Ламенто

И локти кусали все те, кто умел танцевать до меня Луна завывая, наливается тенью земли, напевая слова: «Море выходит на берег Будто хочет спасти корабли от песни твоей» Как будто бы я не успел, я стою за спиной у тебя Я мышиный Король и я пришел за тобой Пусть море укроет земля

(Мышиный король — Встреча рыбы)

      В ногах пляшет беспокойством, не ощутимом во всем остальном теле, голова пуста совершенно, как плафон с выбитой лампой. Панталоне никогда не представлял прямой угрозы для Дома, напротив, ранее он был ему очень полезен, однако женщина нутром чувствует, что не должно среди ее трудов находиться этой темной, непредсказуемой фигуры, одаривающей проходящих мимо детей в укороченных лакейских сюртучках и высматривающих столы посветлее гостей неискренними улыбками и прищуренными взглядами исподлобья. Не успевая поразмыслить, как ей требуется себя с ним вести, чтобы поскорее прогнать его прочь, она обнаруживает, что уже заняла место напротив него, и что ее губы, не сформулировав наигранной скрипучей вежливости, против ее воли складывают резкий по меркам верхов общества вопрос.       — Что тебе нужно?       — Твои дети совсем разучились развлекать гостей. Какой-то малец хотел показать мне фокус, а потом убежал, оставив колоду на столе. Не хочешь сыграть?       Осколки разбитого внимания не желают склеиваться в привычное всевидящее зрение. Мелкая крошка прежней бдительности с трудом собирает его слова в осмысленные предложения, глазам очень больно улавливать быстрые движение и следить за тем, как худощавые пальцы подхватывают со стола скромную, потрепанную стопочку картонных листов. Прямоугольники вертятся в руках, складываются в лепестки и расходятся веерами, прыгают между узловатыми фалангами, мелькая черно-белой вязью рубашек и профилями королей, дам и валетов. Самые узкие стороны карт объединяются в треугольник, предстающий для женщины развернутым фракталом, затем узоры на полиграфной бумаге, сложенной в упрощенную геометрию, становятся плоскими. Карта трансформируются в змею, чешуя из треф и пик недолго струится захватывающими восьмерками, огибая длани и ладони, бумажное существо устремляет на нее оскаленный выцветшими семерками взгляд, сворачиваясь, чтобы совершить бросок и вцепиться в шею; возможно ли бояться бумажных клыков, зная, что бумага способна резать сильнее ножа? Вряд ли, затупленная сгибами, необходимыми для придания формы, она лишь с предсмертным шорохом помнется о кожу.       В моменты страшных головных болей мир преображается не только рябью в воздухе, но и невозможными, псевдохтоническими образами. Образ змеи долго прожить не смог — линия карт, склеенных трением в хитроумный зигзаг, развалилась, споткнувшись о ноготь. Неуклюже спланировавшие на стол, карты раскидались рубашками вверх и вниз. Панталоне вздохнул с благородной усталостью и сгреб их в единую разномастную кучку, не утруждая себя наводить полноценный порядок.       — А где же моя любимая карта? Я не заметил ни одной десятки червей, — произнес он, щелчками перелистывая те из карт, которые прятали масть за сложными узорами.       — Что ты здесь делаешь?       — Знаешь, эта карта стала моей фавориткой не так давно, — продолжал он, не обращая на ее вопросы ни малейшего внимания, — приблизительно, полгода назад. Работа вынудила меня отправиться в небольшое путешествие. Будучи слишком окрыленным отсрочкой от скрипучего кресла своей канцелярии, я не мог не отнестись к этому благосклонно, тут же приказал собрать саквояж и пару дорожных сумок и пустился в дорогу. Ветер бил в лицо, кофры тяготили руки, но внутри меня бушевала такая наивная радость, что и не снилось. Правда, вскоре ее свету пришлось стать не таким лучезарным: я, как ты уже наверняка догадалась, объявился в квартале, прилегающем к станции, намного раньше, чем следовало. Скажи мне на милость, чем бы заняться среди железнодорожного хаоса?       Он выдержал паузу, неминуемо следующую за любым риторическим вопросом.       — Вскоре я проголодался, но не возымел достаточной смелости, чтобы утолять голод в подвальных забегаловках. Не сочти за грубость, я не хотел отсылаться к кухне твоего «Дома». Совпадение случайно, — за неудачной оговоркой последовала бархатная усмешка. Заметив, что его не собираются перебивать, он с удовольствием продолжил. — И вот, прогулявшись по всем платформам в наивной попытке стряхнуть слабый голод, я вдруг обнаружил гадалку. В таком-то шумном и непостоянном месте у нее была самая настоящая лавка, представляешь? В грязном окне различались силуэты прозрачных шаров, покрытых жирной пылью, и нарочно состаренных карт; эдакий магазинчик с безумными товарами и не менее глупыми услугами. Ведомый любопытством и бездельем, — таким развлечениям я пока не поддавался, — я туда, конечно же, заглянул. Встретив меня с неподдельным восторгом, она что-то быстро-быстро затараторила о том, какой я замечательный клиент и как хорошо, что я к ней зашел. Что ж, предположим, решил я, и согласился на первое, что предложил мне ее дряблый голос. Старушка разложила передо мной карты и наказала вытащить из веера… четыре штуки, если не ошибаюсь. Впрочем, количество роли не играет. Не торопясь, я сделал свой выбор и продемонстрировал его ей. Она поспешила погладить меня по руке, указала на десятку и пообещала, что мне предстоит путешествие и что мне очень повезет в любви. С путешествием она угадала — конечно, что же мне еще делать на вокзале?       Панталоне вновь не сдержал смешка, такого, какой сопровождает любопытные сплетни. Его руки, давшие уставшим картам отдых, слились в домик, в башенку собора с глубоко покатыми крышами, на черепицах которой вместо листков изогнутых краббов завивались тяжелые перстни и тонкие кольца.       — Она начала нахваливать мою удачу, обещая мне самую верную спутницу и безмерное счастье, пока не заметила чего-то, на что я сам никакого внимания не обратил. Ее пыл в миг угас, а потом безделушки на шее снова затряслись, понимаешь ли, с какой-то нервозностью. Тут же она выхватила из моих пальцев ту самую десятку, будто спасая меня от проклятия, начала шептать, что это ужасный знак, что отныне мне, видишь, вновь грозит небольшое путешествие с близким человеком, которое на этот раз закончится очень плохо -- страшным лишением. Страшным лишением, подумать только… Я еле как сдержался, чтобы признаться ей, что уже давно не имел счастья делить постель с прекрасной особой, так что лишаться мне особо нечего. Из путешествия я, к слову, тоже вернулся совершенно одиноким. Однако, должен отметить, что и с потерей она не ошиблась, — в поездке я потерял серьгу, которой очень дорожил. Забавно, да? Еще бы чуть-чуть, и предсказание исполнилось. Должен признать, жить было бы намного проще, если бы такие глупости досконально сбывались, — он вальяжно откинулся на спинку стула, ожидая рецензии на импровизированный словесный очерк, — Вижу, ты молчишь. Неужели моя история тебя ничуть не повеселила?       — Что тебе здесь нужно?       На лбу, обрамленном до болезненной тщательности искусственно вьющимися волосами, начал вздуваться бьющийся червячок венки. Безошибочная примета быстрой потери терпения. Как легко запоминаются такие небольшие проявления, как заметны такие мелочи, когда лицо не испорчено чрезмерным количеством лишнего украшения, думает про себя Арлекино. Вместо очков со свисающими дугами мелких бусин на лице уже несколько лет как красуется прилипшее к горбинке носа пенсне: удобнее стандартизированных оправ, меньше весит, не мешается, не гремит. Разве что не броско, к его сожалению; Панталоне сделался сдержаннее своей прежней версии, которую женщина встретила тогда, когда сама она была гораздо несмышленее, нерасторопнее и едва ли могла считаться человеком полных лет.       Он наклонился вперед, навис, загораживая углами плеч зал, полностью отрезая ее от лязганья вилок и ножей.       — Любезная моя, я начинаю о тебе серьезно беспокоиться. Не ты ли умоляла меня прийти как можно скорее?       — Что?       Впервые, когда она с ним встретилась, его имя произвело на нее сильное впечатление. Пан-та-ло-не, с придыханием, с наглой аспированной согласной в начале слова; столь сильное «па», отличное от остальных слогов, что перетекает в отдельное слово, заставляя последующие звуковые формы отходить от правил. «Па де ша», «па д’аксьон», «па де рюбан», — резкое, выверенное танцевальное движение, удар прямой ноги вверх, захватывающий дух. Совсем забытая «Н», а затем легкое ожерелье из «та», «ло», «не», тем не менее яркое и рубящее, но все равно куда более мутное, чем первое, увлекающее на себя все внимание. Легко отвлечься на мелочь и пропустить мимо ушей сказанное, наблюдая за изгибом атласной ленты, ослабевающей в гармошку и напрягающейся в воздухе между двумя парами рук.       — Если твое приглашение было розыгрышем, то, вынужден тебя разочаровать, вышел он скверным. Не стоило тратить время, твое и мое, на негостеприимную грубость, — он покачал головой, и склонился в сторону, словно собираясь вот-вот уйти.       — Твой визит связан с тем борделем? — сбиваясь с шаблона повторяющихся вопросов, Арлекино сухо скрипит догадкой, не чувствуя глупости своего предположения.       — Кажется, ты совсем запуталась.       Так же, как легко отвлечься от сути монолога, заприметив редкий слог на выдохе, совсем просто не увидеть самые вопиющие детали откровения. Арлекино не услышала его в момент их первого столкновения, когда он рассказывал, как ей отныне предстоит жить, ведомая затянувшимся детским испугом, отвлекающим на малое, не стоящим смысла; она не слышит сейчас себя саму, не осознающую глупость своих бесполезных вопросов, касающихся исключительно того, что является крепко подсознательным, но не имеет в себе ни капли от живой мысли.       — Неужели ты правда не понимаешь, что я здесь делаю?       Делая ей значительное одолжение, он отгибает край пиджака с большим, ленивым нежеланием что-либо пояснять. Рука скрывается за тканью, слепо ищет нечто, сталкивается с цепочкой карманных часов, обходит платок, пока не встречается с объектом пальцами, возвращается наружу из темноты твидовой ткани с письмом. Бумагу, испорченную сгибами и небольшим дефектом, — верхушка, видимо, была по неосторожности срезана ножом для конвертов, — кладут на стол, легонько сдувая карты ближе к краю, заставляя их испуганно слиться друг с другом.       — Разве это не твое письмо? Почерк, по крайней мере, схож с твоим.       Она тянет онемевшие руки к письму, плохо понимая, что ее тело неполноценно подвластно расколотой тиннитусом голове. Не замечая дрожи в пальцах, от которой петли покатой прописи переплетались между собой в откровенную клинопись, Арлекино подносит листок так близко, что обязательно уткнулась бы в него носом, если кто-то по неосторожности толкнул бы ее в спину, вглядывается, ощущая, как ее саму в ответ разглядывают из-под стеклышек пенсне. Почерк, без сомнений, принадлежит ей, но разобрать его с каждой следующей строчкой все труднее. Не только по вине головной боли и нечеловеческой слабости; с новой каждой буквой резвость завитков трансформировалась в сгустки каракуль, продавливающих крючками бумагу. Смысл письма был ей только отдаленно понятен; необходимые обращения и фальшивая обходительность среди царапин чернильных стрелок расплылись в истеричные мольбы о помощи, в страх помешательства, в отчаянные просьбы подыскать хорошего врача, который сможет помочь и стереть с нее дьявольский отпечаток, что заставлял ее терять над собой контроль и лишал ее разума. Она одаривает Панталоне сомнительным взглядом; тот, кто секунду назад обвинял ее в неуместной шутке, преподнес ей записку, какую она, увитая серьезностью и рассудительностью, никогда не смогла бы составить в здравом уме.       — Не помню, что бы мне приходилось такое писать, — Арлекино вынуждена прервать себя на полуслове. Столик трельяжа был безобразно изгажен канцелярским мусором, а ее шансонетка обронила, что была свидетельницей ее плохого сна. Женщина слепо рассматривает темные кляксы; у Панталоне нет причин так изощренно над ней издеваться и так по-идиотски шутить. Записка определенно вышла из-под ее пера.       Лицо Панталоне налилось едва сдерживаемым гневом. Он нагнулся к ней, вжав голову в плечи, как бы ощетинившись, раскосые глаза с грузно нависшими бровями недобро сверкнули.       — Знала бы ты, как был напуган посыльный мальчишка, который доставил мне это извещение в четыре утра, и видела бы, как сильно испугался я, когда прочел твою истеричную бумажку, — громкий шепот перешел в шипение, со свитом вытекающее из-за сжатых зубов.       — Ты здесь из-за борделя? Ты поэтому сюда пришел? — как мантру проговаривает Арлекино, словно и не было никакого объяснения и в ее руках нет ее же письма. Тиннитус рвет ее изнутри, давит на глаза и сворачивает уши в трубки, не дает думать. Она, утопленная в теплом, бесформенном забвении, себя совершенно не слышит. Вместо нее с Панталоне болтает тряпичная кукла с примитивным механизмом, свесившая набитые пухом фетровые ножки с полки; дерни за ниточку — повторит, что знает, что заложено внутрь, что важно, повторит то, что глубже всего сидит внутри, что не дает покоя, терзает и жжется, режется, колется.       — Черт тебя побери, ну скажи еще что-то помимо этого! Я выкинул из головы этот бордель сразу же, как понял, что ты на него не купилась. Мне все равно, сколько бедных-несчастных детишек ты возьмешь себе под крыло даже из тех мест, что мне принадлежат, кого вообще интересуют такие мелочи? Я даже не знаю, как зовут тех, кто работает в моих ведущих салонах, ты что, в самом деле думаешь, что я пришел бы сюда с самым открытием только ради этого? — заметив, что на них косятся, он умолк, после чего крепко зажмурился и, сделав несколько глубоких, вдумчивых вдохов, заставил себя вернуться к прошлой сдержанности. — Если тебя столь сильно волнуют твои дети и ничего кроме них, ты бы сейчас не со мной разговаривала, а пошла бы выяснить, почему двое твоих подопечных так успешно привлекают внимание каждого в зале ребяческой ссорой.       Арлекино обернулась, когда шумная брань ломающихся мальчишеских голосов наконец смогла коснуться ее ушей, пробившись через ее липкую слепоту не без помощи незваного гостя.       — Ты отвратителен! Ты ни во что не ставишь ни одного из своей семьи, ты мерзок, ужасен, ужасен…       Неприятно осознавать, что человек, от которого ждешь подвоха, не обманывает: ее дети ссорились, ссорились по-настоящему, взаправду, обращая на себя внимание недоуменных гостей, привыкших к спокойствию. От Фремине, нервозно тихого, обманчиво спокойного, рано или поздно стоило ждать бури; пружина, вечно сжатая за счет неправильной настройки деталей, обретает немалую напряженность и незаметно обращается в часовую бомбу. Винтики и шестерни будут исправно выполнять работу, и она будет работать с ними, закручивая себя в неестественные формы и сжимая спираль до скрежета, пока коррозия не станет столько невыносимой, что пружина отскочит, разладит работу и пронзит насквозь корпус механизма, выпавшего из рук, ее край оцарапает щеку, а сама она с лязгом грохнется на пол, больше не зажатая, но и не прямая, как следовало ожидать; ей, завинченной в круг, никогда не сулит распрямиться полностью.       — Фремине, пожалуйста, не кричи, — Лини постарался взять его за плечи и привести в чувства, то и дело озираясь и ловя на себе взгляды посетителей. Его неуверенные попытки не увенчались успехом, названный брат скинул с себя его руки и отшатнулся, резко выпрямясь во всем теле, будто прикосновение ладоней его обожгло.       — Почему ты ведешь себя так, словно уже стал здесь самым главным? Отец едва держится на ногах, а ты решил, словно уже готов встать на его место? Ты теперь и так решаешь, кто и чем будет заниматься, как выступать, как себя вести, кому и с кем общаться… Не слишком ли много ты на себя берешь? Ты ведешь себя, как… как…       Не зная, что еще ему добавить, Фремине замолчал, и в зале стало совершенно тихо, разве что эхо вяло отразилось от стен и пола и погасло в занавесе сцены. Он бы сказал еще что-то, но слова не шли в голову, ярость захлестнула его всего; задыхаясь, мальчик с раздувающимися от негодования ноздрями был способен лишь бессильно сжать кулаки в два плотных узла. Он рывком отвернулся от Лини, не желая более пересекаться с ним взглядом, колосья волос взметнулись вместе с его движением, раскрывая лицо, чей красный цвет проглотил каждую до единой веснушку. Он не плакал. Нос сморщился, сложил складки в букву «Y», зубы с щелочкой между резцами ненамеренно оскалились, но ни единой слезы не скатилось с его лица и не разбилось о пол. Ярость быстро перемешалась с сухим экзистенциальным страхом себя самого: только что он снизил авторитет своего дома перед дорогими гостями, показал себя невоспитанным животным, мало того, все это видел Отец. Фремине не столько боялся выговора, сколько стыда, который вот-вот обрушится на него за то, что он посмел быть достаточно отважным и неразумным в самой худшей ситуации. Отец, как образцовый родитель, учил его безропотно выдергивать меч из ножен, если хоть кто-то посмеет попирать его свободы, Фремине лишь с пониманием кивнул и обнажил клинок в храме перед ликом сюзерена. Отец учил не убегать, а с достоинством принимать похвалы и кнуты, но Фремине, не выдерживая густой тишины, сейчас пятится назад и быстрым шагом следует к выходу, предназначенному только для гостей — бежит в сторону самого близкого спасения.       Арлекино, с безмолвным ступором наблюдавшая за ссорой, почти срывается с места, готовая одним плавным рывком добраться до юношей, схватить их за шкирки и заставить немедленно объясниться, не поддаваясь стыдливому молчанию обоих. Завидев, что перепалка ее хорошо отрезвила и вполне привела в чувства, мужчина корпусом метнулся в ее сторону и ухватил за запястье, заставляя остаться на месте. Перстни впились в кожу, обещая передать ей серебряную лепнину красными вмятинами.       — Сиди. Мы не закончили, — произнес Панталоне все тем же характерным густым шепотом.       За Фремине, пролавировавшим между новоприбывшими гостями, с громовым стуком хлопнула дверь, его брат скрылся из виду вовсе, будто его здесь и не было никогда, а гости, по-скорому перешептавшись между собой, вернулись к светской болтовне: бесполезно что-либо предпринимать прямо сейчас, когда оглушительный конфликт так просто угас и не оставил за собой явных улик. Она позволила мужчине думать, будто злостное шипение ее околдовало, и осталась сидеть на стуле, подобрав под столом ноги, секунду назад настроенные на молниеносный подъем.       — Мы не закончили, — снова повторил он, теряя в голосе угрозу; слишком отходчивый, Панталоне с легкостью преображался в былое спокойствие, напрочь стирая истеричные нотки и зияющую темноту глаз. Мужчина вернул ей недавно пережатую руку с тем небрежным жестом, каким отказываются взять на палец птичку. — Посмотри; ты начала пренебрегать даже своими детьми, хотя на словах все еще готова сложить за них голову. Ты не ценишь ни их, ни себя, и, не могу не добавить к перечислению, ни меня. Очень жаль.       — Не смей делать такого преувеличения. У меня нет причин ставить в один ряд тебя и свою семью. Ты помог мне раньше, и отчего-то уверен, что я буду благоволить тебе всю оставшуюся жизнь, закрыв глаза на твою гниль, — цедит Арлекино, улавливая, как ее собеседник поправляет съехавшую к кончику носа оправу, без интереса выслушивая ее укор, — я не доверюсь тебе; ты до сих пор сотрудничаешь с теми, кто был заядлым посетителем «Дома» до меня, словно в этом нет ничего страшного.       — Я помог тебе куда сильнее, чем ты можешь представить. Откуда, думаешь, в самом начале твоего восхождения вдруг взялось так много благородных стариков, что в этот квартал даже при свете дня носа бы не сунули? Кто расхвалил твою скромную забегаловку, бывшую средоточием такого разврата, какой не творился в Содоме? — заметил Панталоне, не без цели задеть ее за чувствительный нерв. — Мне было бы гораздо проще подослать сюда любимцев прошлого владельца, ты же ведь явно едва ли помнила их лица и их имена. Я бы неплохо нажился, заявив, скажем, мсье Кабриолю де Финьяну, что дорогое его сердцу заведение снова распахнуло двери. Его голова давно покрылась сединой, но он все еще ждет приглашения. Почему-то я решил поступить с тобой милосердно, ничего не требуя взамен, не исключено, что купился на твою слезодавящую глупую решительность и неоспоримую потерянность, и теперь твой «Дом» умудряется держаться на плаву.       Это было выше и дальше всяческих прежних уловок и ужимок, выпад через все пиле без предупреждения, попадание между ребер сразу в плоть. Арлекино не подала виду, что его слова задели в ней нечто забытое; лишь скрестила руки, спрятав пальцы внутри сгибов локтей, дабы не показать участившейся дрожи.       — Я лишь забочусь о тебе.       Арлекино знает, знает хорошо, что он не врет, ему незачем это делать — десять лет назад мужчина менее чем за день перевоплотился в прирожденного мецената и недурно проспонсировал «Дом», изначально намереваясь, должно быть, сделать из него частный пассивный проект или повеселиться, играясь с заведомо провальной идеей. Не прибрать к рукам освободившиеся здание, а позволить пустоглазой, истерзанной сошке усесться на трон не по размеру и усыпать полы побитого сераля звонкими монетами: вполне похоже на заботу, пускай полную корысти и насмешливой забавы.       — Кто бы на моем месте не сжалился над тобой? Пока ты скиталась по улицам, прошлая владелица почила изящной смертью Петрония, — как несправедливо! — и не понесла ни малейшего наказания за воссоздание Сада Наслаждений наяву. Несбыточная жажда мести прожигала тебя — мстить-то тебе было некому, все само собой уладилось, но ты, закусив удила, великолепно трасформировала жжение в стоическую прохладную силу. Тем больше тебя жаль: с тобой сейчас невесть что творится.       Панталоне покачал головой. Жаль терять то, во что когда-то вылилось так много денег, даже если актив не принес минимальную выгоду. Все равно что расставаться с бесчувственной, мертвой дамой сразу после неразумной женитьбы, какая обошлась в колоссальных объемов ссуду. Цокнув языком, он вновь обратил взгляд на безбожно измалеванное письмо.       — Я пришлю тебе врача, хочешь ты того или нет. Пускай явится к тебе под видом недовольного клиента (бывают ли у тебя такие?) и хоть как вернет тебе твердость; иначе, стыдно будет признавать, что в полоумную когда-то было вложено столь много средств.

***

      Палимпсест, старательно притворяющийся картиной, написанной с первого раза, разрушается с неумолимой простотой, если прогадать с материалом и окатить деревянное полотно едкой жидкостью. Палимпсесту есть что скрывать — иначе не был бы он столь многослоен. Пелены блеклого цвета слезают, отклеиваются один за другим и скатываются в мелкие катышки, стекают жижей по ножкам мольберта, обнажая изначальное: неудачные изображения, страшные грязные наброски и забытые выдубленные тексты, которые кто-то пытался скрыть, забив прорехи твердой краской; разбавленная ядреным химикатом вода вытягивает из царапин даже ее. Два дня, что Фурина прожила в Доме, он без устали вертелся перед ней, сверкая новенькой живописью, рисующей сытых детей и справедливого родителя, пока идеальная картинка не потрескалась и не осыпалась трухой. Дети обнажили клыки и обозлились друг на друга, а женщина, встретившись лицом к лицу с неким незнакомцем, вдруг приобрела такое нечитаемое выражение, что в ней едва узнавались прошлый стержень и совершенная непроницаемость.       Дом Очага — «Дом-палимпсест» — оборачивается изнанкой и трется швами.       Фурина убила в себе светскую привередливость не сразу, но скитания по публичным домам разной степени свежести сделали свое дело. Она не ужаснулась, наблюдая, как один брат отталкивает от себя другого, хотя раньше прикрыла бы рот ладошкой и ахнула: так кричать, да еще и при всех… «Позвольте, мсье, сменим место, этот гам мне не подходит», — могла бы произнести она раньше, не пряча высокомерия, и, взмахнув крылами платья, изящно вылететь из никудышного ресторанчика, но сейчас у Фурины, стиснутой заношенным сюртучком, не возникло надменного отвращения. Любопытство, разве что оно поселилось у нее в голове с тех пор, как она заприметила натянутое, как усталую струну, напряжение между двумя юношами, вылившееся в публичную перепалку. Оправдывая себя тем, что она хочет всего лишь успокоить бедного Фремине, и тем, что работы у нее пока не было, а топтаться на одном месте невыносимо скучно, она выскочила наружу в чем была, едва не столкнувшись на пороге парадного входа с очередным гостем.       Улица, лишенная ветра, встретила ее, не одарив холодом. Напротив, слабое тепло запуталось в светлых волосах, придав ее импульсивности приятную уверенность. Прежде чем отправиться на поиски раздасованного мальчика, она оглянулась через плечо на горячо принявшее ее заведение, и, в конце концов, обернулась полностью, разворачивая носки к двери. Здание выглядело привлекательнее, чем она себе до этого представляла. Гармоничные, состаренные орнаменты переплетались между собой и уходили ввысь к фасадному фризу, постепенно пропадали в карнизе, иллюзорно вытягивая невысокое строение, будто стыдившееся своей двухэтажной миниатюрности. На впечатанных в стены окнах, вывернутых в небольшие арки с острыми верхами, приземлились балкончики из искусственного мрамора с примитивной лепкой — слишком маленькие и ветхие, они не смогли бы выдержать даже веса клумб, и исполняли сугубо декоративную роль; между ними на двух цепях покачивалась вывеска, сообщающая название заведения. Хороши считывались несколько качественных реставраций. Фурине пришлось прервать затянутое любование бесхитростной архитектурой: не хотелось еще раз нечаянно столкнуться с посетителем, извиняться и распахивать перед ним увесистые двери.       Вернув себя к изначальной цели, девушка невольно задалась вопросом — как же ей найти Фремине? Юноша мог уйти куда угодно, может, и вовсе затеряться в квартальных подворотнях, с которыми она совсем не была знакома и которые ей не хотелось исследовать. Но вскоре дилемма разрешилась сама собой: из всех следов, протоптанных по скромной асфальтированной дорожке ко входу и от него, лишь одни, с трудом различимые, сворачивали, и, видимо, двигались вдоль периметра здания. Фурина благополучно последовала за круглоносыми отпечатками, заходя в переулок неказистым зданием, измазанным белым налетом, и Домом, с патетичной возвышенностью державшимся от непривлекательной постройки на почтительном расстоянии.       — Конечно, совсем старый, рычажок так тускло блестит… Прежним он не будет. Спасибо, но со мной все хорошо. Уже хорошо. Вот, не будет заедать… — девушка замерла, не дойдя до угла каких-то трех метров. Это точно был голос Фремине, убедилась она, пускай Фурина и слышала его всего пару раз — сложно спутать с чем-то шепчущую, кроткую интонацию, красоту которой расстраивали скромные паузы между предложениями; мальчик всегда трепетно подбирал слова. Прекрасный голос для лазутчика; несмотря на превосходный, развитый слух, она с трудом улавливала его речь, не говоря о смысле произнесенного. Он с кем-то неторопливо беседовал, полностью лишившийся тревожного гнева, и Фурина, уверив себя в том, что окажется лишней, предпочла развернуться и поскорее возвратиться к работе, пока ее отсутствие никто не заметил.       Реставрация не помешала бы и тому зданию, что крепко соседствовало рядом с Домом. Не глядя под ноги, Фурина, толком не успев развернуться, с силой налетела на дряблый кирпич пяткой, поддав его с достаточной мощью, чтобы он пустил скромную волну по стене; к ногам присыпало крупной крошкой извести. Голос немедленно затих, но затих он с такой неестественностью, словно говоривший одномоментно лишился связок и отныне мог лишь жалобно похрипывать. Фурина замерла, прислушиваясь. Ни звука, однако она могла поклясться, что секундой ранее услышала, будто бы кто-то зажал юноше рот, со шлепком приложив ладонь к его губам. Чувствуя себя как никогда причастной, она ощутила, что если уйдет, то вот-вот покинет место неизвестного преступления. Собравшись с силами, она резво сократила то расстояние, что вело к заднему двору Дома и из темноты вынырнула на освещенный зачинающимся днем участок.       Сзади кабаре не отличалось таким благородством, каким спереди привлекало к себе гостей. Аскетичный атриум — несколько изгнанных стульев, пришедших в негодность из-за выбитых спинок, и скамейка недалеко от черного хода, плотно прижатая к стене. Доселе незнакомая ей девушка вскочила с нее с той неуловимой резкостью, с какой меняются карточки внутри фильмоскопа; ее небольшая ручка тут же слетела со рта юноши, мелькнув алым рукавом.       — Ты из «Дома»? — она спросила незамедлительно, налетев на нее с беспокойством птички, бьющейся об идеально прозрачное стекло.       Фурина растерялась от такой внезапности, лишь спустя мгновение опомнилась и наконец заметила краем глаза Фремине, на чьи поиски она отправилась. В отличие от собеседницы, тот, уставший, не двинулся с места, и даже непонятный шансонетке страх в светлых глазах выступил очень неторопливо.       — Да. Теперь да, — ответил юноша за Фурину скорее, чем она сама.       Незнакомка покорно отошла от нее и бессильно плюхнулась рядом с ним; теперь шансонетка могла внимательнее ее рассмотреть. На ее лице застыло изнеможденное выражение, следующее за кульминацией волнительного ожидания: то, когда самое страшное уже стало известно и смысла переживать больше нет, осталось только разгребать последствия. Вид разбитой побежденной явно был ей не к лицу, и та сама это прекрасно понимала; девушка важно одернула примятую юбку, выправляя ее из-под куртки цвета просроченной фотопленки, и зачесала за ухо челку, сверкнув благородным сиянием медного украшения, незамедлительно замеченным Фуриной. Монокли без линзы несколько лет назад пользовались большим спросом у городских модниц, — кажется, когда-то она и сама пробовала такие носить, — пока не были списаны с негласного пьедестала очередной стильной безделушкой и не остались украшать глаза тех, кто слишком сильно к ним привязался.       — Наверное, стоит представить вас друг другу, — нехотя начал Фремине, становящийся необычайно разговорчивым тогда, когда ситуация располагала к терпеливой тишине, и молчаливым, когда стоило бы произнести пару слов: в той картине мира, что выстраивалась перед мальчиком, куда лучше было дать лаконичное объяснение сразу же, чтобы затем не утруждать себя последующим общением. — Это Шарлотта, она работает журналисткой в Паровой птице, местной газете. О ней не знает никто из моих братьев и сестер. Почти. Я буду благодарен тебе, если ты никому не расскажешь, что видела ее здесь.       — Почему? — перебила Фурина.       — Мне не стоит тут находиться. Нынешняя глава Дома, так называемый «Отец», очень скрытен и ни в какую не хочет подпускать разного рода журналистов к своему детищу, — Шарлотте пришлось ответить за него. Тот, сбитый с мысли, не желал говорить далее. — Конечно, с легкостью можно его понять. Кому захочется, чтобы к нему вторгались с пером и фотоаппаратом наперевес? Наверное, только отъявленным нарциссам, которым нечего скрывать, «Отец» оказался совсем не таков. Но, в конце концов, я не могу отступить, и не только из-за того, что после успешного репортажа руководство обещало выделить мне собственную колонку; это же так интересно — узнать, во что превратилось место, которое много лет назад приковало к себе всеобщее внимание! Остались ли там следы от тех зверств, что происходили пятнадцать — если не ошибаюсь, — лет назад? А что с детьми сейчас? Как им живется в этой неприступной крепости? Испытывают ли они на себе отголоски прошлых ужасов?       Заметив, что монолог явно неприятен Фремине, журналистка сбавила пыл.       — Прости, я совсем забыла, что ты застал Дом еще до твоего Отца.       — Не стоит, — стойко выразился мальчик, глубоко вздохнув, — даже если я как-то пострадал, я ничего не помню. Мне было от силы два года.       И правда, — как же слоист и разнообразен Дом. Арлекино упоминала утром, что до нее все он пребывал в упадке и все его жители этот упадок на себе прекрасно ощущали, но шансонетка и подумать не могла, что дела были столь плохи, раз до сих пор вокруг кабаре крутились репортеры.       — А почему нельзя взять интервью напрямую у Фремине? Мне показалось, что вы хорошо ладите, — задумчиво произнесла Фурина, параллельно пытаясь прикинуть, какими тайные истории манит к себе здание. Ее слова ему очевидно не понравились, но он не подал вида.       — Я бы с удовольствием это сделала! Но, к огромному сожалению, анонимные показания будут выглядеть сфабрикованными, а если пойти в лоб, прикрепить к колонке его фотографию и обозначить его имя, то к нему явно возникнут вопросы: к сожалению, нынешняя глава очень пристально следит за новостями и имеет подписку на газету. Да и к тому же Фремине не любит камер, и я не могу насильно заставить его смотреть в объектив. Конечно, надо признаться, однажды я сорвалась и, так выразиться, с большим пристрастием требовала от него показаний… Но это в прошлом, все-таки, он стал для меня очень хорошим другом и помощником, — с нежностью, какая до этого не представлялась в ее рваных, дерзких движениях, она сняла с колен мальчика устройство, ранее не замеченное Фуриной; цвет кожаного футляра хорошо сливался с цветом его одежды. — Недавно восстановил мой фотоаппарат, например. Он плохо работал с тех пор, как из него резко вытянули пленку, да и раньше податливостью не отличался, а сейчас он просто великолепен, сама посмотри.       Ничего не смыслящая в такого рода технике, Фурина не могла оценить по достоинству любовно демонстрируемый аппарат, но все же постаралась прислушаться к нежным металлическим щелчкам обруча объектива и к мелодичному шелесту гармошки. Шарлотта с большим энтузиазмом показывала ей, что и как именно прошло через руки ее знакомого, и у него самого от ее восторженной речи заискрились в глазах оттенки стеснительной гордости: приятно сознавать, что силой своего ума, своих ловких рук и подручных материалов, не предназначенных для соседства с чувствительной диафрагмой, возможно не только починить, но и улучшить. Он не без удовольствия помог ей снять вспышку, чтобы журналистка могла рассказать, как он устранил люфт, после простым движением вскрыл заслонку, — «заряд» отсутствовал, засвета можно было не опасаться, — и показал механические внутренности. Недоставало цилиндра, необходимого для натяжения пленки. Вместо него был внедрен какой-то иной валик, очень выделяющийся по цвету и по материалу; однако, судя по радости обоих, он прекрасно выполнял не предназначенную для него работу.       Фурина вскоре убедилась в том, что говорить на тему, совершенно ей непонятную, они могут долго, но ей, как и любому, кто наблюдает людей, искренне заинтересованных в своем деле, не претило слушать комментарии журналистки и Фремине, разворачивающего их в еще более непонятные термины. Она вспомнила, что заодно хотела осведомиться о причине утренней перепалки, но желание само собой отмерло; не хотелось снова возвращать чувствительного мальчика к его неустойчивому состоянию, особенно когда его лицо горело такой незамутненной страстью. Вчера ей показалось, что он крайне замкнут; в этом она до сих пор была уверена, и тем приятнее с этим было видеть, как он становится открыт, раскрывая себя заодно с неподатливым механизмом.       Они могли бы проговорить еще долго, а Фурина — покорно просидеть с ними до самого вечера, если бы их не побеспокоил звук, которого стоило бы ожидать. Каждый из них напрочь забыл о двери, затесавшейся в их компанию, но все трое замерли, уловив ее оживление: с внутренней стороны послушался глухой стук, как если бы кто-то оперся, чтобы нажать на ручку. Некуда бежать, да и никак; очень трудно наугад задвинуть вспышку в пазы, почти что невозможно совладать с пружинящей заслонкой, не говоря о тугих замочных скобах, а удрать с запчастями в руках все равно, что подписать смертный приговор бережно восстановленному фотоаппарату, что-нибудь да точно выскользнет из потных пальцев и разобьется. Фурина чувствует, как на затылке поднимаются волосы и как в горле образовывается немой ком. В голову не приходит достойного оправдания. Прошла бы мимо, стала бы подобием свидетеля, но сейчас — она соучастница тайной встречи. Завидев, как поворачиваются дверные петли, все замерли, готовясь к худшему.       — Здравствуй, Шарлотта, — Линетт, облаченная в выходной салоп, поздоровалась со скандальной невозмутительностью. Куда легче было бы принять на грудь крест разочарованного вздоха, вскрика или возгласа удивления, но нелицеприятная Линетт не могла бы удовлетворить яркой вербальной реакцией при всем желании. Неразрешившийся саспенс, закрученная до щелчков ручка от табакерки с чертиком, из которой ничего не выскочило: вот и все, что она могла предложить. — И тебе здравствуй, дорогой Фремине.       Фурина досконально услышала, как переминаются в ее шее сухожилия, когда она с комичной медлительностью повернула голову к юноше. Его лицо изображало не испуг, а бледную погребальную маску, снятую с покойника, почившего ужасающей смертью; Шарлотта тоже безмолвно застыла, разыгрывая статую.       — Вот ты где. Мне пришлось тебя поискать. Пошли, — четко проговорила она в сторону Фурины, а затем опять обратилась к «нарушителям», — Я бы посоветовала найти другое место для разговоров.       Не говоря ничего более, Линетт скрылась за дверью, будто бы ее появление было таким же нереальным, как мираж на изгибе дороги. Фурина еще раз окинула взглядом двух свои новых знакомых — они едва ли поменялись в лицах, — и с тяжестью в теле поднялась со скамейки, не зная, куда ей еще деваться.       — Зачем я понадобилась? И… разве ты не ушла? — когда дверь черного хода закрылась и за Фуриной, а беспечная теплота сменилась на стоячий воздух душной подсобки, она смогла вытянуть из себя два невнятных вопроса.       — Ты должна быть в зале, у гостей на столах скопилась грязная посуда. Я же как раз собиралась уйти, но не могла не убедиться, что моя работа хорошо выполняется. И не зря, — ответила Линетт без укора, но ее слова тут же привили девушке чувство вины: о своих новых обязанностях та совсем забыла. Захотелось тут же сменить тему.       — Ты знаешь о Шарлотте?       — Конечно, — спокойно ответили на выпаленный без раздумья вопрос, — я видела Фремине с ней ровно двенадцать раз: игроки в прятки они отвратительные. Но не вижу в их встречах ничего страшного. Тем для него лучше — хоть с кем-то он становится не так замкнут. Жаль, что Лини этого никак не поймет.       Промелькнувшая в ее мимике печаль моментально испарилась.       — Впрочем, мы не об этом. Поскорее возвращайся в зал, пожалуйста.

***

      Время первого рабочего дня Фурины тянулось очень неравномерно, останавливалось, когда ей было нечем заняться, и радостно, неумолимо бежало, когда у нее получалось попасть в трудовой ритм. Его частота сбивалась, все-таки середина будней не располагала к продолжительным светским посиделкам в окружении многоэтажных менажниц и тяжелых блюд, и она то и дело думала, что делает недостаточно. В самом деле, она работала меньше, чем привыкшие дети, и вовсе не выказывала великого трудолюбия, что было ей совершенно не в вину: с такой незамысловатой деятельностью она напрямую сталкивалась впервые. С сожалением, бывшая шансонетка отметила, что ни за одним столом не встретила женщины, с которой была недавно непозволительно близка, но мысли о ней лишь сильнее ее отвлекали, и на сегодня ей пришлось вовсе от них избавиться; по какой-то причине, забвиться вышло проще, нежели она полагала — ближе к концу дня очень хорошо вышло сосредоточиться на труде, неприглядностью которого она втайне начала наслаждаться.       Уголки оконных рам окрасились полосами заката, затем золотистый цвет начал гаснуть, и серые сюртучки расслабили плечи. В помещении не осталось ни одного взрослого человека, детские лица налились страстным бездельем. Хорошо бы заняться уборкой — но пока Отец не видит, можно ее отложить. Крошки под столами и забытый осколок разбитой тарелки совершенно не смущали тех, кто и так сегодня хорошо постарался. Подцепляя одну за другой мелкие пуговицы, Фурина расстегнула серый жилет и наконец вдохнула полной грудью. У нее с Линетт, несомненно, очень схожие телосложения, но ее сюртук, в отличие от кофточки, отнюдь не эластичный, все равно нещадно передавливал тело, не выпрямиться и не согнуться, да и игры ног от беготни по лестнице на кухню и в зал налились плотной усталостью.       Все время, что ей приходилось разносить чашки, она косилась на гостей, занявших, по ее мнению, самое примечательное место. Тяжело перебить завистливые оттенки и терпеливо прислуживать, пока кто-то наслаждается мякотью сочного десерта на языке и лениво потягивает горячий напиток. Как, должно быть, приятно сидеть близ теплого очага и слушать, как неторопливо трещат дрова за узким железным частоколом — название кабаре родилось не из пустого места. Недолго думая, Фурина заняла именно этот столик, разрешая ногам обмякнуть. Ее глаза вспомнили, что ранее были наметаны на безукоризненную чистоту, заметили, что изнутри камин изрядно запачкался невымываемоей копотью, а решетка с острыми верхами казалась старше владелицы Дома. Вяло догорала черная головешка, излучая из себя жаркий янтарный свет, слабо брызгающий мелкими искрами. Самые яркие краски палимпсеста невозможно перекрыть слоями.       — Как ты хорошо угадала! Когда нам нечем заняться, мы проводим время как раз рядом с очагом. Линетт, подкинь туда чего-нибудь, огонь вот-вот потухнет. Присоединяйся к нам!       Напоказ игривый, полный мнимого веселья, Лини поприветствовал ее и сбил с мысли. Подмигнув, он перевесился через ее стол, заставив Фурину отпрянуть, и выдернул с соседствующего стула примятую подушку; она незамедлительно полетела в сторону камина и шлепнулась впритык перед решеткой, после чего он сам приземлился на нее, с удовольствием вздохнув и щелкнув языком.       — Не отклоняйся от разговора, — ответил донесшийся со спины хрустальный голос. Мальчик пришел не один.       Его сестра устроилась напротив него на голый пол, подогнув под себя колени и удерживая великолепно ровную осанку. Ее рука вздернулась вверх и поймала Фремине за манжету, насильно усадив его рядом. Даже когда он покорно сел, пальцы все еще крепко стискивали его рукав, не позволяя ему ретироваться. Особого смысла в этом не было: под беспристрастным взглядом Линетт каменел любой.       — Отец сегодня был так занят, что даже не отчитал тебя, когда поймал в коридоре. Зато она поговорила со мной. Приказала разобрать, что между вами случилось, и постараться вас примирить. Рассказывайте.       Фурина увидела, как тот из троицы, кто меньше всего хотел здесь находиться, с недоверием косится в ее сторону, не решаясь начать выяснять отношения при посторонних. Однако он, после небольшой внутренней борьбы, склонился к тому, что она им не помешает, и насилу от нее отвернулся, предпочитая не думать, что их компания пополнилась новым человеком.       — Хорошо, я начну первым. Я вышел из себя, и это ужасно, знаю… Отец будет долго на меня злиться, он имеет на это право, и вы тоже, другие дети, и гости, но… — он сделал непреднамеренную паузу, прежде чем поскорее выговориться в presto, — Лини слишком много на себя берет. Да, Лини, ты всегда таким был, но ты переходишь границы, все границы, какие есть, например, раньше всем было позволено предлагать идеи для выступлений, потом нас осталось трое, а теперь ты взял на себя все: хоть и в музыке ты не разбираешься, но ты решил прибрать к рукам и мой труд и самостоятельно выбрать произведения, несочетающиеся с действием. Нет, я не против, полагаю, ты лучше знаешь, что делать, ты опытнее и совсем не труслив, в отличие от меня; правда, ты вовсе заменил собой Отца и установил новые порядки, недавно ты запретил моим братьям и сестрам выходить из Дома тогда, когда они пожелают, я тут ни при чем, я же почти постоянно сижу у себя, но все же... Каждый ребенок у тебя как на ладони, очень неуютно ощущать, что за тобой пытаются следить и против воли обманом выведывать твои секреты, при том никто не знает, что творится в твоей голове, почему ты порой плачешь ночью и почему отрицаешь, что с Отцом не все в порядке, это нечестно, ты лишь отшучиваешься и ничего не говоришь. Я не виню тебя, тот же комендантский час явно существует потому, что не справляешься, тебе трудно, но ты не принимаешь помощи и упрямишься, не видишь, что за тебя переживают, и предпочитаешь лишь дальше сковывать наш Дом неразумными запретами.       — Фремине, мой любимый брат, и я за тебя очень переживаю, потому и роняю слезы на подушку! А все остальное… Я делаю только то, что требует Отец, и всего-то. В этом нет ничего страшного, просто ты пока этого не понял.       — Лини, прекрати, — сестра осадила его, — хватит. Ты не должен досконально исполнять все прихоти Отца, чтобы показать, что ты готов занять ее место. У тебя есть своя голова на плечах, ты же прекрасно понимаешь, у всех детей должны быть свои маленькие тайны. К чему их разрушать? Они лишь начнут лучше скрываться: вот сегодня, скажем, ты упустил нашего Фремине с той журналисткой. Вряд ли бы ты о таком промолчал.       — Что? С Шарлоттой? — он осекся. Их младший родственник стыдливо зарделся; Линетт сильнее смяла его рукав, чтобы тот не посмел двинуться с места.       — Я не закончила. Так вот: пусть это станет твоим первым шагом. Забудь про Отца хотя бы на секунду, перестань мыслить ее инструкциями и позволь для начала хотя бы Фремине делать все, что ему заблагорассудится. Ему-то ты можешь доверять.       — Забудь про Отца! Надо же!       Звонкая усмешка лопнула, не сгладив острых углов. Лини не прекращал беспокойно теребить пушистую кисточку подушки между пальцами. Сдерживать натянутую улыбку становилось сложнее, вскоре в этом совсем пропал смысл и он отпустил попытки. Лицо исказилось печальным раскаянием.       — Хорошо. Я глубоко в себе ошибался, ты права; пусть дети хранят свои секреты дальше, более я их не разрушу; пусть они гуляют, когда захотят, мое решение правда было необдуманным — передайте им, что они теперь совершенно свободны, лишь бы были осторожнее. И про Шарлотту Отцу я ничего не скажу, — голос наполнился серьезностью, что до этого с трудом в нем представлялась. — Фремине, в качестве извинения я готов сделать для тебя все, что ты хочешь. Давай, не стесняйся.       — Ну... — мальчик замялся. Чего ему пожелать? Ведь все, что его беспокоило, в одночасье кануло в забытье, брат прислушался к его словам и признал свою оплошность. Попросить новый нотный сборник или набор новеньких инструментов слишком банально, слишком материально, глупо. Допросить про Отца — того легкомысленнее; так не хочется ломать хрупкое равновесие, которое только-только пришло в норму. Вдруг внутри него сформировалась и вовсе безумная мысль, что никак не хотела самостоятельно исчезнуть. Она, шальная, щекотала его язык, и только произнеся ее вслух он смог бы от нее отделаться. — Я хочу пригласить Шарлотту на следующий концерт. Это ведь… это должно помочь репутации Дома. Мне хочется, чтобы она смогла написать хорошую статью, в которой не будет недомолвок. Я обещаю за этим проследить.       — Подожди, а как же Отец? Она без исключения присутствует на каждом концерте, — перебила Линетт, понимая, что его импульсивное желание неисполнимо.       — Я согласен, — неожиданно ответил ее родной брат, не теряя в серьезности, — Отца на этом концерте не будет, он сообщил, что именно в этот день будет разбираться с гостем, которому что-то не понравилось то ли в еде, то ли в нашем прошлом выступлении. Учитывая, что недовольных посетителей у нас не бывает, беседовать с ним он будет долго.       Продлилась его искренняя, важная озабоченность недолго: игривые форшлаги опять себя обозначили.       — А еще, вы оба, не смейте обо мне волноваться. Вы что, правда думали, что я могу позволить себе от усталости реветь в подушку? Как же вы добры; ох, постойте, я же сейчас правда расплачусь, держите меня!       Он грузно навалился на брата, стянул в объятиях так, что тот чуть не испустил дух, запустил руку в волосы, небрежно разметав их по красному лицу, и вжался носом в плечо, разыгрывая театральные рыдания. Звук, напоминавший скорее неубедительный рев, быстро преобразился в заливистый смех. Натянутый колок раскрутился, струна просела и легла на гриф. Плечи Фремине расслабились, руки перестали быть зажатыми и ответно легли на спину смеющегося юноши; не упуская подходящего момента, он привлек к объятиям и сестру.       — Что же, — продолжая улыбаться, Лини выпустил их из плена, не без тайной радости отметив, что атмосфера прекратила быть такой тяжелой, — я сразу готов ко второму шагу: сейчас мы вместе обсудим новую пьесу и все останутся довольны. Ну же, Фурина, не сиди в стороне, присоединяйся к нам! Я уже знаю, кто получит главную роль.