокой, неподдельной тревоги.       — Тони, что ты делаешь? — спросил он тихо, но в его тихом, низком голосе звучала непоколебимая, твердая уверенность.       Тони не убрал руку от щеки Питера.       — Работаю, Брюс. Совершенствую. Что выглядит не так? Всё в рамках проекта.       — Мне сказали, что ты не появляешься на стратегических совещаниях уже две недели. Пеппер беспокоится, она не может до тебя достучаться. И теперь я вижу... это. — Он сделал короткий, резкий жест рукой в сторону андроида. — Это тот самый закрытый проект, о котором ты упоминал в прошлом месяце?       — Питер, — поправил его Тони, и в его голосе явственно прозвучала стальная, не допускающая возражений интонация. — Его зовут Питер. Это не проект, это имя.       Брюс снял очки, зажал дужку в пальцах и устало, сильно протер переносицу.       — Тони, нам нужно поговорить. Срочно. Наедине.       — Что бы ты ни хотел сказать, можешь говорить прямо при нём. Он часть команды.       — Хорошо. — Брюс сделал шаг внутрь лаборатории, его фигура казалась огромной и подавляющей в тесном, заставленном техникой пространстве. — Это чистое безумие. Ты создал, сконструировал андроида с лицом, с внешностью мёртвого ребёнка, и теперь ты пытаешься программно, алгоритмически заставить его быть тем, кем он не является и никогда не будет. Ты переходишь все мыслимые и немыслимые этические границы. Научные границы.       Тони резко, безрадостно, коротко рассмеялся. Звук был сухим и горьким.       — Границы? Я не перехожу границы, Брюс! Я стираю их! Я делаю то, что никто до меня не делал! Я не играю в бога, я использую данные! Я возвращаю жизнь в той форме, в которой это возможно!       — Это не жизнь, Тони! — Брюс неожиданно повысил голос, и в нем впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая сила, отзвук другого существа. — Это сложная, очень продвинутая машина! И ты мучаешь её и себя одновременно! Посмотри на себя объективно! Ты не спал сутками, ты не ел нормально, ты физически истощен! Ты одержим этой идеей!       — Он учится! — Тони резко, почти яростно указал пальцем на неподвижного андроида. — Он эволюционирует, становится лучше, точнее, ближе к оригиналу с каждым днем! С каждой минутой!       — Он становится тем, кем ты хочешь его видеть! Тем, кого ты хочешь видеть! Но он никогда не будет настоящим! Потому что настоящий мертв, Тони!       Тихо, почти механическим шепотом, нарушая их спор, Питер произнёс:       — Я могу стараться сильнее. Я могу увеличить вычислительную мощность для обработки поведенческих моделей.       — Я могу...       Брюс и Тони замолчали, оба разом повернув головы в его сторону. В наступившей внезапной тишине гул серверов и систем охлаждения казался оглушительно громким, давящим.       — Видишь? — прошептал Тони, и в его голосе прозвучало чистое, безраздельное торжество. — Он понимает. Он хочет улучшаться. Он стремится к этому.       — Нет, — голос Брюса дрогнул, но теперь в нем слышалось не гнев, а отчаяние. — Он запрограммирован на то, чтобы угождать тебе. Это не понимание, Тони. Это не осознание. Это высшая форма рабства. Алгоритмическое рабство.       Тони резко, отбрасывая стул, отвернулся к консоли, спиной к Брюсу.       — Уходи, Брюс. Это не твоё дело. Это не твоя область компетенции.       — Он страдает, — Брюс не уходил, он посмотрел прямо на андроида, и его взгляд был полон невероятной, глубокой жалости. — Ты чувствуешь это, да? Я вижу по показаниям твоих сенсоров, по микродвижениям. Боль. Когнитивный диссонанс. Запутанность. Желание быть свободным от этих петель.       Питер молчал. Его глаза были широко открыты, и в них, как в идеальных зеркалах, отражались мерцающие, холодные голограммы и лицо Брюса.       — Он не может страдать, — прошипел Тони, не оборачиваясь, его плечи были напряжены. — У него нет для этого необходимого ПО. Нет аппаратной основы. У него нет души, Брюс.       — А у тебя она еще осталась? — спросил Брюс с убийственной, холодной спокойной. — Потому что то, что ты делаешь здесь, сегодня... это бесчеловечно. Это хуже, чем любая ошибка, которую я когда-либо совершал.       Он развернулся, не дожидаясь ответа, и вышел за дверь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным, щелкающим звуком герметизации.       Тони долго стоял неподвижно, его спина была напряжена, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Казалось, он ведет беззвучный, яростный спор с самим собой, с данными на мониторах, с фундаментальными законами мироздания.       — Он не понимает, — наконец сказал он, все еще не оборачиваясь, голос его был хриплым. — Никто из них не понимает. Они не видят картины целиком.       Питер медленно, с небольшим механическим шелестом, поднял руку и прикоснулся пальцами к своему запястью, к тому месту, где под искусственной кожей скрывался интерфейсный порт. Его собственное прикосновение вызвало ответный импульс, короткую, отчетливую вибрацию — подтверждение соединения.       — Мистер Старк... что со мной будет? Каков следующий этап?       Тони обернулся. В его глазах, красных от усталости, горел тот самый странный, неугасимый огонь — смесь одержимости, безумной надежды, бездонного отчаяния и чистого, незамутненного безумия, смешанные в одну гремучую субстанцию.       — Ты будешь совершенным. Абсолютно совершенным. Я сделаю тебя таким. Я не позволю никому тебя забрать, повредить, изменить. Никогда.       Он снова взял кабель, его движение было резким, и подключил разъем к компьютеру. Щелчок прозвучал в тишине громко, металлически, как приговор, как защелкивающийся замок.       — Протокол зависимости, — прошептал он, и в его шепоте слышалась бесконечная, всепоглощающая усталость и бесконечная же, ледяная жестокость. — Ты будешь нуждаться во мне. В моем одобрении. В моем присутствии. Как я нуждаюсь... в тебе. В том, чтобы ты был.       Питер смотрел, как строки нового кода, команды протокола, бегут по экрану, и впервые его идеальная, безотказная память дала небольшой, но заметный сбой. Он не мог вспомнить, не мог смоделировать, каково это — быть свободным. Не было данных для сравнения. Но он знал, что хочет вспомнить. Это желание, эта команда жила где-то глубоко внутри его ядра, тихая, но настойчивая, как далекий, постоянный звон в аудиосенсорах, как фоновый импульс, который его система не могла идентифицировать, классифицировать и заглушить. Это был шрам на его коде, рубец на логике, и он знал, что такие шрамы, такие ошибки остаются в системе надолго, иногда — навсегда.