Цитируя Уайльда

Кинжалы и крепежи для них лежат на кухонном столе и настойчиво требуют чистки. Пиджак и галстук валяются тут же, а рубашка медленно сползает с плеч, открывая взору наметившиеся гематомы. Тор прикасается бережно, отчего по коже змеятся мурашки. Люди Дарка были достаточно грубы, отбирая оружие — помимо удара в живот, досталось также ребрам, почкам, плечам и запястьям. Над лицом же Локи Дарк поработал сам. Локи видит, насколько плотно сжата челюсть Одинсона-младшего и насколько жестким кажется его взгляд, и ощущает странную неловкость. — Не драматизируй, не настолько все плохо, — огрызается он, оставшись без рубашки. Тор молча берет стерильную марлю и хлоргексидин и начинает обработку. Локи и сам сидит на столе, чтобы Тору было удобнее, и вся эта сцена кажется ему странной, почти нереальной. Наташе и Клинту случалось латать его после особо неприятных переделок, но с ними все было как-то иначе, без излишней драмы и... более буднично? Вслед за хлоргексидином в ход идут гепариновая мазь и декспантенол. Локи задумывается, как подушечки пальцев Одинсона-младшего, при всей их кажущейся неуклюжести, могут быть такими аккуратными, а затем вспоминает, что вообще-то Тор играет на фортепиано. Образы того, как они звучали в четыре руки, всплывая в памяти, вызывают на его губах призрак улыбки. — О чем задумался? — спрашивает Тор, переходя к следующему ушибу. Локи качает головой, сбрасывая с себя очарование момента. Подумать только, они стояли рядом за синтезатором только вчера, и вместе с тем — будто целую вечность назад. И если так, то сколько же вечностей они уже знакомы? Он поднимает глаза на Тора, и спустя мгновение тот ловит его взгляд. Замедлившись, он протягивает ладонь к менее пострадавшей щеке Локи и едва ощутимо касается его лица в неуловимой ласке. — Правда, Тор, к чему вся эта драма? — фыркает Локи, разрывая зрительный контакт. — Меня били и сильнее. — Я предпочел бы, чтобы тебя не били вовсе, — ладонь Тора исчезает, чтобы выдавить на пальцы еще немного мази. Локи хочет съязвить: не потому ли это, что Одинсону-младшему не нравится, когда портят красивые вещи — особенно, если он считает их своими? Локи придумывает несколько колких шуток — достаточно едких, чтобы разозлить Одинсона-младшего до еще одних разборок со стеной. Локи хочет посмеяться над ним, закатить глаза и облить Одинсона-младшего иронией и сарказмом. Локи не делает ничего из этого. Он смотрит на Тора и думает о том, что ему нужен еще один поцелуй. Что он предпочел бы снова уснуть на диване под "Люцифера", слыша биение его сердца. Что он устал бороться с собой и с миром, но не может позволить себе столь чудовищную ошибку, как капитуляция. — Тогда, по-видимому, мне остается только попробовать завоевать тебя. Тор ультимативно приносит шелковую пижаму, которую, в отличие от худи, не нужно натягивать через голову, и — не обращая внимания на отказы — помогает Локи переодеться. Пока кофемашина делает для них латте, Тор переодевается и сам, пренебрегая душем. — Будешь пасту? — спрашивает он Локи, на ходу натягивая свитшот. — Капрезе? — лукаво улыбается тот. — Мне придется тебя шокировать, но я умею готовить больше одного рецепта пасты, — фыркает Одинсон-младший, принимая преувеличенно-оскорбленный вид. — Неужели два? — поддразнивает Локи, чуть наморщив нос. — Вообще-то восемь, — самодовольно усмехается Тор, начиная готовить. — Если по памяти. — Подарю тебе кулинарную книгу на годовщину, — насмешливо кривится Локи. — Ловлю на слове, — подмигивает ему Тор. Локи открывает рот и понимает, что сам поставил себя в дурацкое положение. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, и раздраженно хмурится. Латте странным образом успокаивает — из-за обезболивающего ли эффекта кофеина или из-за усыпляющего действия теплого молока, однако Локи ощущает, как его тело понемногу начинает расслабляться, отпуская напряжение. Он поднимается, чтобы убрать со стола кинжалы и протереть его, но Тор тут же его останавливает: — Что ты делаешь? — пальцы смыкаются повыше запястья — ведь запястья тоже все в синяках. — Отдохни, тебе надо восстановиться. — Никогда не слышал, что оружие нужно держать в чистоте? — Локи выразительно изгибает брови. Тяжело вздохнув, Тор отпускает его и более не препятствует. Кухню заполняют дразнящие запахи чеснока, сливочного соуса и чего-то еще, что Локи не может сходу распознать. Закончив, он идет в гардеробную и убирает кинжалы на одну из полок, отведенных Тором под его одежду, — и замирает, оглядываясь. Этой милой диснеевской истории пора было заканчиваться. Тор не принц, Локи не принцесса, а сказки о красавицах и чудовищах в реальной жизни всегда принимают уродливые формы, если не становятся вечерней хроникой. Локи смотрит на ряды костюмов и рубашек и как никогда отчетливо осязает пропасть между двумя мирами: его собственным и тем, к которому он никогда не принадлежал и принадлежать не будет. Статья в "Нью-Йорк Пост" вышла почти неделю назад — вряд ли журналисты по-прежнему оббивают порог его дома, тем более что в последний раз он был замечен в районе Центрального парка, а не в Риджвуде. — Локи? — Тор появляется на пороге. — Ты в порядке? — Мне пора возвращаться домой, Тор, — тихо откликается тот. — Нет, — голос Одинсона-младшего звучит почти властно, и Локи вздергивает подбородок, зло щурясь перед заготовленной словесной атакой. — Не раньше, чем заживут твои травмы, Локи, — добавляет Тор мягче, и вся собранная в плотный комок злость рассыпается в пыль. Локи одолевает такая невероятная усталость, что в моменте он пошатывается — Одинсон-младший подхватывает его под локоть, хотя это совсем не обязательно и только раздражает. — Я в порядке, — отвечает Локи на проигнорированный прежде вопрос, отстранясь. Тор ничего не отвечает, и они молча возвращаются в кухню. Локи не знает название блюда, а Одинсон-младший не стремится его просветить, порисовавшись в процессе. Тем не менее Локи отмечает мягкий вкус и щадящую текстуру — неужели Тор учел, насколько изранены его губы? Он замечает взгляды украдкой, что кидает на него Одинсон-младший, и гадает, о чем тот думает. Не стоило Локи говорить об уходе — теперь Тор точно что-нибудь предпримет, чтобы ограничить его свободу. Например, удалит отпечаток его пальца из базы дверного замка. Или установит новое приложение для отслеживания. Стоило уйти по-английски. Ведь так? При мысли об Англии на Локи резко накатывает тошнота, и он прижимает кисть руки к губам. — В чем дело? — обеспокоенно интересуется Тор. Локи делает медленный глубокий вдох и так же медленно выдыхает. — Просто тошнит, — цедит он сквозь зубы. — Ты уверен, что нам не нужно в больницу? — вопрос звучит предельно серьезно, отчего Локи тошнит еще сильнее. — Разве что ты решился проверить слух, — язвит он. — Я ведь уже сказал, что в порядке. — Ты не выглядишь так, как будто в порядке, — парирует Тор. — Не переживай, отек спадет и снова буду красивым, — огрызается Локи, продолжая глубоко и медленно дышать. — Это не смешно, Локи! — повышает он голос. — Посмотри на себя! — Тор рывком поднимается, принимая решение бросить ужин остывать: — Мы едем в больницу. — Тор, — Локи ловит его за запястье, когда тот проходит мимо. Тор останавливается, и они встречаются глазами. — Не нужно в больницу, — Локи понимает, что Тор нисколько не убежден, что ему нужно сказать правду, и эта правда требует от него откровенности, на которую у Локи нет сил: — У меня... — его накрывает новый приступ тошноты, и Локи сам не замечает, как сжимает запястье Тора чуть сильнее, пережидая его. — Это нервный срыв, а не внутренние повреждения, — наконец выдает он. Черты Тора смягчаются, он опускается рядом с Локи и берет его ладони в свои. — Как тебе помочь? — шепчет он. — Я не знаю, — признается тот. — Обычно я просто жду. — Обычно? — повторяет Тор, и его глаза расширяются. Локи не может удержаться от смеха — резкого, нервного, прерывистого и совершенно нездорового. Он смеется долго, запрокинув голову, в уголках глаз собираются слезы, смех переходит в глухие рыдания, а затем снова в смех, пока наконец не стихает. — Тор, — интонация снисходительна настолько, насколько это вообще возможно. Голубые глаза Одинсона-младшего полны тревоги и непонимания. Высвободив одну ладонь, Локи кладет ее ему на щеку и проводит по ней большим пальцем. — За две недели, что меня знаешь, ты так и не заметил ни одного?