Второе сердце

      Квартира Лили пахла льняным маслом и растворителем — запахи, которые должны были раздражать, но вместо этого успокаивали. Андреа лежала на диване, уставившись в потолок. Утренний свет просачивался сквозь неплотные шторы, расползался желтыми лучами по всем поверхностям.       Тридцатое декабря.       Она знала дату только потому, что Лили каждое утро переворачивала лист календаря на холодильнике. Кто ещё пользовался бумажными календарями в 2009 году?       Телефон лежал на журнальном столике экраном вниз. Андреа не проверяла его. Не хотела видеть сообщения от Марка, от Тома, от Ребекки. Не хотела видеть пустоту.       Лили появилась из своей импровизированной студии — угла квартиры, отгороженного старой ширмой, — с кружкой дымящегося кофе в руке. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки. Она работала всю ночь, судя по запаху краски. — Доброе утро, спящая красавица, — Лили поставила кружку на стол рядом с телефоном. — Сегодня очередной день твоей добровольной комы. Может, пора оживать?       Андреа села, обхватывая кружку обеими руками. Кофе обжигал пальцы сквозь керамику. — Не чувствую себя живой. — Да уж, заметно. — Лили плюхнулась рядом, поджав ноги. — Слушай, я не хочу давить, но, может, тебе стоит проверить почту? Хотя бы рабочую. — Зачем? — Потому что мир не остановился, Энди. Даже если твой остановился.       Андреа хотела возразить, но Лили была права. Она не проверяла почту несколько дней. Не знала, что происходит в больнице с её пациентами.       Не хотела знать.       Но часть её — профессиональная, ответственная, та, что существовала до Миранды Пристли — требовала хотя бы посмотреть. — Хорошо, — сказала она тихо. — Принеси ноутбук.       Лили встала, принесла старый MacBook, открыла его на коленях Андреа. — Я оставлю тебя одну. Если что я рядом. Она ушла, закрыв за собой дверь. Андреа смотрела на экран загрузки. Логотип Apple, полоса прогресса. Простые вещи, которые раньше не имели значения, теперь казались препятствиями.       Ноутбук загрузился. Она открыла браузер, зашла в почту.       Сто двадцать три непрочитанных письма.       Большинство — служебные. Отчёты, консультации, запросы на второе мнение. Несколько от Марка с заголовками вроде «Энди, позвони мне» и «Где ты?». Одно от Тома: «Надеюсь, ты в порядке. Мы все волнуемся».       Андреа пролистывала механически, не читая. Пока не увидела одно имя в списке отправителей.       Dmitry Kovalev.       Сердце пропустило удар.       Дмитрий. Её наставник из Берлинского кардиологического центра, где она стажировалась несколько лет назад. Человек, который научил её не бояться сложных случаев, который верил в неё, когда она сама не верила.       Письмо пришло два дня назад. Тема: «Предложение». Андреа открыла его, читая медленно: «Андреа,       Я слышал от наших общих знакомых, что ты взяла отпуск. Медицинское сообщество маленькое — новости распространяются быстрее, чем хотелось бы. У меня есть предложение, если ты заинтересована: весной во Франкфурте состоится международный конгресс по детской кардиохирургии. Твой доклад о педиатрической трансплантологии был бы очень кстати. Организаторы уже спрашивали о тебе.       Плюс, если тебе нужна смена обстановки, у меня всегда найдётся место в клинике. Несколько месяцев работы, никаких обязательств. Просто хирургия, исследования, и никакой американской бюрократии. Ты сможешь работать в своём темпе, без давления.       Подумай об этом. Германия зимой — не самое весёлое место, но мы варим хороший кофе и не задаём лишних вопросов. А иногда именно это и нужно — расстояние и тишина. Если решишь приехать, дай знать. Организую всё, что потребуется. С уважением и надеждой на встречу, Дмитрий»       Андреа перечитала письмо три раза. Каждое слово ложилось в сознание медленно, будто сквозь вату.       Германия.       Побег.       Возможность быть кем-то другим, там, где никто не знает о дрожащих руках и ночи с Мирандой Пристли.       Она посмотрела на свои руки. Они лежали на клавиатуре неподвижно. Не дрожали. Но она не доверяла этому спокойствию — оно было обманчивым, временным. Стоило представить операционную, скальпель, открытое сердце — и тремор вернётся.       Пальцы зависли над клавишами.       Что она теряла? Жизнь в Нью-Йорке? Работу, которую больше не могла выполнять? Квартиру, где не жила, а только существовала?       Ничего.       У неё не было ничего, что стоило бы того, чтобы остаться.       Андреа начала печатать: «Дмитрий, Спасибо за предложение. Я приму его. Когда мне лучше прилететь? Андреа»       Отправила, не перечитывая. Потому что, если бы перечитала, передумала бы.       Ответ пришёл через пятнадцать минут: «Андреа! Отличные новости. Приезжай, когда захочешь — место готово. Если хочешь начать с нового года, могу встретить тебя в аэропорту первого января. Или позже, как тебе удобнее. Дай знать даты, организую жильё и оформление. Д.»       Первое января.       Новый год. Новое начало. Новая жизнь.       Андреа открыла вкладку с авиабилетами. Прямой рейс Нью-Йорк — Франкфурт, первого января, утренний. Цена не имела значения — она копила деньги, не зная, на что тратить. Теперь знала. На побег.       Палец завис над кнопкой «купить».       Последний шанс передумать. Остаться. Попытаться починить то, что сломалось.       Но что чинить? Миранда молчала. Ни звонка, ни сообщения. Даже не попыталась узнать, где Андреа, как она.       «Спасибо, что спасла мою дочь».       Всё, что нужно было сказать. Транзакция завершена. Андреа нажала кнопку. Билет куплен. Первое января, 08:15, рейс LH400.       Без возврата.       Она закрыла ноутбук, положила его на стол. Села, обхватив колени руками. Смотрела в окно на серый Бруклин, где начинался снег — мелкий и незаметный. — Лил? — позвала она. Лили выглянула из-за ширмы, с кистью в руке. — Да? — Я уезжаю. Лили вышла, села рядом. — Куда? — В Германию. Послезавтра. Пауза. — Опять убегаешь? — спросила Лили осторожно. — Да, — призналась Андреа. — Это именно так. Но если я останусь, я сломаюсь окончательно.       Лили взяла её за руку. — Тогда беги, — сказала она твёрдо. — Но обещай мне, что ты не бежишь от себя. Ты бежишь, чтобы найти себя снова. Разницу чувствуешь?       Андреа кивнула, хотя не была уверена, что понимает. — Я попытаюсь. — Хорошо. — Лили обняла её. — А теперь поехали к тебе! Нужно собирать чемодан! И никаких слёз. Ты уезжаешь начинать новую жизнь, выше нос!

***

       Тридцатое декабря. Неделя после операции.       Миранда шла по коридору к детскому кардиологическому отделению в идеальном шерстяном пальто Prada, под ним чёрная юбка-карандаш, белая блузка, стук Louboutin по линолеуму. Внешне — та же Миранда Пристли, что и всегда. Внутри — пустота, которую невозможно было заполнить даже самым дорогим гардеробом.       Стивен ушёл три дня назад.       Забрал вещи, оставил ключи на кухонном столе, не хлопнул дверью. Даже в разводе он был безупречно вежлив — это раздражало больше, чем если бы он кричал.       «Я не злюсь на тебя за то, что случилось», — сказал он напоследок, стоя в холле с двумя чемоданами. «Я злюсь на себя за то, что думал, будто смогу быть достаточным. Но никто не может конкурировать с кем-то, кто смотрит на тебя так».       Миранда не спросила «как?». Знала ответ. Видела собственное отражение в глазах Стивена той ночью, когда Андреа стояла в их холле. Видела себя — живую, настоящую, впервые за годы.       А потом убила это сама, своими руками.       Кэссиди была в палате, сидела на кровати в пижаме с футбольными мячами — подарок Кэролайн на рождество. Рыжие волосы растрёпаны, лицо бледное, но глаза живые. Шрам на груди скрывался под тканью, но Миранда знала, что он там. Напоминание о том, как близко она была к потере дочери. — Мам! — Кэссиди улыбнулась. — Доктор Марк сказал, мы едем домой!       Миранда обняла её — осторожно, боясь причинить боль, хотя доктор Марк заверил, что девочка восстанавливается отлично. — Да, милая. Едем домой. Доктор Марк разрешил забрать тебя немного раньше, чтобы ты смогла встретить новый год дома.       Доктор Хэллуэй стоял у двери с папкой документов. Серьезный, голубоглазый — полная противоположность Андреа.       Стоп.       Миранда не должна была думать о ней. Не сейчас. Не здесь.       Но мысли не слушались. — Миссис Пристли, — Марк протянул ей папку, — это рекомендации по уходу. Кэссиди нужно принимать препараты строго по расписанию, никаких физических нагрузок минимум три месяца, ежемесячные визиты для контроля. Первый визит назначим на конец января. — Понятно. — Миранда просматривала документы, не видя слов. — А доктор Сакс? Она будет вести Кэссиди дальше?       Вопрос прозвучал слишком небрежно. Слишком формально.       Марк помолчал секунду. — Доктор Сакс взяла длительный отпуск, — сказал он осторожно. — Её пациенты временно переданы мне и доктору Коллинзу. — Длительный? — Миранда подняла взгляд. — Насколько длительный? — Я не могу раскрывать детали, — Марк был профессионально уклончив. — Но Кэссиди будет под отличным наблюдением, уверяю вас.       Это не то, что Миранда хотела услышать. — Где она? — Миссис Пристли... — Где. Она. — Миранда не повышала голос, но тон не оставлял пространства для уклончивости.       Марк вздохнул. — Я правда не знаю. Андреа не отвечает на звонки. Ушла через несколько дней после операции вашей дочери. Никому не сказала, куда. — Он посмотрел на Миранду внимательно. — Случилось что-то, о чём мне нужно знать? «Да», — хотела сказать Миранда. «Я сломала её».       Вместо этого она произнесла: — Нет. Ничего не случилось.       Ложь прозвучала убедительно. Десятилетия практики лжи себе и другим.       Марк кивнул, не веря ни слову, но не настаивая. — Хорошо. Тогда увидимся в конце января на контрольном осмотре.       Кэссиди взяла Миранду за руку. — Мам, а почему доктор Энди не пришла попрощаться?       Вопрос повис в воздухе, острый и режущий. — Она занята, милая. — Миранда сжала пальцы дочери. — Важная работа. — Но она бы хотела навестить меня перед выпиской? — Кэссиди нахмурилась. — Помнишь? Она была рядом, когда я проснулась!       Миранда помнила. Помнила каждое слово Андреа, каждый взгляд, каждое прикосновение. Как её пальцы скользили по рёбрам, считая их, будто проверяя, что она настоящая. Как она целовала шрам от кесарева сечения на животе — уже выцветший, но всё еще чуть припухший. Никто не целовал её шрамы. Никто не замечал их. Андреа заметила. Андреа видела. Прикосновения Андреа преследовали её. Не давали спать. Каждый раз, закрывая глаза, Миранда чувствовала фантомное тепло чужих рук на своей коже.       Особенно помнила последнее прикосновение — в ординаторской, когда Андреа смотрела на неё так, будто Миранда была всем. А потом Миранда превратила это в ничто. — Планы меняются, — сказала она ровно. — Будем собираться домой?

***

      Лили помогала упаковывать чемодан методично, складывая одежду так, будто это имело значение. Джинсы, свитера, термобельё — Германия в январе не прощала легкомыслия. — Ты берёшь фотографию Джеймса? — спросила Лили, держа в руках рамку.       Андреа посмотрела на неё — на лицо брата, замершее на фото. Улыбка, которую она помнила лучше собственной. — Нет, — сказала она после паузы. — Оставлю здесь. Может быть, пора перестать носить мёртвых с собой.       Лили положила рамку на полку осторожно, будто это была хрупкая реликвия. — Хорошо. Но ты знаешь, что Джеймс простил бы тебя? Если бы мог?       Андреа села на край дивана. — Может быть. — Она провела рукой по лицу. — Но я не простила себя.       Лили села рядом, обняла её за плечи. — Слушай меня внимательно, Энди. Ты всю жизнь спасала чужих детей, потому что не смогла спасти Джеймса. Но ты не виновата в его смерти. Ты была ребёнком, который испугался. Это не преступление. — Тогда почему я чувствую себя виноватой каждый день? — Потому что вина удобна. — Лили развернула её лицом к себе. — Ты носишь вину как броню. Она защищает тебя от близости, от риска снова потерять кого-то важного. Но, Энди, ты не можешь вечно прятаться за работой и мёртвым братом.       Слова легли тяжело, но правильно.       Андреа молчала долго. Потом спросила: — А что, если я не прячусь? Что, если я правда не могу любить, не разрушая всё? — Ты не разрушила ничего, — сказала Лили твёрдо. — Миранда Пристли разрушила. Она взяла то, что ты предложила, и бросила тебе «спасибо», как кость собаке. Это на ней, а не на тебе. — Но я позволила, — Андреа встала, подошла к окну. — Я знала, что она замужем. Знала, что она мать моей пациентки. Знала все причины, по которым стоит держаться на расстоянии. И всё равно... — Влюбилась? — закончила Лили. — Это не грех, Энди. Это просто жизнь. — Моя жизнь всегда была операционной. — Андреа прижала лоб к холодному стеклу. — Там всё понятно. Протоколы, инструменты, цели. Спасти жизнь. А за пределами операционной я не знаю, как быть человеком.       Лили встала, подошла, обняла её сзади. — Тогда поезжай и постарайся там просто быть человеком. Обещай, что будешь хоть изредка выходить из своей операционной.       Андреа развернулась, обняла подругу. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не даёшь мне сойти с ума. — Всегда пожалуйста. — Лили отстранилась, вытерла глаза. — А теперь давай собираться. Потому что, если ты задержишься ещё на день, я заставлю тебя позировать для моей новой серии «Печальные хирурги в пижамах». И поверь, это будет некрасиво.       Андреа рассмеялась. Слабо, но рассмеялась. — Я улетаю… Послезавтра, так скоро. Даже не верится. — Да! А завтра Новый год. И мы его встретим вместе, с вином и пиццей, как в колледже. А первого января ты улетаешь начинать новую жизнь.       Андреа кивнула.       Новая жизнь. Звучало одновременно пугающе и освобождающе.

***

      Миранда привезла Кэссиди домой около полудня. Дома было непривычно тихо. Кэролайн ждала в гостиной, свернувшись на диване с книгой. Увидев сестру, бросилась к ней — осторожно, помня о послеоперационном состоянии. — Кэсс! Ты дома! — Угу. — Кэссиди обняла сестру одной рукой, другой прижимая к груди небольшую подушку — больничная рекомендация для поддержки грудины. — Скучала? — Очень. — Кэролайн отстранилась, изучая лицо близнеца. — Как ты? — Устала. И болит. Но доктор Марк сказал, это нормально.       Миранда наблюдала за дочерьми, с замиранием сердца. Они были так похожи — одинаковые рыжие волосы, одинаковые серо-голубые глаза. Но Кэссиди была бледнее, более хрупкой. Под одеждой скрывался шрам, который она будет носить всю жизнь. — Девочки, — сказала она, снимая пальто, — Кэссиди нужно отдохнуть. Кэролайн, помоги сестре подняться в комнату. — Можно я останусь внизу? — попросила Кэссиди. — Не хочу быть одна.       Миранда кивнула. Помогла дочери устроиться на диване, укрыла пледом. Кэролайн села рядом, взяла сестру за руку. — Мам, — Кэссиди посмотрела на Миранду, —Почему Стивен не пришёл в больницу?       Вопрос повис в воздухе.       Миранда села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Прямая спина, идеальная осанка. Миранда Пристли даже в момент краха. — Стивен... — начала она осторожно.       Кэролайн и Кэссиди переглянулись —безмолвный разговор близнецов, который Миранда никогда не понимала полностью. — Вы всё-таки разводитесь, — сказала Кэролайн. Констатация факта, не вопрос. — Да. — Из-за доктора Энди? — спросила Кэссиди тихо.       Миранда почувствовала, как мир дёрнулся. Остановился. Пошёл дальше. — Что? — Мам,— Кэссиди смотрела на неё прямо, по-взрослому. — Я видела, как ты на неё смотрела. И как она смотрела на тебя. И я видела Стивена, когда он видел это.       Миранда хотела соврать. Сказать, что они ошибаются, что между ней и Андреа не было ничего.       Но не смогла подобрать слова.       Потому что одиннадцатилетние девочки видели правду, которую Миранда отрицала. — Это сложнее, чем кажется, — сказала она наконец. — Ты её любишь? — спросила Кэролайн просто. «Да», — хотела сказать Миранда. «Я влюбилась в женщину, которая спасла твою сестру. Которая смотрела на меня так, будто я стою того, чтобы быть любимой. И я разрушила это». — Я не знаю, — солгала она. Кэссиди покачала головой медленно. — Ты знаешь, мам. Ты просто боишься.       Слова повисли между ними, острые и правдивые. — Боюсь, чего? — спросила Миранда, хотя знала ответ. — Быть счастливой, — сказала Кэссиди тихо. — Ты всегда такая... контролирующая. Такая идеальная. Как будто боишься, что, если отпустишь, всё развалится. Но, мам, оно уже разваливается. Стивен ушёл. Доктор Энди исчезла. И ты сидишь здесь, делая вид, что всё в порядке, когда очевидно, что нет.       Миранда смотрела на дочь — одиннадцатилетнюю девочку с больным сердцем и взрослым взглядом. — Где доктор Энди? — спросила Кэролайн. — Почему она не приходит? — Я не знаю, — призналась Миранда. — Она... ушла в отпуск. Никто не знает, где она. — Ты пыталась узнать? — Да. — Достаточно сильно?       Миранда не ответила. Потому что ответ был «нет». Она спросила Марка один раз, получила уклончивый ответ и отступила.       Контролировала всё, кроме собственных чувств. — Мам, — Кэссиди взяла её за руку, — когда я проснулась после операции, доктор Энди была рядом. Она сидела у моей кровати и смотрела на монитор, как будто могла заставить мое сердце биться. А когда я открыла глаза, она улыбнулась. И я подумала... — девочка замолчала, подбирая слова. — Я подумала, что она не просто врач. Она заботилась. По-настоящему. — Она заботилась, — прошептала Миранда. — Тогда почему ты позволила ей уйти?       Вопрос без ответа.       Миранда встала, подошла к окну. За стеклом Манхэттен переходил в сумерки — тридцатое декабря, последний день года. Завтра будет Новый год, новое начало, новое десятилетие.       Но для Миранды всё останется прежним. Пустой дом. Пустая жизнь. Пустое сердце.       Если только... Она развернулась к дочерям. — Что я должна сделать? — спросила она.       Кэссиди и Кэролайн переглянулись. — Найди её, — сказали они одновременно. — И извинись, — добавила Кэролайн. — По-настоящему, — уточнила Кэссиди. — Скажи ей, что чувствуешь.       Миранда села обратно в кресло, закрыв лицо руками. — Я не знаю, что чувствую. — Ещё одна ложь, — сказала Кэссиди устало. — Мам, ты самая умная женщина, которую я знаю. Ты управляешь огромным журналом, решаешь сложные проблемы каждый день. Но когда дело касается чувств, ты прячешься, как испуганный ребёнок.       Слова резали, потому что были правдой. Миранда подняла голову, посмотрела на дочерей. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я попытаюсь. После Нового года. Попытаюсь найти её.       Кэссиди улыбнулась слабо. — Обещаешь? — Обещаю.       Ложь? Правда? Миранда сама не знала. Но обещание было дано. И Миранда Пристли не нарушала обещаний, данных дочерям.

***

      JFK первого января был воплощением хаоса. Переполненный терминал, запоздалые рейсы, уставшие люди после новогодних празднований. Она стояла в очереди на регистрацию с одним чемоданом и рюкзаком, чувствуя себя странно легко. Как будто оставила половину себя в Бруклине — тяжёлую половину, наполненную воспоминаниями и болью.       Лили проводила её до такси утром, обняла крепко. — Пиши мне, — сказала она. — Каждую неделю. Даже если просто «я жива». Мне нужно знать, что ты там не превратилась в затворницу. — Обещаю, — Андреа прижалась к ней. — Спасибо. За всё. — Не за что благодарить. — Лили отстранилась, вытирая глаза. — Ты моя лучшая подруга, идиотка. Куда я тебя дену?       Теперь Андреа стояла в аэропорту одна, окружённая незнакомцами, каждый из которых спешил куда-то.       Телефон завибрировал в кармане. Андреа достала его механически. Сообщение от доктора Марка: «Энди, позвони мне. Пожалуйста. Мне нужно знать, что ты в порядке. И, если честно, Миранда Пристли спрашивает о тебе. Не знаю, что между вами произошло, но она выглядит... обеспокоенной».       Андреа смотрела на экран долго. Обеспокоенной.       Неделю Миранда молчала. Неделю Андреа лежала на диване у Лили, разваливаясь на части, а Миранда... что? Жила своей жизнью? Возвращалась к работе? Притворялась, что ничего не случилось? И только сейчас — когда Андреа уже купила билет, уже стоит в аэропорту, уже готова улететь — только сейчас Миранда «обеспокоена».       Слишком поздно.       Андреа заблокировала телефон, не ответив.       Очередь двигалась медленно. Семья с тремя детьми спорила о багаже. Пожилая пара пыталась разобраться с электронными билетами. Бизнесмен в дорогом костюме громко говорил по телефону о квартальном отчёте.       Обычная жизнь. Обычные люди. Никто из них не бежал от разбитого сердца через океан.       Наконец Андреа подошла к стойке регистрации. Молодая девушка в форме Lufthansa улыбнулась профессионально. — Паспорт и билет, пожалуйста.       Андреа протянула документы. Девушка сканировала, печатала что-то, нахмурилась. — Андреа Сакс? — Да. — У вас билет в один конец. — Да. — На сколько вы планируете остаться в Германии?       Хороший вопрос. На который не было ответа. — Несколько месяцев, — сказала Андреа. — Может быть, дольше.       Девушка кивнула, распечатала посадочный талон. — Багаж сдаём? — Один чемодан.       Чемодан взвесили, наклеили бирку, отправили в неизвестность. Всё, что Андреа взяла с собой — одежда, ноутбук, медицинские книги, никаких фотографий и напоминаний. — Посадка начнётся в 07:30, выход B23, — девушка протянула посадочный талон. — Приятного полёта.       Андреа взяла талон, пошла через контроль безопасности. Сняла куртку, ботинки, выложила ноутбук. Прошла через рамку металлоискателя. Никаких сигналов. Чистая. За контролем был зал ожидания — магазины беспошлинной торговли, кафе, мониторы с расписанием рейсов. Франкфурт, LH400, 08:15, вылет по расписанию.       Ещё час до посадки.       Андреа купила кофе, села у окна с видом на лётное поле. Самолёты взлетали и садились в серой мгле январского утра. Небо было низким, тяжёлым. Возможно, будут задержки из-за погоды.       Часть её надеялась на это. На задержку, отмену, что угодно, что даст ей повод остаться.       Другая часть хотела, чтобы самолёт взлетел раньше срока.       Телефон снова завибрировал в кармане. На этот раз звонок, не сообщение. Марк.       Андреа смотрела, как имя мигает на экране — настойчиво, требовательно, не принимая молчание за ответ. Сбросить? Ответить? Объяснить, что она улетает через час и больше не вернётся?       Она сбросила вызов. Одно движение пальца — и тишина.       Через минуту пришло голосовое сообщение. Андреа не стала слушать. Знала, что там будет — беспокойство, вопросы, может быть, упрёки. Она не могла справиться ни с чем из этого прямо сейчас.       Ещё одно сообщение. От Ребекки: «Ты в порядке? Позвони, пожалуйста».       Андреа смотрела на экран. Потом, не давая себе времени передумать, открыла контакты. Прокрутила до буквы «М».       Миранда Пристли.       Имя, которое она видела слишком много раз за последние месяцы. Входящие звонки о консультациях Кэссиди. Сообщения с уточнениями о времени приёма, о результатах анализов, о дозировке препаратов. Формальные, профессиональные, всегда безупречно вежливые. А потом были те несколько личных. Приглашение на кофе после консультации. Благодарность после футбольного матча Кэссиди. Короткое «Как дела?» однажды поздним вечером, на которое Андреа ответила слишком честно. «Прости меня» в 3:47 ночи. Два слова, отправленные в темноте, когда Миранда, видимо, не спала, думала, может быть, жалела.       Палец завис над именем. Она нажала на контакт, открывая меню опций: Редактировать. Добавить в избранное. Удалить. Заблокировать.       Заблокировать.       Одно нажатие — и Миранда не сможет дозвониться. Даже если захочет. Даже если наконец найдёт слова, которые имеют значение. Даже если поймёт, что сделала.       «Сделай это. Защити себя. Ты не выдержишь, если она позвонит сейчас. Если услышишь её голос. Если она скажет что-то, что заставит тебя остаться. Или что-то, что разрушит окончательно».       Андреа нажала «Заблокировать контакт». Экран мигнул, появилось предупреждение красными буквами: «Вы больше не будете получать звонки, сообщения и FaceTime от этого контакта. Продолжить?».       Палец замер над кнопкой «Подтвердить».       Последний шанс. Последняя возможность оставить дверь приоткрытой. Но какой в этом смысл? Миранда молчала неделю. Неделю, пока Андреа разваливалась на части. Неделю, пока её руки — руки хирурга, её единственная ценность — переставали слушаться. Миранда жила своей жизнью, возвращалась на работу, притворялась, что ничего не случилось.       А теперь, когда Андреа уже купила билет, уже стоит в аэропорту с посадочным талоном в руке, готовая улететь на другой конец света — теперь Миранда «обеспокоена». Отправляет запросы через Марка, как будто это решит что-то.       Слишком поздно. Для всего слишком поздно.       Андреа нажала «Подтвердить».       Контакт «Миранда Пристли» заблокирован.       Уведомление появилось на экране — простое, обыденное, как будто она только что заблокировала спам-номер или назойливого продавца. Не женщину, в которую была влюблена. Не женщину, чьи прикосновения всё ещё жгли кожу в воспоминаниях.       Она смотрела на имя в списке контактов. Миранда Пристли всё ещё была там — просто теперь рядом с именем появилась маленькая серая иконка перечёркнутого телефона. Символ отсечения. Финальности.       Андреа могла разблокировать. Прямо сейчас. Одно нажатие, и всё вернётся, как было. Дверь снова приоткроется.       Но она не стала.       Вместо этого заблокировала экран телефона. Выключила его полностью — длинное нажатие кнопки питания, ползунок «Выключить», экран погас. Спрятала в карман рюкзака, застегнула молнию.       Включит в Германии. Когда будет готова.       Если вообще когда-нибудь будет готова.       Кофе был горячим, горьким, обжигал язык. Она пила медленно, глядя в окно. Рейс в Лос-Анджелес. Рейс в Лондон. Рейс в Токио. Люди разлетались по миру, у каждого была цель и направление. У Андреа была только пустота. И надежда, что расстояние её заполнит.       — Уважаемые пассажиры, начинается посадка на рейс LH400 в Франкфурт. Просим пассажиров бизнес-класса и пассажиров с маленькими детьми пройти к выходу B23.       Объявление вырвало Андреа из задумчивости. Она встала, взяла рюкзак, пошла к выходу. Очередь была короткой. Она летела эконом-классом — не из-за денег, а потому что хотела чувствовать дискомфорт. Наказание за слабость? Может быть.       Сканировали посадочный талон. Проверяли паспорт. Пропускали в рукав.       Андреа шла по узкому коридору к самолёту, чувствуя, как каждый шаг отдаляет её от прошлого. От Нью-Йорка. От больницы. От Миранды.       От себя.       Самолёт был большим — Boeing 747, двухпалубный. Андреа нашла своё место у окна в хвостовой части. Села, пристегнулась, положила рюкзак под сиденье. Рядом никого. Средний ряд пустой. Хорошо. Она не хотела ни с кем говорить следующие восемь часов.       Самолёт постепенно заполнялся. Семьи, пары, одинокие путешественники. Стюардессы проверяли ремни безопасности, закрывали багажные отсеки. — Дамы и господа, добро пожаловать на борт рейса Lufthansa 400 следующий во Франкфурт. Время полёта составит восемь часов пятнадцать минут. Пожалуйста, убедитесь, что ваши мобильные телефоны переведены в режим полёта...       Самолёт начал откатываться от терминала. Медленно, методично. За окном мелькали огни аэропорта, другие самолёты, служебные машины. Экипаж, подготовка к взлёту.       Двигатели взревели. Самолёт развернулся, покатил к взлётной полосе. Пауза. Ожидание разрешения от диспетчерской.       Андреа смотрела в окно. Где-то там, за огнями аэропорта, был Манхэттен. Больница. Ординаторская, где она потеряла себя. Дом Миранды на Верхнем Ист-Сайд, где она стояла в холле, слушая, как муж женщины, в которую влюбилась, просит держаться подальше.       Где-то там была жизнь, которую она строила и женщина, ради которой готова была её разрушить.       Двигатели работали громче. Самолёт дёрнулся вперёд, набирая скорость.       Андреа закрыла глаза, чувствуя, как ускорение прижимает её к сиденью.       Отрыв от земли был плавным. Самолёт поднялся в серое январское небо, пробивая облака.       Когда Андреа открыла глаза, Нью-Йорк остался внизу — маленький, далёкий, нереальный.       Прошлое.       Она развернулась к окну, прижав лоб к холодному пластику, и позволила слезам течь беззвучно.       Прощай, Миранда.       Прощай.