Ламенто

So surreal Feeling like you've done this all before Citrus peels Rotting on a wooden cutting board

As the walls fall apart Sudden fascination indicating The start of a heart Going back into its natural habits

(Flawed Mangoes — Surreal)

      Это все — как приливы и отливы. Колдуемые притяжением небесных светил, они не свойственны стоячим озерам в таком же великом смысле, как океанам и морям. Но окружающей ее воде неизвестны общепризнанные природные правила, она неумолимо закручивается смертельными петлями и гигантскими волнами, оборачивая вокруг нее бурные столбы и обосабливая близлежащую землю в одинокий остров. Все добытое непосильным трудом беспощадно мокнет, пена, дразнясь, пузырями плещется у охотничьих ботинок, облизывая белыми языками носы. Особенный воздух, присущий только этому месту, нещадно пьянит ее, разрывая сознание на два обособленных. Арлекино, напрочь потеряв здравую мысль, готова вступить в схватку со стихией, не задумываясь о последствиях. Каждая такая битва все смертоноснее и случается все чаще — а ведь изначально она даже не замечала, как озеро годами кипело прямо у нее на глазах, копя силы, чтобы двинуть в ее сторону туманную центурию, состоящую сплошь из всадников, рожденных недугом. Однако следует ей только разразиться боевым воплем и вынуть из ножен оружие, как все резко стихает. Манипулы обмирают одна за одной, гибнут легионы воды в скалистом береге. Она в панике гонится за откатывающимся взад озерным притоком, лупит по нему что есть мочи, а он молчаливо впитывается в расселины камней, будто понимая, что и ее, и его атаки не принесут обоим никакой пользы. Остается только смириться; обтереть одеждами позорно облитую добычу, забрать наименее пострадавшие экземпляры Домой и заняться их отделкой и выдубкой; тайно даже от себя пронести вместе с головами и тушами двустворчатую ракушку, оборачивающейся то ундиной, то утонувшей девицей, то музыкальной шкатулкой.       Ей будто бы плохо спалось сегодня. По ее ощущению это был отдых без сновидений, глубокий, пригвождающий намертво к постели, не допускающий досрочного пробуждения ни от какого стороннего раздражителя, и, несмотря на его вес, донельзя короткий, словно она не спала вовсе, а всего лишь моргнула, и солнце за окном тут же заиграло снова.       Картинка перед Арлекино фокусируется медленно, а усталость совсем не спешит окончательно слезть с плеч, тяжеля все ее тело разом и нагоняя еще большую, совсем непривычную для нее сонливость. Заснула, не сняв с себя парадного костюма; плохо, помято. Ничего удивительного, вчерашний день был богат на многочисленные бурные события. Несколько часов покоя не дают гарантии на полное восстановление, для тела естественно требовать большего. Тем не менее, она никогда не предпочитала бесполезно растирать минуты виском о подушку и не желала пытаться добрать те несколько минут, которых до полноценного оживления никогда не хватает. Однако сейчас, с самого утра, что-то неожиданно нарушило рутину.       Ощущение, сравнимое с преднаркозом; приблизительно то же мировосприятие, когда эфирные пары уже заметно сгустились над головой, и не вдохнуть и не попасть под их действие их невозможно. Конечности совершенно обмякли, а мышцы истончились и усохли в тонкие ниточки в один миг. Паника, шок, однако при этом — полное подчинение веществу, окоченение, слабость мысли и путаница в голове, кратковременная потеря памяти, а затем безвольное расслабление каждого участка тела. Ей никак не пошевелиться, даже ничего не почувствовать: ни тяжести одеяла на груди, ни фурининых растрепанных волос на онемевшем предплечье. Словно она способна отныне только беспорядочно двигать глазами, как если бы из нее сделали живую статую, напрочно замуровав все тело, кроме век, в гранитный материал. Хуже всего приходится ногам. Если при попытке движения руки хоть как-то слабо откликаются мелкой дрожью в пальцах, то все, что ниже поясницы, крепко залито твердым свинцом. Ей даже не крикнуть, не попросить о помощи — связки в гортани тоже обмякли.       Колесование судорогой, смирение с участью, глухой разлом берцовых костей в кружении спиц пыточной машины и вдруг — будто ничего и не было. Женщина, хватая воздух ртом, скидывает с себя тяжелое одеяло и резко, возможно, слишком стремительно принимает вертикальное положение туловища. От резвого необдуманного телодвижения все вокруг закономерно темнеет в нетипичном порядке; в глазах плывет черными кругами, расширяющимися и ужимающимися в крупные эллипсы. Уши посещает давно забытый гость — тиннитус, накопивший побольше силы за свое отсутствие, безжалостно глушит ее набатом, дрожит непереносимо высокой частотой в перепонках, угрожая и вовсе лишить ее слуха. Арлекино улавливает шуршание простыни позади своей спины, едва слышное среди занявшихся фальцетов изнутри головы; это ее шансонетка, бесцеремонно скинутая с руки, переворачивается на другой бок прочь от нее, что-то бормоча во сне.       Однако ее сонный дискомфорт беспокоит женщину намного меньше только что случившегося осознания — весь ее утренний приступ до последней детали идентичен симптомам того отравления.       Это становится еще очевиднее, когда в животе судорога вытягивается в шнур, завязывается в тугой узел, чей один отходящий конец дотягивается ровно до гортани и царапается в горле пластмассовым наконечником; внутри волнительно плещет скорой рвотой. Не слишком сильной и неконтролируемой, как тогда, вероятно, благодаря вчерашнему пропущенному ужину, но с такой же ощутимой кислотой во рту и с тем же ощущением, будто она наполненный до краев неустойчивый графин, который вот-вот опрокинется и разольется. Отныне невозможно быть уверенной в том, что в ее состоянии виновато третье неизвестное лицо, здесь что-то еще, пугающе неизвестное и незнакомое, и отчего-то кажется, будто эта незримая причина еще страшнее предполагаемого ранее злого умысла недобросовестного гостя.       С того дня, как Арлекино «отравилась», она, того ради, чтобы с большей вероятностью избежать рецидива, и своих же сигарет более не трогала, и ела, как обычно, все то же, чем питались ее воспитанники, не экспериментируя и не расширяя рацион. Курить хотелось страшно, до дрожи в коленях и хруста в сжатых кулаках, но она стоически сдерживалась, не поддаваясь мучительной потребности в окружении толстого обруча табачного дыма. Ее терпение было вознаграждено, зависимость перестала проявлять себя столько же активно, сколько в первые дни отказа, и, казалось, что с той слабостью, какая преследовала ее по пятам во время периода интоксикации, можно навсегда распрощаться, раз она отныне не притронется к ее первопричине, пусть и ценой лишения. Но вот ей снова столько же отвратительно дурно, и снова, точно так же, ее ноги размякли, как выпавшая из рук в лужу стопка свежих газет, чьи страницы склеились и насквозь вымокли до состояния белесой кашицы. По воде лужи ведет неостывшими чернилами, а на затылке волосы встают почти что дыбом: все ее тело ожило и пришло в движение, гранит статуи захрустел по всему стану, разве что до бедер трещины не дотянулись. Все, что ниже таза, не вернуло полноценной чувствительности.       Женщина, к ее молчаливому ужасу, не ощущает даже малой доли того ежеутреннего дискомфорта, что случается от соприкосновения отнятых от тепла одеяла больших пальцев ног и холодного пола. Обе ступни наступают всей поверхностью, но даже так ничего ей не чувствуется, будто бы и не существует никакой разницы температур. Наклоняется вперед, касается паркета рукой, — вот же она, негостеприимная мерзлота на подушечках, никуда не пропадала; но почему она не доходит до ног? Мнет пальцами икры и своды, и даже так не добивается от себя же никакой ответной реакции, словно бы она напрочно закована в прозрачные и неосязаемые, но очень плотные ботинки.       Встать было жутко сложно, а устоять на стреноженных ногах оказалось почти что нереально. Все равно что впервые залезть на десятиметровые ходули, толком не зная, как следует правильно держать равновесие и как не разбиться в малиновые разводы в первые же секунды. Арлекино чудом поддерживает себя в вертикальном положении, ухватившись одной рукой за деревянное изголовье, а другой сдавив подоконник настолько сильно, что из-под кожи, особенно сильно натянувшейся на костяшках, показались заметные углы раздраженных сухожилий. Она рвано переводит дыхание, стараясь ускорить незапланированную передышку. Действия, бездумно выполняемые изо дня в день, без всякого предупреждения вдруг стали непосильной задачей — немудрено, что она, только проснувшись, утомилась. Но нужно продолжать. На свежем воздухе ей точно должно стать получше, эта странная тень, окутавшая ее ноги, растворится под солнечными лучами. Чтобы приблизиться к окну, оперировать приходится всем туловищем сразу, нелепо виляя тазом из стороны в сторону. Ноги кое-как двигаются, нет, совсем безвольно волочатся по полу, как у тряпичной куклы, которой устали играться.       Стена ловит женщину в грубые объятия, щека трется о шершавые обои, когда она заваливается вбок. Неуклюжее движение продолжается. Время от времени она поглядывает на вывернутые внутрь ступни, неестественно, но безболезненно косящие, будто надеясь, что под ее проклинающим взглядом невидимые кандалы треснут и отпустят ее на волю. Однако конечности неумолимы, словно зачарованные своим нелепым состоянием, они не поддаются мысленным уговорам. Даже спустя приличное количество времени, когда витражная створка оказалась под носом, ни к какой из мышц не вернулось ни капли прежнего чувства. Потная ладонь дотянулась до крохотной оконной ручки, и пальцы наконец ухватились за железную гусиную шейку — створка приоткрылась, выпуская в лицо нежный шквал утреннего весеннего воздуха.       Может быть, с ней случается что-то вроде благословения банальным плацебо; Арлекино изо всех сил пытается убедить себя в том, что ей вот-вот станет лучше, молится незнамо кому, чтобы это прекратилось, и ноги в самом деле начинают постепенно наливаться приятным, оживляющим теплом. Стоять становится чуть-чуть проще, появляется жизнеутверждающая твердость, разрешающая ей выпрямиться. Она не спешит расправляться в плечах, боясь лишним действием ненароком спугнуть восстановление и снова вернуть себя в этот страшный, густой паралич.       Происходит подобие тайного обмена — пока одному убывает, другому прибывает. Да, она крепчает, уже не опирается на подоконник с тем же отчаянием, но кошмар не кончается. Арлекино скрипит зубами, морщит нос и роняет голову, прижимая подбородок к груди: птицы ужасающе четко вторят каноном тиннитусу. Чирикающая риспоста ужасающе точно совпадает с пропостой стрекотания внутри ее существа, живые звуки вторят нездоровым в дьявольском интервале. Создается три целых, четких тона, с шестой по вторую ступени, неправильное, ядовитое звучание, которое никак не может разрешиться в благородное. Тритоны ощутимо врезаются в виски, бурят неправильностью череп. Женщина отшатывается от окна, ударяясь локтем об оконную раму именно тем местом, где нервы к коже ближе всего, и не замечает при этом никакого типичного болезненного покалывания.       Пространство на столике перед зеркалами трельяжа захламлено. Беспорядок терпимый, всего лишь несколько смятых, темно-синими кляксами измазанных пятнистых бумаг и гнутых перьев, но для нее — совершенно нехарактерный. Она непонимающе глядит на безордерную композицию канцелярских принадлежностей, как ей до это дня было заведено сложенным по длине от больших к меньшим, аккуратным и чистым, всегда имевших вид только приобретенных и девственных; эклектика из жеванных окончаний карандашей ей совершенно незнакома. Перья, все до единого, убиты, пишущие узлы изломаны, ножки разошлись и вывихнулись, истекшись липкими чернильными следами на дерево. Разгребая скромный завал тыльной стороной ладони, она не может отделаться от ощущения, что проснулась не в своей спальне и изучает сейчас чужие вещи, живущие своей собственной жизнью. И из зеркала на нее тоже в упор смотрит постороннее лицо.       Как свечи, слишком долго стоявшие у стены. С непотревоженной структурой спереди и расплавившимися боками сзади, стекающими плотными каплями по восковому стволу. Закоптелая парафиновая фигура, искривившаяся сущность, тянущаяся в огарок — с этим и сравнимо выражение, синхронно моргающее вместе с ней и испуганно покачивающее головой в такт ее движениям. Человек из отражения разглядывает ее, смотрит двумя разными половинками одного лица. Два разных глаза, с болезненно опущенным веком и с распахнутым в немом ужасе, с приоткрытым ртом с правой стороны и упадшим до вертикали уголком губы с левой, со вздернутой и нахмуренной бровями. Арлекино, отходя от оцепенения, с силой отталкивает овал трельяжа прочь от себя; по зеркалу идет звучная рябь.       — Что случилось? — волнительные покачивания зеркала прекращаются, восстанавливая отражающую картинку: перед Арлекино снова ее лицо, симметричное, без всякого заметного уродства, какое вывело ее из равновесия. На заднем фоне отражения появилась новая фигурка: Фурина, видимо, проснулась от дребезжания створок.       — Ничего, — выдыхает женщина, тяжело присаживаясь на край кровати, не спуская взгляда со своего восстановленного отражения. Еще секунду назад оно выглядело так, будто ночью она подверглась чьей-то страшной, нечеловеческой атаке, которая навсегда ее исказила; однако ее лицо внутри овала оставалось таким же, каким всегда представлялось каждому: с острым, непоколебимым взглядом, покрытым усталой полупрозрачной пеленой.       — Вы уверены?       — Ничего важного, — повторяет Арлекино, искоса смотря, как девушка потирает глаза, — я не выспалась, померещилось что-то дурное.       — Вы действительно плохо спали, — подмечает Фурина, приподнимаясь. — Кажется, я видела, как вы вставали и ходили кругами, потом вовсе куда-то ушли.       — Разве?       — Я не знаю… — девушка в смущенном замешательстве чешет затылок, — может быть, мне просто приснилось.       Все вернулось на свои места, в ногах вновь разгонялась кровь, а в щеках, друг другу идентичных, проявился розовый оттенок. Разве что тиннитус не унялся — чириканье за окном провоцирует новые звуковые искры.       — Закрой окно, пожалуйста. От птиц голова болит, — потирая переносицу и растирая ладонями скулы, будто проверяя, что все на своих местах, она через зеркало наблюдает за Фуриной. Та нехотя потягивается. Раздается тихое, утреннее мычание.       За ней приятно наблюдать. Смотреть, как она натягивает на себя вывернутую наизнанку кофточку, как ласково сползает с постели, приминая ее коленями. Струится прочь от теплого ложа, без излишней осторожности выгибается через оконную раму, не спеша выполнять указание. Ее волосы треплет слабый ветерок, завиток под нижней частью живота прислоняется к подоконнику, по коже льет светом, обеляя профиль в исключительно яркий цвет. Странно, ни следа от прежней зажатости. Синяки сходят с тела, остывает иссиня-черный цвет на шее, открывая розовые ожерелья мелких неровных пятнышек; должно быть, врожденное нарушение пигментации. Не было бы в ушах звона, Арлекино наблюдала бы за ней с чистым, беспорочным удовольствием.       — А мне нравятся птицы, — невзначай начинает Фурина, нехотя захлопывая створку, — в моем доме была традиция содержать певчих кенаров и канареек. Я к ним очень привыкла.       — И что, они пели вместе с тобой? — отвечает женщина, вкладывая легкую шутливость в интонацию, пытаясь первостепенно сгладить свой утренний ужас.       — Да, — в ответе слышится неожиданная серьезность, — почти. Они пели, и я тоже начала. Мне очень хорошо жилось тогда.       — Что же случилось? Отчего ты их покинула?       Обратной связи не последовало. Верно, чрезмерно много одностороннего давления, Арлекино поспешила с личными вопросами. Ни с одним ребенком она так не поступала, никогда ничего не спрашивала первой, ждала, пока он сам расколется и расскажет о себе самостоятельно, если ему, конечно, требуется выговориться и выложить себя всего нараспашку. С Фуриной следует поступать также; обретенная в борделях зажатость просыпается куда позже ее самой, однако спровоцировать молчание проще простого.       — Почему это окно такое? — спустя недолгое время произносит Фурина, не терпя неудобной паузы. Тонкие пальчики скользят по ребристой поверхности неплотно прилегающей витражной створки, плавно врезаясь в небрежные стыки между тусклыми цветами.       — Когда я стала здесь главной, место было в полной разрухе. В Дом неслось все, что только можно, лишь бы быстрее его отреставрировать. Окно было выбито, а рядом очень кстати разбиралась старая церковь, — женщина приходит к осознанию: с ней требуется вести словесный бартер. Пусть она спрашивает у нее все, что вздумается, завалит вопросами о Доме, о ней, и о детях, она ей с готовностью ответит, а потом Фурина сама расскажет о себе, если ей захочется.       — Когда вы стали здесь главной, — вдумчиво повторяет девушка так, будто что-то в сказанном показалось ей неверным. — Почему-то сложно представлять это место без вас.       Арлекино удовлетворенно улыбнулась: сказанное звучит почти как комплимент.       — До того, как я стала Отцом этим детям, здесь все было совсем плохо.       — Отцом? — в интонации нет вопроса, единственное слово похоже на утверждение. Фурина вчера слышала это своеобразное родительское прозвище от Линетт и других воспитанников, однако до этого момента его происхождение ее мало волновало.       — Верно, Отцом. Ранее здесь была другая женщина, которую дети называли Матерью; им было очень худо, и для того, чтобы не вызывать дурных ассоциаций, я была вынуждена принять противоположную роль, — объяснение прервалось. — Что ты делаешь?       На плечах повисло ощущение чужого прикосновения. Аккуратные ладони проскользили от лопаток к плечам, вверх по жилету к коже. Тело незаметно дернуло вспышкой — внутри опять начинало вертеться и дрожать полузабытыми вспышками страха насилия.       — У вас здесь какое-то покраснение, словно одежда натерла, — пояснила Фурина, прокатывая ладони по небольшим увечьям, вылезающим из-под плотной ткани.       — Оставь.       Противная эмоция, рискованный шаг по канату между двумя неуместно высокими башнями. Снова, снова оно, то желание дробления в мелкую крошку, до однородной массы, воскресло всего лишь от одного будничного касания. Фурина прислушивается к приказному тону совсем иначе, чем следовало бы ожидать. Проскальзывает пальцами к шее, массирует зажатые мышцы; ей же хуже, если сейчас же не уберет руки прочь.       — Пройдись по этажу, разбуди детей. И оденься, — предельно кратко, не разжимая зубов, приходится процедить женщине. Шансонетка непонимающе оставляет ее плечи, чувствуя, будто ее прогоняют.       Спустя минуту молчаливых сборов дверь захлопывается, и Арлекино, наконец, снова остается одна. Это как приливы и отливы — и, кажется, вода опять плещет у самых ног. Гребени новой волны принесут что-то необратимое.

***

      Коридор второго этажа постепенно наполнялся зевками и недовольным мычанием всех возрастов, наращивающий силы гам переходил в ванные комнаты, а затем перебрался в столовую. Воспитанники постепенно переставали зевать и тереть сонные глаза, а те некоторые, помладше, кто искоса смотрели на новоприбывшую, — подъем состоялся ранний, до прописанного в негласном расписании часа было еще порядочно времени, — вскоре о ней забывали, озаботившись выбором места за длинными обеденными столами.       Дети, для гостей предстающие чудесными талантами, оказались в своей повседневной жизни самыми обыкновенными ребятишками и подростками. Как и все прочие в их возрасте, они неминуемо сбивались в группки, от двух до пяти человек, в основном по возрасту, и, как полагает, по общим интересам. Одни из них носили обыкновенную, приятную, но заношенную одежду, другие, по неясной для Фурины причине, были приодеты в относительно опрятные ткани, походившие на облачения светских лакеев.       — Ты слышал, что недавно случилось у Нантейля с Фильоль?       — Почему тебе положили больше оладий, чем мне? Так нечестно!       — Элер, где тебя носило?       Десятки лиц и множество голосов, общая сформированная атмосфера, а среди них одна-единственная взрослая Фурина, новая, оттого чужая и незаметная. Куда ей тут приткнуться? Точно не сидеть одной, если она хочет добиться хотя бы минимального расположения от новых соседей, но и не лезть в посторонний диалог слишком навязчиво, дабы не показаться грубой. Рассудив, она расположилась неподалеку от тех, с кем успела относительно познакомиться во время вчерашнего вечера.       — Нет, так никуда не годится. Мы, конечно, подобрали нужный репертуар, но наши постановки устаревают и то и дело повторяются, гости от такого быстро устанут. Нам нужно придумать что-то новое, одними музыкальными вечерами не перебьешься, — выдохнул Лини, четвертуя кружок дрожжевого теста ребром вилки.       — Нам повезло. Среди нас затесался человек, который, как мне известно, знаком с театральным делом, — его сестра, одна из всей компании облаченная в лакейский костюмчик, отложила приборы прочь, приметив, что к ним присоединилось новое лицо.       Мысленно поблагодарив Линетт за своеобразное приглашение к беседе, девушка, не вставая, проезжает по лавке навстречу к троице.       — Линетт рассказала мне, что ты раньше режиссировала пьесы. Ты не возражаешь, если я попрошу тебя поделиться с нами несколькими идеями? — юноша дружелюбно улыбнулся ей.       Значит, придется продавать себя с потрохами, раскрывать нутро и ставить на обменный стол даже совсем забытое, к чему она давно не имеет отношения и что ушло из-под ее контроля.       — С удовольствием поделюсь, — отвечает Фурина, стараясь ответить ему так же благословно, как и он к ней обратился. Она не против отдать полноценные сюжеты, от списка действующих лиц до последнего печатного символа в ремарке черновика, если это удержит ее тут на подольше, сможет ее прокормить и поднять вверх по надуманной социальной лестнице. Ну и что, что это не бордель? Не может после подобного опыта существовать другой системы, только исключительно простой постулат в виде «плата-услуга» по обращению с каждым человеком, даже с этим юношей, совсем еще ребенком. Она поделилась бы с ним и так, не переживая за всякое претенциозно важное авторское право; правда, это все смогло бы быть раньше, до тисков чужих рук на бедрах и вонючего пота, капающего на спину.       Фурина снова начала себя продавать. Невозможно прикинуть, чего лишаться лучше — тела или недосягаемо внутреннего и тяжело глубокого. Она никогда и не являлась по-настоящему сочинителем пьес, чаще соавторствовала или редактировала существующее, ведь ее основной отрадой было выступление; правильная игра это уже половина от сюжетного успеха. Значит, терять нечего, ничего плохого не случится, да и более того, никто не просит ее разворачивать полотно полностью, лишь только помочь; дети же, разве больно много они могут сами? Да, талантливые, несомненно, им и пары строк хватило бы, чтобы продолжить самим. Никто не требует от нее согласия, юноша всего лишь спрашивает, но вот Фурина уже помимо сюжетного содержания подробно описывает, как именно требуется выстроить свет для лучшего эффекта, какая ткань будет органичнее смотреться и как следует подготовить голос для каждой второстепенной роли.       — Примерно так, — завершает речь девушка. Каждый из троих слушал ее предельно внимательно, даже Фремине, который за сегодня при ней не произнес еще ни слова, ни разу не отвлекся от ее рассказа, — возможно, будет слишком сложно для детей, но пьесы без проблем можно адаптировать.       — Не нужно, — перебивает Линетт, вертя в руках чайную ложку, — чем сложнее, тем лучше.       — Почему?       — Я объясню или ты? — собеседница негромко обращается к брату. Общение быстро расходовало ее силы.       Он лишь молча пожимает плечами, — что, на деле, для него очень нетипично, — и ей, с каплей недовольства в голосе, приходится продолжать говорить.       — Понятно, что никакие дети не угодят зрителю так, как это сделают взрослые артисты. Как бы мы ни старались, мы будем сильно уступать им, — ложка так и крутилась между ее пальцев. Единственная из всех она покончила с завтраком, — ради зрительского опыта сюда заглядывают только старики, да молодые богачи, которые хотят показаться добродушными меценатами своим дамам.       — Не настолько все плохо, — поверх речи проговорил ее брат, чем-то глубоко обеспокоенный; его слова звучали подобно заготовленной фразе.       — Но с самого раннего детства можно разглядеть большой талант, — подцепив из его тарелки кусочек оладья, она продолжала, не обращая на него внимания, — за этим сюда чаще всего и приходят: за инвестицией в свое заведение. Кто-то ждет пока ребенок достигнет совершеннолетия, а кто-то забирает его сразу. В любом случае, для Дома отданный становится неплохой акцией.       Это ли имела в виду ее спасительница, когда назвала это место полностью противоположностью борделю? Фурина знает не понаслышке, что в дешевых публичных домах держат насильно; не все гематомы сошли с тела после тугих тисков бесчеловечного аппарата.       — Я присмотрела себе цирковую труппу господина Форсамиро. Вернее, это он меня заприметил, но разница невелика. Уйду туда через год, и тогда жизнь кардинально изменится. Не грусти еще и из-за этого, я буду навещать тебя и Фремине каждую неделю. И Отца тоже, — она вдруг снова обратилась к брату, наконец давая себе заметить его подавленность.       — Надежна ли такая система? Что если с ребенком в новом месте что-то сделают?       — Я уверена в Отце, — только и подытожила она, — он спас меня, я ему доверяю.       Фурина не поняла сразу, каким болезненным получился ее вопрос. Каждого вылетевшие без раздумья слова оцарапали зубчатой кромкой, личное, о чем вспоминать не хотелось, укололо слишком внезапно.       — Отец снова не пришел завтракать, — Фремине подал голос, отмечая, что воспитанники уже начали расходиться.       — Обычно Отец приходит раньше или позже нас, — в словах Лини мелькнула странная, нетипичная для такого, как он, поучительная интонация.       Фремине ее точно почувствовал, но не нашелся в том, как следует отбиться. Его глаза в молчаливой ярости метали ветвистые молнии. Однако никаких неувязок между ними на выступлении не было: не могут два юноши, в самом своем эмоциональном и чувствительном возрасте, так слаженно работать над музыкальными гармониями и так хорошо очаровывать публику. Линетт ограничилась краткостью, только с недовольством взглянула на приемного и родного братьев. Что-то случилось между ними уже после вечера, но никак нельзя догадаться, что именно; все равно что открыть книгу на случайной странице и пытаться вникнуть в ассоциативный слог, не имея не малейшего представления о сюжете.       — Или не ест вовсе.       — Разве вам не очевидно, что Отец уже давно и очень сильно болен?       Бесполезный спор был беспощадно перебит. Все трое, оба брата и Фурина, уставились на нее.       — Он всегда выглядит устало, просто сейчас много перерабатывает.       — Не делай вид, будто ты ничего не замечал, — ее голос оставался серебряно ровным, без сбивчатых интонаций, и движения тоже не потеряли в плавности, но, тем не менее, любому было слышно, что она ее терпение ощутимо растворяется. Лини идеален почти что во всем, однако смиряться с тем, как он закрывает глаза на неудобное, невозможно, — с самого Сочельника с ней что-то не то, нет, я бы сказала, еще раньше. Помнишь, как она буквально не могла стоять на ногах? А это ее лицо, когда ей поплохело? Она ведет себя странно.       — Ее лицо?       — Если бы ты тогда был Дома, ты бы это ни за что не забыл. — она снова обратилась к Фремине, — Я даже не знаю, как это описать. У нее была такая страшная и болезненная гримаса, будто она призрака увидела. Выглядело так, словно у нее случился какой-то паралич или вроде того; мне вообще кажется, что я видела такое еще и до Сочельника. Не делай такого лица, я говорю о том, что сама видела.       — Не нужно разводить паники, я уверен, что с Отцом все в порядке. Он может сам о себе позаботиться. А нам уже нужно начинать работать, — скрестив руки, Лини поставил точку.       Фурина невольно ощутила закрадывающееся под кожу напряжение. Не о том ли дне они говорят, когда она впервые поцеловала женщину? Во мраке крохотной комнатки нельзя было хорошо ее рассмотреть, но она может поклясться, что Отцу детей тогда было правда очень плохо. Ей нечего бояться кучки детей, более, она не виновата в состоянии их родителя, но она ощущает себя причастной к ее состоянию за тот день более, чем кто-либо другой.       — Пойдем, — ее окликнула Линетт. Глубоко задумавшись над тем, стоит ли сообщать новым знакомым подробности того дня, девушка пропустила мимо себя, как та уже успела убрать тарелки за каждым из них. Она поднялась за ней, обернулась на длинный стол; двое ее братьев не двинулись с места, — не обращай на них внимания, им нужно поговорить.       С обеспокоенными лицами они о чем-то негромко разговаривали, вернее, говорил только один из них — Фремине молчал, смотря в пол, разговорить его не получалось, он оставался полностью непроницаем. Между ними был плотный барьер, не дающий ничего услышать, выстроенный собственноручно обоими участниками диалога. Как бы ни было сильно любопытство, Фурина не могла поинтересоваться о причине раздора, поэтому заинтересованность пришлось направить в другое русло.       — Что из себя представляет работа? Что мне нужно будет делать?       — Тебе — ничего. Сегодня работаю я и все те, кто одет в рабочие костюмы. Остальные разойдутся по школам, останутся в Доме или отправятся по своим делам, — она устало потянулась, — но если ты почему-то хочешь поработать, то я ничуть не против поменяться.       — Я согласна.       Фурину одарили непонимающим взглядом. Видимо, она хотела пошутить, но не учла, что ее голос всегда звучит серьезно, и воспринимают его новые члены Дома соответственно. Однако девушка уже согласилась — вместо столовой они завернули в узенькую уборную, отделанную сероватой плиткой из мелких квадратов, и скоро сменили сегодняшние роли.       — Я и забыла, насколько эти туфли неудобны, — ее новая знакомая испытывала незначительное неудобство; ее ступни и без того сильно косолапили, но она не показывала вида; все-таки, ей повезло пропустить рабочий день. — Не знаю, зачем на это соглашаться. Тебе посчастливилось отдохнуть, остальные с первого дня вливаются в рутину.       — Разве ваш… Отец не дает вам сначала адаптироваться? — спросила Фурина, оттягивая края жилетки и расправляя линии вмятин на брюках. В середине предложения она ненамеренно споткнулась; слишком курьезно оказалось называть женщину вслух таким прозвищем.       — Это ни к чему. В процессе учиться проще, — она пожала плечами. — Ты пока не знаешь меню и гостевой программы, так что просто уноси за гостями посуду и убирай столы. Ничего сложного.       И прежде, чем Фурина успела спросить еще что-нибудь, собранный тонкий хвостик заструился по воздуху; девочка уже улизнула, быстрые и легкие шаги, подобные кругам на воде, вскоре стали неслышны.       Утром зал выглядел еще лучше, чем ночью. Широкие окна, увенчанные по бокам тяжелыми шторами, были хорошо затемнены матовыми пленками, отчего проникающий дневной свет не слепил, но и не рассеивался в стекле. Несмотря на вчерашнее обилие людей, все было безупречно чисто, ни единого пятнышка, которое могло бы испортить общий блеск. Зал не обладал роскошной обстановкой, для нее не хватало вычурности пары расписных ретаблических стенок или кессонных потолков, чьи своды в многокилограммовой тяжести ложились бы на комбинированный ордер колонн. Это и не было нужно; без переплетения всяческих узоров, в своей легкой антикварной простоте помещение притягивало к себе лучше, чем если бы оно было чрезмерно обрамлено выпуклыми витиеватыми структурами. Оно располагало к сдержанному, но приятному времяпровождению, и подтверждалось это постоянными посетителями, листавшими бумажные прейскуранты или потягивающими кофе. Их было немного, все-таки, еще самое начало дня. В некоторых Фурина узнала тех же, кого мельком видела на выступлении, другие выглядели незнакомо, будто бы забрели сюда случайно, но решили остаться. Ей пока было сравнительно нечего делать; и без нее все шло своим будничным чередом, оставалось только смотреть на детей, снующих от гостя к гостю, с кухни и в зал. Она быстро заскучала, но вскоре ее внимание сфокусировалось на лестнице: Арлекино спускалась вниз.       Она выглядела собрано и опрятно, но очень потеряно, словно заблудилась в месте, которое знала годами. Держась мертвой хваткой за перила, которые, чудилось, вот-вот треснут под ее руками, женщина двигалась как человек, в один момент временно потерявший зрение; наугад, наощупь, преодолевая сантиметровые дистанции с огромным трудом.       Ее внимание было до безобразия рассеяно. Распределено, размазано до такой степени, что она не видела очевидных вершин, пронзающих восклицаниями стены, как из темного погреба выбиралась на улицу в полуденницу под прямое солнце и пыталась размышлять только над тем, почему это у объектов нет тени. Не может сосредоточиться на звенящем звоне бьющейся тарелки, — звук меркнет в тиннитусе, — не способна уделить внимания двум воспитанникам, ссорящимся среди столов у гостей под носом. Арлекино бы немедленно их одернула, но она проходит мимо них, пошатываясь, не улавливая, как перебивки шепота между напуганным преемником и его братом, побледневшим до болезненной белизны, произрастают в громкие беспорядочные выкрики, не видит своей шансонетки, не знающей, что ей делать. Ее бьет дрожью, судороги крепчают и наращивает силы перед тем, как окружающее перестает плыть в крученых водоворотах. Зрение проясняется от рамки к маленькой точке по центру, вытягивающейся в темный силуэт. За одним из столов находится не до конца проявившаяся, знакомая фигура Панталоне. Он держится, как приглашенный лично ей же, и смотрит на нее так, словно ждет объяснений, зачем он вдруг понадобился.