Ламенто

Hier auf meiner Party

Schlummert ein Star Wie ihn noch keiner sah Sie darf neben mir liegen Und setzt sich auf mich Singt noch ein bißchen für mich Sing mit mir Und spiel mit dir Reiss an meinem Steuer und Erleg das Tier Wieder und immer wieder

(So klingt Liebe — And One)

      Хорошей считается та сцена, что своим строением не размазывает певческий голос по своим сводам, еще лучше будет та, что помогает ему зазвучать во всей полноте без посторонних искажений — например, как в Доме. Сцена тут невелика, едва ли может назваться средней, зато своей глубиной расширяет голос каждого, кто на нее ступит, не говоря уже о том, кто умеет правильно говорить и петь. Округлые стены будто бы разгоняют внутри себя новорожденные звуки, во много раз множат их энергию, а главное, ничем не загрязняют: доски прилажены одна к другой, по-театральному красные шторы всегда убраны, когда выступления не проходит, декорации же словно в больших карманах за ненадобностью таятся далеко за кулисами. С пением только изредка резонирует рояль, который так просто не убрать, но и эти редкие и небольшие консонансы до того малы, что почти не слышны вовсе. Казалось бы, куда еще лучше? Разве что аккомпанемента ей не хватает, но не катастрофически, осторожное эхо заполняет песенные паузы. Легкому сопрано сопутствует громкость, настоящая, без искусственного усиления, микрофон оказался не подключен; однако и без него Фурину, наверное, сейчас могут слышать и те кто отдыхает на втором этаже, и те кто еще остался в подземной кухне.       Конечно, лучшими местами и самым качественным звуком обеспечены двое ее судей, мальчик и женщина, улавливающие ее пение с необычайной внимательностью — один, потому что раньше ему никогда не приходилось слышать подобного, другая — оттого, что ее не мучает развитая изнутри ее головы опухоль гнили, заставляющая прокручивать образ юной девушки через нечеловеческие муки. Впервые она наслаждается ей, как положено, будто с первых рядов королевской консерватории, поочередно вслушиваясь то в отдельные слова, то в несбивающийся ритм. Остерегается смотреть на нее слишком долго, лишь бы снова не впадать в свою исключительную ненормальность, но смотрит же, то украдкой, то открыто, время от времени бросая взгляды и на реакцию воспитанника. Как и ожидалось, он поражен почти так же, как и она, когда впервые столкнулась с вьющейся полупрозрачной тканью несколькими месяцами ранее, но только вот Лини повезло больше, и он встретился с ее голосом в идеальнейшей форме, без всякой дрожи, когда она накормлена, вымыта и ощущает первые мгновения безопасности. В его взятом с собой блокноте, куда он, похоже, планировал записывать все достоинства и недостатки девушки, нет ни единой пометки; точно заслушался и забыл. Очевидно, его вывод будет положительным, и ничего страшного, что в кабаре ни одного свободного места. Пусть даже ему не понравилось бы, что с учетом таланта Фурины совершенно невозможно, она оттолкнула бы его мнение и приняла бы решение сама.       Только одно не устраивает Арлекино: почему выступающая избрала не прекрасное в своей нежной печали «Ламенто», идеально подходящее ей даже в сюжетной составляющей? Девушка прекрасно, без помарок в произношении и ударениях неродных слов, исполняет «Мое маленькое сердце», все же своим романтическим подтекстом не подходящее для заведения, где в большинстве своем демонстрируют себя дети и подростки на взрослую публику. Женщина было подумала, будто это из-за того, что язык оригинала ей попросту не знаком, однако от догадки она быстро отказывается из-за малоуловимой детали, которую она легко прослушала бы, если бы дрянные мысли снова не давали ей покоя. Будто номинант на приз зрительской симпатии, а заодно и симпатии жюри, вчерашняя шансонетка смотрит ей в лицо, когда нарочно меняет твердое и уверенное «Mann» на легкое и летящее «Frau», не склоняя при этом «mein» в женский род во избежание потери ритма. Не исключено, что она старается угодить, но уж очень открыто, прямо сообщая слушающей — «Ich weiß du bist meine Frau». Лини композиция с языком вряд ли знакомы, так что жест посвящается целиком и полностью ей. Чрезмерно смело, отчасти нагло и в чем-то глупо, словно она снова силится себя продать, лишь бы угодить и остаться в месте поуютнее. Остальные куплеты никакому изменению не подверглись.       Окончание краткого перфоманса проходит в той же плавности, что и его начало. Фурина бесшумно отступает в сторону, чтобы не задеть головой микрофон, и неглубоко кланяется, нешироко раскидывая руки в стороны. Ненадолго наступает тишина, только потрескивает камин в задней части зала, вскоре неминуемо нарушаемая аплодисментами, болезненными в силе ударов двух пар ладоней друг о друга.       — Браво! — негромко, чтобы не потревожить Отца, выкрикивает Лини, резко поднимаясь со стула. Пустой блокнот, выворачиваясь страницами кругом, летит вниз с колен и ударяется об пол. Фурина кланяется для него еще раз. Сдержанность к юноше быстро возвращается, и он садится обратно, тут же поворачиваясь к другому «члену жюри». — Отец, это было… это было превосходно!       — Теперь и ты понимаешь, почему я считала ее идеальным кандидатом для нашего места.       Но именно сейчас Арлекино точно не может сказать, почему именно та, что ожидает второй рецензии, теребя пальцами сетку микрофона, настолько была лично для нее желанна. Дело, разумеется, не только в голосе, пусть по версии преемника это было и так. Вместе с отключенной на время внутренней одержимостью и страхом сорваться и банально придушить кисейной тряпкой, снятой с костлявых бедер, взрывая шею, подобно батавским слезам, в мелкую дробь осколков, пришло безразличие. Лини продолжает делиться с ней своим впечатлением, подробно описывая, в каких именно этапах перфомансов новое лицо будет востребованнее всего и где же ее все-таки стоит поселить. Женщина, загнанная своими мыслями в тупик, едва ли может воспринимать его слова, больше размышляя о природе своей минувшей одержимости, — неужто теперь ее шансонетка, такая страстно вожделенная, подобная прекрасному дьявольскому сосуду с таящейся внутри неизвестной опасностью, отныне может быть сравнима только с безделушкой, купленной втридорога и потерявшей свою ценность для владельца прямо в момент обретения? Конечно, она не вернет ее назад, это попросту бесчеловечно и безумно бессмысленно, тем более после того, как она продемонстрировала девушку стенам своей обители. И несмотря на это, ей в высшей степени сложно признавать, что внутренняя борьба адекватного начала и взрощенного чувства больного самоудовлетворения была приятнее, нежели пустое, относительно безразличное поведение в сторону некогда желанного субъекта.       Она с трудом выволакивает себя из неприятных размышлений, вспоминая, что по левую руку все еще сидит ее воспитанник, а та, что и сейчас продолжает, пусть и с другой стороны баррикады, заполнять ее мысли, все еще стоит на сцене, ожидая решения своей судьбы. Арлекино подзывает ее жестом к ним, и та, выражая на лице удивление, что вместо полноценной программы ей требовалось исполнить только одну песню, слетает к ним со сцены.       Новая одежда слегка увеличивает ее тело в объеме, но не скрывает исхудавшего лица и тонких ног. Фурина смотрит по очереди то на юношу, то на вызволившую ее из того кошмара, все еще слабо осознавая, что он закончился не более суток назад. Несколько прошедших часов кажутся вечностью. Она пытается уловить их речь, постепенно уходящую прочь от ее обсуждения: что-то про сегодняшний вечерний концерт, про организацию мест, про участвующих.       — А я буду там выступать?              — Я сомневаюсь. Все же, ты только пришла, а у нас была долгая подготовка… Но ты можешь посмотреть, чем больше зрителей, тем лучше! — с воодушевлением ответил ей Лини, прежде чем это успела сделать его названная родительница. Она втайне обрадовалась его словам и реакции собеседницы; мальчик становился заметно смел на слова, хотя ранее уступил бы в ответе, Фурина же утвердительно кивнула. Возможно, только из вежливости, но тем не менее, она уже была согласна минимально быть причастной.       Лини ушел, убежал вверх по ступенькам, перепрыгивая через одну — за чем именно, девушка прослушала, засмотревшись на прутья верхних перил.       — Что-то увидела? — кивнула в ее сторону Арлекино, замечая легкую тень замешательства на ее лице.       — Нет. То есть, мне кое-что показалось. Будто между прутьев я видела чьи-то лица.       — Какие лица?       — Я не рассмотрела. Словно бы детские. Мне казалось, что за мной что-то наблюдает, пока я пою, не только вы… с этим мальчиком, — имени своего второго слушателя она пока узнать не успела.       — Возможно, тебе не показалось, — заметив вопросительное замешательство, Арлекино продолжила объяснение. — Видишь ли, в этом месте много детей. Если быть точнее, оно сверху донизу ими наполнено. Они живут тут, тут же кормятся и спят, и тут же работают в качестве актеров и певцов. Могу предположить, некоторые ребята тебя услышали, вот и пришли посмотреть.       — Вот оно как, — ответила Фурина, внутри себя радуясь, что ее пение привлекло нежданных маленьких гостей. Она ненадолго задумалась, прежде чем снова заговорить, — получается, что и я тоже буду с ними потом выступать?       — Получается, что так.       — Только вот… Ведь ничего страшного, что я не ребенок? Я уже точно старше даже того, кто с вами меня прослушивал.       Теперь задумалась Арлекино. Она знала, что ее бедная шансонетка давно переросла любого, кто когда-то танцевал и показывал свои артистические способности на той же сцене, где минутами ранее пела и она, но до прямого вопроса эта дилемма ее мало беспокоила. Все равно комплектация Фурины останется сравнительно небольшой, даже когда та доберет вес до среднестатистических значений, когда сойдут синячки под глазами и лицо зальет здоровый румянец, так что для обычного зрителя она просто будет одним из новых членов разношерстной семьи кабаре. Но что же со стороны всех тех, с кем она теперь будет делить стол? Ведь и дети, и все окружающие знают, что дорога сюда открыта только обездоленным сиротам; взрослые, какими бы талантами они не были наделены, сами найдут способ себя прокормить. В первую очередь — это приют для оставленных мальчиков и девочек, с которыми жизнь повела себя несправедливо, и принимать в его ряды Фурину, значит, в очередной раз нарушать свои же принципы. Умалчивать о ее возрасте и просить ее саму держать рот на замке будет вдвойне неправильно, более того, если так поступить, то правда все равно всплывет в самый неудобный момент. К тому же, Арлекино своих детей обманывать не привыкла и тайн терпеть не могла.       — Пока что это дело не первой важности, — пришлось ответить размыто, портя уклончивостью свой авторитет. Можно сообщить детям, что она тут в порядке исключения, и то ненадолго. Оправится немного, а потом уйдет, и все станет как раньше. Но нельзя же сообщать ей прямо, в эту же минуту, что она тут далеко не навсегда; пускай она еще и не совсем привыкла и у нее нет даже своего отдельного уголка, это место для нее единственное, где ее пока не предали, подло толкая в спину с обрыва в бурлящую ледяную реку. Давать ей ложную надежду на постоянный кров тоже, несомненно, неверно. Но рано или поздно она научится самостоятельности и сможет сама о себе позаботиться, и, скорее всего, когда-то уйдет сама — не жить же ей вечно среди детей.       В груди Арлекино что-то неприятно защебетало, когда последняя из мыслей возникла в ее голове. Да, девушке придется покинуть Дом Очага, и чем раньше, тем лучше. Дети со временем вытягиваются, быстро и незаметно, словно на дыбе, а потом, собрав вещи, тоже уходят, изредка навещая «родительский» дом; кто-то ради приличия, кто-то из-за того, что соскучился по друзьям, что родились раньше их. Отпускать их всегда невыносимо сложно, сколько бы раз это уже ни случалось, рвать близкий контакт, схожий с материнской связью с ребенком больно, но необходимо. Самый захудалый родитель, не умеющий одарить дитя первостепенным, но неподдельно его любящий, всегда будет видеть в нем маленького человечка, который, без старшей фигуры, защищающей его от жизненных невзгод, как широкая каменная стена обваливающейся крепости, не протянет и дня в разъедающем одиночестве. Женщина скоро научилась подавлять привязанность, полностью все равно не исчезающую; не показывая своего беспокойства, даже самого замкнутого воспитанника, так быстро повзрослевшего, она, только для вида с легкостью, провожала до порога Дома в последний путь; обнимала его на прощание, если он сам того захочет. Но с Фуриной будто нечто иное; сама она из себя представляет абсолютно новый прецедент. Это вряд ли можно назвать влюбленностью, она стала манией, но, как сейчас начинает казаться, ненадолго.       Наверное, если бы то нечеловеческое влечение, о котором она и подозревать не могла, не накрыло бы ее с головой, она бы сейчас ее не вспомнила. Пошла бы на голос из обывательского интереса, посмотреть, что за прекрасное существо смогло овладеть даром Эвтерпы столь хорошо. Послушала бы издалека, не пробиваясь через толпы сброда, не обращающего на нее внимания, посмотрела бы на девицу, похожую на богемную кокаинетку, а не на утонувшую в наколдованных своими же руками водах ундину, с жалостью, потом бы покинула место без излишнего удовольствия, больше обеспокоенная насущными вопросами. Судьба распорядилась иначе, женщина превратилась в жертву обсессии на недели; в таком случае, она примет фаталистическое предписание и оставит ее здесь, коль посмела зайти так далеко.       — Спать пока можешь с кем-нибудь в комнате, либо, если не наладишь контакт с детьми, в моей спальне. Раскладушкой на первое время я тебя обеспечить точно смогу. В следующем году пятеро человек покинут это здание навсегда, и тебе достанется нормальное спальное место.       — Поняла, — ответила Фурина, на деле-то и не зная, что такое раскладушка. Точно что-то удобнее, чем продавленный тяжестью десятков людей матрас борделя; более, раз уж говорится о таком долгом времени, как следующий год, то отказываться никак нельзя.       Они синхронно обернулись на топот и болтовню, прокатившиеся по лестнице. Несколько детей, кто-то шагом, кто-то вприпрыжку, спускались с лестницы. За ними вышло еще больше, а потом и еще. Некоторые останавливались, заставляя ступени заскрипеть и придавиться ворс постеленного на них длинного ковра, с интересом разглядывали гостью, дергая друг друга за рукава и наперекор друг другу нашептывая что-то в уши тем, кто оказался поблизости. О новых воспитанниках Отец, как правило, предупреждал, напоминая относиться к ним как к единокровным братьям и сестрам, да и о гостях, которые решали прийти пораньше, тоже не умалчивал, напутствуя, что с ними требуется держать себя вежливо. Другие на нее не смотрели и рысцой пробегали мимо — среди них была девушка с тем юношей, что сидел рядом с Арлекино, плавно обогнувшая ее на пути к сцене, с которой ей уже довелось встретиться. Не обратил на нее большого внимания и веснушчатый мальчик со светлыми волосами, следовавший за ними чуть погодя, судя по его движениям, не привыкший сильно спешить.       — Что происходит? — но вопрос Фурины остался без ответа. Женщина уже отошла; она разглядела ее между голов ребят, помогающую протянуть ленты в шнуровки платьев и застегнуть пуговицы в забавные маленькие одежды тем, кто едва ли составлял половину от ее роста.       Очередной грохот — начали снимать стулья со столов. Глядя, как все вокруг суетятся, девушка и сама не могла не присоединиться, и, примкнув к группе ребят, тоже принялась обустраивать обеденные места, не забывая поправлять скатерти и шелковые салфетки. Она ненадолго почувствовала себя злополучной притворщицей, пока чрезмерно долго ладонями приглаживала ткань на деревянной поверхности, чтобы никто не догадался, будто она какая-то чужая. Но что делать дальше и как себя вести, не знала, и внезапный энтузиазм ее быстро погас.       Фурина присела на край дубового стула, секундами ранее перевернутого на свои четыре ножки. Это место, где-то сбоку по отношению ко всему залу, открыло ей картину всеобщей суматохи. Все до единого, кто тут находился, были одеты в праздничные, выходные одежды: одинаковые пиджачки, отличавшиеся друг от друга только маленькими аксессуарами и утонченной вышивкой, стройные юбочки ниже колен и выглаженные штанишки с серебряными стрелками; некоторые предстали одетыми в совсем другие костюмы, не без перьев под рукавами и болеро поверх, такие, как у театральных актеров. Хорошо знакомая с этим ремеслом, она одобрительно покачала головой, разглядывая тяжелые плащи на хрупких плечиках и бутафорские блестящие шпаги, и вдруг она осознала, что одна из всех носила повседневное облачение.       Дети дурачились между собой, общались и игрались, но работа шла. Сцена быстро обрастала деталями и будто бы увеличивалась в размерах, из пола выросли декорации, расправились, как первые маки, пышные шторы.       Пока внимание было приковано к остальным, напротив нее внезапно приземлилась Линетт, успевшая спорхнуть с бортика сцены.       — Это подготовка к вечернему концерту?       — Ага, — кратко ответила та, чуть погодя, не сумев сразу отвлечься. Столь же длинный, как и ее руки, смычок беспощадно натирался крошащейся на пол янтарного цвета канифолью. Фурина выпрямилась, приподняла голову, но не сильно, чтобы не выказывать чрезмерно наглой заинтересованности. На коленях, плотно стянутых блестящими колготками, покоилась полноразмерная скрипка. Старая, со въевшейся в корпус невымываемой никакими средствами пылью, и струнами, побелевшими посередине, она то и дело подскакивала вместе с ее движениями. Незнающий человек пожалел бы инструмент; но именно такие из них и обладают лучшим звукоизвлечением и своей душой. Созревшее дерево, пропустившее через себя не один миллион музыкальных вибраций, всегда создает магический эффект, недостижимый для той скрипки, что только родилась в руках искуснейшего мастера. Покончив со смычком, Линетт протянула его через стол, хлестким взмахом разрезая воздух. — На, подержи. Чем ты будешь здесь заниматься?       — Я? — перенимая в руки смычок, стараясь ухватить его за дерево, сбилась с толку Фурина от внезапного «дара», — мне сказали, что сейчас я могу просто посмотреть.       — Нет, я про все в целом. Что ты умеешь? — канифоль начала бегать и по струнам.       — Я умею петь.       — А еще?       — У меня есть опыт в театральных выступлениях, — добавила та, тоже понимая, что сказала недостаточно, — я бы даже сказала, большой опыт. Я играла, режиссировала небольшие пьесы и иногда выступала антрепренером.       — Это очень хорошо, — Линетт задела ногтем одну из крайних струн, вслушиваясь в звук. Донеслось чистейшее ми. Затем ля, не такое идеальное — она поспешила подкрутить запачканный мелом хрупкий колок, металлическая ниточка опасно задрожала, но не порвалась, — далее последовало ре. Самому басистому соль было не суждено стать услышанным; его перебил внезапный шквал гаммы. Была бы она кошкой, то ощетинилась бы и прижала уши, бешено взирая на звук. Но вместо этого она косо взглянула на виновника неидеальной настройки, терпеливо окидывая его взглядом с ног до головы.       — Фремине, можно чуть-чуть подождать? — он не услышал, вернее, проигнорировал, — Фремине, послушай, пожалуйста.       — Что?       — Как думаешь, что быстрее сгорает? Скрипка или фортепиано? — несомненно, жестко. Но известная шутка успешно прервала линию перебираемых клавиш, и, наконец, зазвучало долгожданное соль.       Смерив ее таким же недовольным взглядом, он продолжил не сразу, оценивая, точно ли он может снова терзать клавиши, никому не мешая. От гамм Фремине постепенно, через скачки ломаных арпеджий, перешел к тому, что, похоже, будет вскоре исполняться. Звучно грянуло простенькое, но спешное вальсеобразное произведение; отдельные такты, в безупречности которых он был сам не уверен, упорно повторялись по нескольку раз, чтобы никакая ошибка не вылезла, когда не надо, и не оседлала его шею, будто позорный, хрупкий калькулюс.       — Вы, двое! Подвиньте стенд чуть правее. Ага, вот-вот, вот так, — в обуви забравшись на стул, подобно заправскому офицеру командовал близкий, как поняла Фурина, воспитанник женщины. «Да, скорее всего, брат Линетт», — рассудила она.       Арлекино не успела сделать ему замечания. Тоненько звякнул маленький колокольчик — распахнулась одна из парадных дверей, впуская вместе с уличным воздухом жестко утянутый в расписной корсет силуэт с декоративным зонтиком под мышкой.       — Ах, мадам Калафия, добро пожаловать, — в зал мерно вплыла фигура, одарившая детей улыбкой, изрезанной возрастными морщинами. Юноша поспешил слезть со стула, Арлекино приветливо развела руками в стороны. Показалось, будто они вот-вот обнимутся, однако почтительное расстояние было сохранено.       — Как, это уже гости? Но ведь еще ничего не готово.       — Одни из них любят приходить пораньше. Говорят, им нравится наблюдать за подготовкой перед самим выходом, — Линетт вырвала из рук смычок, так стремительно, что пальцы девушки, которой она его доверила, еще секунду удерживали в руке его невидимую копию. Она встала и повернулась к ней вполоборота. — А мне вот не нравится это. Сами себе впечатление портят.       И, едва договорив, скрылась за кулисами, будто ее тут и не было.       Между тем зальный гам постепенно стихал, выступающие почти все попрятались за сомкнутыми занавесками, чье подрагивание единственное выдавало чье-то присутствие. Пришла еще пара человек, которые тоже удостоились приветствия — мсье Форсамиро, как Фурина подслушала, пожилой супруг женщины, явившейся раньше всех, и госпожа Ленорман, отличавшаяся звонким старческим смехом. Их, приземлившихся на свои места, занимал «главный воспитанник» затейливыми карточными фокусами. Тоже не любил, когда приходили настолько рано — судя по всему, он схож с сестрой не только внешностью.       — До начала двадцать минут, до прихода гостей — десять. Тихо все! — панически зашелестели занавески.       Чем меньше детей оставалось на виду, тем больше гостей заполняли пространство. Фурина не понимала — разве взрослым людям интересно наблюдать за детской игрой? Все же, какими бы они не были хорошими артистами, они явно уступят в способностях профессионалам, учившихся ремеслу долгие годы. Ладно пожилые, умиляющиеся большим глазам и ропочущей наивности, но тут, неподалеку от нее, расположились и молодые господа с дамами. Прекрасно одетые, объятые дорогими пальто и весенними шубками, они с легкостью смогли бы позволить себе посетить центральные увеселительные заведения.       Полным скептицизма мыслям было не суждено получить окончательного развития. Девушка вовремя заметила, как издалека ее пальцем манит к себе Арлекино. Поспешно обходя группы новоявленных зрителей, она поспешила в ее сторону.       — Сидеть будешь здесь, рядом со мной, за этим столиком, — их места находились в тени, почти у двери. Стол в размерах уступал своим деревянным собратьям. Фурина с сожалением отметила, что отсюда сцену плохо видно, зато отлично просматривается каждая спина на первом этаже. Прекрасно видно, кто куда смотрит и чем занимается, от невидимого взора никто не мог скрыться. Женщина была свидетелем уже огромному количеству представлений, и наблюдать за повторяющимся действием так трепетно ей не требовалось, а вот за гостями — еще как, так что в таком выборе неприметного угла ее никак нельзя было упрекнуть.       — И вы всех их знаете?       — Гостей? Да, почти. Постоянных посетителей много, их легко запомнить, — она постучала по наручным часам, оглянулась, словно боясь их обмана, на напольный часовой шкаф, — представление вот-вот начнется.       Вместо первого, второго и третьего звонка — один долгий перебор ловких рук по клавишам. Аудитория разом замолчала. Представился гостям Лини, возникнувший, материализовавшийся в облачке дыма, растекшегося вскоре по полу и растаявшего у ног почтенных господ. На него тут же обратил зоркий неморгающий глаз яркий свет прожектора; он даже не сощурился и ничуть не сбился от яркого света, пока отчеканивал полустихотворное вступление, напоминающее серьезностью персовский парод. Сюжет пьесы Фурине был не знаком. Либо это было нечто совсем неизвестное, либо выдуманное самими детьми; она больше склонялась к первому варианту, ибо нарративная ценность показалась ей серьезной. Полностью уловить смысл она не смогла, перебитая скрипом третьего стула, подъехавшего к их столу.       — Все-таки пришел поглядеть, я смотрю. А говорил, что не придешь.       — Хочу знать, чем был так хорош Шольц, что умудрился забрать мою роль, — незнакомый мальчик поставил локти на стол и упер их в ладони, делая вид, что на него нападала вселенская скука, стоило ему заметить фигуры на распахнувшейся сцене.       Фурина наоборот ни капли скуки не почувствовала. Пусть за спинами и головами действие видно крайне плохо, но словесная экспрессия несколькими броскими фразами с легкостью разубеждала ее в прошлых сомнениях, будто детская игра окажется неловким зрелищем. Она ахнула, когда в дело, помимо умелого вербального мастерства, вступили заодно и спецэффекты. Огненные кольца бешено вращались на тонких, пластичных руках бесстрашной Линетт, пламенем рябя в глазах.       — Вон там у нее один факелок не горит, — ехидно прокомментировал мальчик, довольный своей зоркой находке. — Ты, к слову, кто?       — Я только пришла сюда, — ответила Фурина, встречаясь с его любопытным взглядом.       — Тогда будь готова к тому, что и тебя однажды просто так, ни за что, снимут с роли. Как же несправедливо!       — Довольно этого, — Арлекино осадила его, поддарив локтем бок, — сам виноват, что прогуливал репетиции.       — Я был и так замечательно готов, — напоследок выдохнул ее новый названный брат.       Казалось, наступил первый антракт. Дети в черных костюмчиках, поглощающих свет, начали разносить десерты по столам. Перед гостями возникали очаровательные лимонные тарты, сочные ягодные корзинки, треугольные кусочки медовика и великое множество других лакомств. Представление не приостановилось, но его темп стал потише. Огненные кольца сменились ровным хором.       — Отец, вы что-то будете?       — Два десерта им, — она качнула головой в сторону собеседников, не отвлекаясь от потчествующих гостей. Одни тепло благодарили, другие подсовывали детям купюры; очень важно было держать под контролем ситуацию, дабы вместе с деньгами им не передали лишнего, — мне ничего.       — Принято.       И вмиг перед ребенком и перед Фуриной очутились два великолепных кулинарных лакомства. Небольшой наполеон, сочащийся воздушным кремом, и жардин, на который девушка смотрела жаднее всего. Нагромождение золотистых коржей, смягченных белым шоколадом и клубничной прослойкой, украшенное крупной черникой и мятными листиками, в один момент соблазнило ее сильнее любого выступления. Остывшего рулета оказалось недостаточно для насыщения.       Она прелюдийно облизнулась, однако взяв в руку вилку, поняла, что совершенно обездвижена. Металл столового прибора начал жечь ей руку, она выронила его, чуть не вскрикнув. Неожиданно подкралась паника, напала, впилась в нее со спины, проглатывая позвонок за позвонком и расходясь ветвистыми закрученными ростками по телу. Хор превратился в адскую какофонию, слова стали неразборчивыми и косноязычно противными, а гости, все до одного, уродливыми. Ей на секунду почудилось, будто все остановилось, и теперь словно смотрят на нее, и это внимание было никак не сравнимо с тем желаемым сладострастием, которое так хочет получить любой певец, когда кланяется в пол после безупречной партии. Женщины смотрят на нее, брезгливо прикрывая носы веерами, дабы не чувствовать рвотного смрада, дети замерли в боевой стойке, готовясь порвать шторы в ошметки, завязать ее ими в узел и закидать камнями и оторванными досками, а один из тех мужчин, что сейчас на деле с восторгом наблюдает за сценой, словно носит лицо одного из ее насильников, пусть его черты и разительно отличаются от настоящего виновника.       Все это было, конечно, не так, никто из посетителей ее даже не приметил, и тот мужчина, которого она испугалась, в своей голове не носил дурных помыслов. Просто за один день случилось слишком много всего, слишком много новых имен, путаницы, слишком новый мир, чтобы можно было принять его сразу и проглотить новую истину без отторжения. Но она, напрочь поглощенная бурливой тревогой, этого понять не может, из-за того по-настоящему боится эшафодажа множества звуков и людей. Аппетит никуда не пропал, вкуснейший жардин все еще ждет, пока она отломит хотя бы кусочек и сдавит его между небом и языком, но к горлу приливает желчью; она бессильна.       — Можно я ненадолго отойду?       — Уборная комната для воспитанников внизу, неподалеку от кухни.       — Нет, я… У меня немного болит голова, — озвучила Фурина самое простое оправдание, силясь, чтобы не морщиться от дрянного комка в горле, — можно я пойду в спальню?       — Иди.       Фурина поднялась, врезаясь бедрами в стол.       — И возьми это с собой, — она добродушно протянула ей забытый жардин вместе с вилкой. Воспитанник недовольно покосился на это, — и возьми еще с кухни, если не наешься. Приготовлено много, все равно все не съедят. Не забудь вернуться, когда получшает, окончание концерта обещает быть незабывающимся.       Пролепетав сдавленное «спасибо» и нехотя забрав десерт, она быстрым шагом ушла прочь.       — Нам же не разрешают брать еду в комнаты, — озвучил едва скрываемое возмущение мальчик.       — Тебе в твой первый день тоже было слишком много всего позволено, — ответила Арлекино, не без слабого, непонятного волнения, провожая удаляющуюся фигурку взглядом.

***

      Полчаса прошло, прежде чем беспокойство Арлекино начало ее тяжелить. Ничего плохого в том, что девушка еще не пришла — устала, все-таки, может, у нее в спальне и заснула, начисто забыв про указание. Но нужно убедиться, точно ли все в порядке. А что же посетители, кому за ними следить? Среди гостей, в основной своей массе, только те, кто бывает здесь часто и к кому кредит доверия уже давно не снижался. За остальными присмотрит Лини, его часть уже давным-давно закончилась; с недавних пор контроль за обстановкой и выглядывание подозрительной активности тоже входит в его обязанности. На мелкие огрехи, вроде забытого списка, можно закрыть глаза; мелочь настолько несущественная, что и во внимание ее брать не стоит.       Постоянные действия, привычки, годами развитые, имеют свойство напрочь забываться через секунду после свершения. И пока каблуки Арлекино тонули в ворсе лестничного ковра, она ни разу не вспомнила, что имеет особенность запирать после себя двери, если имеется такая возможность. Не из страха, что кто-то, какой-нибудь малолетний карманник, что еще не успел обжиться и привыкнуть к правилам, умыкнет что-то мелкое из-за своей клептоманической особенности. В ее комнате все равно ничего ценного не хранится, уйма старой одежды никому не нужна; щелчок дверного механизма нужен только для личного умиротворения, в старом Доме спокойствия было мало, и безопасно выйти наружу, да так, чтобы никто без спросу не смог потревожить ее собственности, и по сей день для нее неотъемлемая необходимость.       За свою старую привычку Арлекино все же пришлось себя покорить. Безобразным прахом, отвратным месивом, Фурина прибилась к спальной двери, поджимая к груди колени и без конца кусая губы, саваном темноты окутанная. Она напоминала ошметок домашней пыли, забытой после влажной уборки: неприятная мелочь, защемленная плинтусом, непривлекательная и мерзкая, с комьями волосков и непонятных крошек. Забыть бы про этот комок напрочь до следующего Чистого Четверга, грянула полночь и настала Страстная Пятница, не время беспокоиться о том, что и беспокойства-то не причиняет, но нет, мозолит же глаза дрянная гадость, взять бы ее, не надевая перчаток, в слив раковины затолкать и умыть руки с концом.       На рукавах кофточка неестественно перетянута: видно, сжимала свои же руки, царапая колкими петельками кожу, чтобы вернуть себя в прежнее состояние, пускай и неосознанно. Вокруг — несколько пустых блюдец, сложенных одно на другое.       — Вставай. Не все участвуют в выступлении, некоторые дети сидят по комнатам. Что бы они сказали, если бы тебя тут увидели? — ничего бы и не сказали. Удивить подобным детей непросто, панические атаки для новоприбывших дело неутешительно частое. Многие из них были в местах похуже, чем пришлось посетить девушке; одни из них рвутся наружу через окна, боясь до ужаса замкнутых пространств, другие сбегают навсегда, упорно ожидая подставы.       Фурина не поднялась сразу, сотрясаясь всем телом, как худенькая осинка. Только встряхнула головой; Арлекино заметила, что губы у нее перепачканы размазанными остатками еды. И не одни они — и подбородок, и даже шея светлели то ли от стертого крема, то ли от слюны. Проголодалась и ела, словно последний раз в жизни, напрочь забыв про манеры, выказанные по отношению к первому приему пище в Доме.       — Давай, заходи, — внутренний засов молниеносно спрятался в устройстве замка, дверь послушно отъехала назад. Девушка покачнулась, потеряв точку опоры.       Неприязни к закрытым пространствам у нее, за весь несчастный недобровольный разврат, не развилось. Отнюдь, четыре давящих стены, пусть и раздвигаемые то и дело чужими руками, ассоциировались с самым надежным укрытием, потому что снаружи намного страшнее; на улицах холодно и тяжело, они непредсказуемы, да и большие залы, заполненные народом, тоже не сулят безопасности. Она чуть ли не ползком, пока Арлекино не подняла ее под локоть, забралась в спальню, сразу почувствовав, как паника ее покидает, передавая эстафету стыду — к подаренной ей одежде снизу налипла пыль, а слезы, растертые по лицу, возвращают ее относительно приличный вид в неказистую массу.       — Я могу идти обратно.       — Не можешь. Тебе станет хуже, — объясняет ей женщина, ощущая, как ей ложатся на плечо и как клин подбородка передает ее телу вибрацию дрожи, по секундам слабеющей, но не унимающейся. Она отстранилась и отогнула край одеяла заранее подготовленной ко сну постели, вытирая им вымазанные крошками распухшие щеки шансонетки. Та не шелохнулась, — если так хотела есть, почему не попросила добавки, пока была на кухне?       — Мне нужно было показаться хоть сколько-то приличной, — отвечала она ей, прикрывая глаза пухом ресниц, дабы одеяло нечаянно их не поранило.       — Тебе не надо здесь никем притворяться. Ты за пределами и сцены, и борделей. За то, что ты всего-навсего хочешь есть, тебе ничего плохого тут не сделают.       Покорно принявшее в себя слезы с остатками еды одеяло вернулось на место. Остальное она сама, не без смутного чувства вины, вытерла рукавом. Все равно ее одежда уже испорчена.       — Простите… и спасибо, — выдохнула Фурина, почти привычно возвращаясь на плечо, с небывалым, необычным чувством принимая руку на своей спине, расправляющей волнистые складки кофты.       Отвернувшись к окну, не убирая подбородка с пиджака, ее еще раз, осторожно и невесомо, пробрало то ощущение. В витражной створке окна, в каждой плоскости отдельной фигуры, будь то овал или ромб, отражались они в разных цветах вдвоем, растертые ребристой стеклянной поверхностью, как в пластике вечноменяющихся стекол калейдоскопа. Показалось, будто ее гладят, от лопаток и до поясницы, но на деле рука, покончив со складками, покоилась на ней неподвижно. Трельяж тоже передавал их обеих, но не полностью — только макушки голов, склоненных друг к другу.       — Зачем нужна была та импровизация в песне?       Фурина придвинулась к ней ближе, будто это могло уберечь ее от ответа. Она и сама не знала, заранее этого изменения не планировалось. Просто так сами решили ее связки, и разжались, чтобы спеть именно то, что лежало у нее на душе. Во имя благодарности; прямым словом она еще ни разу не поблагодарила женщину ни за деньги, позже бессовестно украденные, ни за спасение, из-за того и поменяла текст в откровенно угождающий. И если бы снова пришлось исполнять ту же композицию, сделала бы это еще раз, уже абсолютно нарочно, чтобы точно закрепить строчку, и смотрела бы в холодное, непонимающее лицо с еще большей решительностью.       — Я не знаю. Мне просто показалось, что так будет… вернее. Зачем мне петь о несуществующем мужчине, когда вы… — она запнулась, — когда пришли вы, а не он?       Рукава кофточки обвились вокруг шеи, склоняя подвенные скулы к губам. Она снова целовала ее, но не так, как это было в первый раз после очередного эмоционального потрясения, без отчаянной спешки, а с дозволенной медлительной нежностью. Протухшие, слипшиеся между собой кубики сахара переплавлены в карамель на газовой плите, сладость, идеального медового цвета с одной стороны, и покрытую углеподобной копотью с другой. Тоже своего рода благодарность — за то, что теперь вместо склизких водорослей, выпячивающих и изворачивающих, свое тело, не принадлежащее ей более, можно снова отдать. Не за бумажки, так за крышу над головой.       — Остановись, — негромко, с прозрачной хрипотцой, проговаривает Арлекино, не позволяя фильтруму, распрямляясь, скользить по шее и снова сжиматься в две складки, когда его останавливает воротник. — Тебе это сейчас не нужно.       — Нужно, я же знаю… Зачем тогда вы платили мне больше, чем нужно? А этот странный подарок в виде игральной карты? А зачем вы меня трогали, когда я была там? — Фурина ощутила, как руки перестают отталкивать ее бедра, смятые давлением оседланной ими талии, — Подождите, то есть это правда были вы тогда, да?       Арлекино помнит, как это случилось; как она заснула рядом с утопленницей, про которую одну только и думала, как ее руку испачкало семя, разлитое по ее впалому животу. Девушка тогда точно спала — но и спящие самым крепким сном могут ощущать чужое присутствие конкретного человека через ночные видения.       Бедра сжали ее опрокинутую поясницу нетерпеливее.       — Отвечайте!       Как женщина может передать ей все то, что циклами увядало и вновь рождалось в ее голове? У каждого есть мысли, которых стоит стыдиться; не похотливые мечты о том или ином возлюбленном, не страшные тайны с негласно наложенным табу, а полные плесени замыслы о терзании и полном моральном разложении ради удовлетворения хищной потребности в разорванном теле, оставленном на съедение павшим еще ниже. Давит ей большим пальцем на живот, почти сама ощущая, как ожидание ответа перетекает в долгожданную дрожь в коленях. Она никогда не сможет передать ей своего ужасного страха с ней же разделаться, и потому будет действовать так мягко, как только умеет, чтобы снова избежать этого вопроса. Фаланга скользит под юбкой, заворачивая спину в колесо и притягивая ее лицо к себе.       Женщина посещает парад трофеев у озера, сама являясь его автором. Разложенные бывалым охотником перед озером в своем бездыханном превосходстве, здесь возлежат и зайцы, вытянувшие лапы с огромными стопами, и пустившие каплю крови под лопаткой дикие кошки с драными волками, чьи морды с распахнутыми зубастыми пастями замерли в момент злополучного освобождения. Демонстрация безупречного навыка не завершает околесицу умений, ведь нужно среди всего отыскать самое ценное — избрать из рядов животины те головы, что будут красивее смотреться на стене, и выбрать такие тушки, в каких побольше мяса. Она склоняется над трепыхающимся в конвульсии фазаном, вывихнувшим шею и прикрывшим красное око, осматривая безупречное оперение дикой птицы, но не успевает оценить размаха крыльев. Озеро начинает неестественно биться в дисгармонии, закручивается вокруг нее и множества тел, и — отступает, окучивая мертвечину сгибающейся вполовину тухлой, отравленной рыбой и мелкими речными моллюсками. Негодуя, она отшвыривает их ногами, упругая чешуя меняет направление, панцири хрустят под крепкими сапогами, разжижаясь бледными мантиями и слабыми мышцами. Все до одной лопаются и бросаются обратно, пока носок сапога не застревает у самой большой раковины с аквамаринным блеском периостракума. Берет его в руки, рассматривает слишком большое, нетипичное количество годичных колец и во много раз превосходящие стандартную величину вершины, чем это описано в справочниках, и не понимает, что морское существо, травимое пресностью, делало между слоями озерной воды. Она вертит его в руках, силясь раскрыть пошире, но он ей сопротивляется и смыкается плотнее.       — Нет, подождите… Так больно, — резко отпрянула Фурина, откидываясь назад, цепляясь за ее колени. Ноготь прошелся по эпителию и острием врезался в слизистую, не до крови, но с ощутимой болью.       Такого ей еще видеть не приходилось; в ее руках истинное удовлетворение эстетического аппетита любого изощренного гурмана, и стоит постараться сильнее, как оно вскроется и выльется в нее без остатка. Края ракушки тонки, едва ли друг с другом смыкаются, пачкают ей пальцы, влага забивается под ногти.       Фурину приподнимают за бедра, пальцы утопают в жировой прослойке и толкают ее вперед, к изголовью. Поерзав, она, не решаясь сразу, опускается вниз, на лицо, соприкасаясь кожа к коже.       Надо брать, пока никто ее не нашел. Брать и есть, пока можно. Не раскрыв до конца, она целует, касается вьющейся по бокам минеральной поверхности, одаривая ее слюной. Створки дрожат двумя рядами, кончик ножа жмет на уязвимое место, видится блестящий, сверкающий просвет. Она плотно прижимается к нему губами, поднимает пристанище моллюсков над собой, втягивает в себя уголок податливой плоти, причмокивая. Шершавая текстура заливается влажным остатком. На языке — солоноватый привкус далекого моря, обозначенного во фьорд, крик чаек и тепло золотого песка. Раковинки раскрываются полностью, катаясь влагой по носу и заливаясь ею в горло, никак не лишаются вкуса, расслабляясь и напрягаясь, то пытаются припасть поближе, то отдаляются, утягивая за собой.       Девушка исходится стиснутым вздохом, едва заглушая себя прикусанными костяшками пальцев, вцепленных в край изголовья. Под полом, прямо под ними двумя, рокочет гром кульминации представления, быстро перетекающей в его окончание.       Створки ракушки разошлись в последний раз, широко, выказывая плоть в каждой ее нежной, упругой детали наружу — а затем шумно схлопнулись, забрызгивая ее лицо горячими каплями.       Вдыхая ртом побольше воздуха, девушка, со спущенной вниз кофточкой и задранной юбкой, отсаживается ей на нижнюю часть живота. Лицо Арлекино, со вздувающимися от интенсивности действия ноздрями, бесстыдно запачкано сиянием.       По этажу разносится усталый шаг множества ног — представление завершилось, дети идут спать.