Второе сердце

      Январь пришёл серым — не белым, каким бывает снег на открытках, не чёрным, как безнадёжность, а именно серым, цветом, существующим где-то между жизнью и её отсутствием.       Миранда стояла у входа в Пресвитерианскую больницу третий раз за неделю, и каждый раз, когда автоматические двери раздвигались перед ней с тихим механическим шипением, выпуская в январский воздух запах антисептика, смешанный с чем-то присущим только этому месту — страхом, болью, отчаянием множества людей, прошедших через эти коридоры, — она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается ещё сильнее, превращаясь в узел, который уже невозможно развязать.        Охранник на входе — новый, она не узнавала его, и это было странно, потому что за месяцы визитов с Кэссиди она привыкла к лицам, которые встречали её здесь, кивали с уважением, открывали двери без вопросов — смотрел на неё с вежливым, но отстранённым любопытством человека, который видит перед собой просто ещё одну посетительницу. — Чем могу помочь?       Слова застревали в горле, как осколки битого стекла, не давая дышать полной грудью, и Миранда поняла, что даже простой вопрос «Где доктор Сакс?» звучит в её голове как признание — в чём именно, она не знала, но ощущение вины, тяжёлое и липкое, не отпускало с того самого момента, как дверь ординаторской закрылась за её спиной. — Я ищу доктора Сакс, — произнесла она наконец. Неуверенно, что было так непривычно для Миранды Пристли, женщины, которая никогда ни о чём не просила, а только требовала. — Андреа Сакс. Детский кардиохирург. — У вас назначена встреча? — Нет, я... «Что я могу сказать? Что я женщина, которая использовала её в момент слабости? Что я та, кто взял близость и превратил её в нечто грязное, унизительное?» — мысли роились в голове. — Доктор Сакс не работает, — сказал охранник, листая какой-то журнал на стойке с видимым безразличием человека, для которого это просто очередная рутинная информация. — Ушла в отпуск на неопределённый срок.       Неопределённый. Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое и окончательное, как приговор, который нельзя обжаловать, и Миранда почувствовала, что внутри неё что-то проваливается — не резко, не с грохотом, а медленно, словно пол под ногами начал размягчаться, превращаясь в трясину, которая затягивает всё глубже, не оставляя опоры.       Она развернулась, не попрощавшись, вышла на улицу. Январский ветер ударил в лицо с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Воздух был холодным, резким, пах выхлопными газами и металлом.       Миранда стояла на тротуаре, наблюдая, как её дыхание превращается в белые облачка пара, они тут же рассеиваются в морозном воздухе, исчезают, как будто их никогда и не было, и думала, что вот так же исчезла Андреа — без следа, без возможности вернуть.       Боль была недостаточной. Холод обжигал щёки, пробирался под воротник пальто, но это была неправильная боль — физическая, поверхностная, она проходит, как только заходишь в тепло. А Миранде нужна была другая боль — та, что могла бы заглушить пустоту внутри, заполнить её хоть чем-то, даже страданием, потому что страдание — это хотя бы что-то, это доказательство того, что ты ещё жива, ещё способна чувствовать.

***

      В частной клинике на Парк-авеню всё также царила атмосфера безупречной роскоши — мраморный пол так отполирован, что отражал потолочные светильники, в воздухе витал лёгкий аромат свежесрезанных лилий, стоящих в огромной вазе у стойки регистратуры, а администратор, молодая женщина в идеально сидящем костюме, улыбнулась Миранде профессиональной улыбкой. — Миссис Пристли! — её узнали мгновенно, что неудивительно — Миранда Пристли была лицом, которое узнавали в определённых кругах Манхэттена. — Чем могу помочь? — Доктор Сакс, — произнесла Миранда, и услышала, как в собственном голосе звучит что-то новое, какая-то надломленность, которой раньше не было, но она не могла контролировать это, потому что контроль ускользал, как песок сквозь пальцы. — Мне нужна консультация с Доктором Сакс. — О. — Улыбка администратора поблёкла, как цветок, слишком долго простоявший без воды. — К сожалению, доктор Сакс больше не консультирует у нас. Она перевелась. Если хотите, могу предложить другого специалиста, у нас есть отличные кардиохирурги... — Куда она перевелась? — Миранда перебила её. — Я не могу раскрывать личную информацию наших бывших сотрудников, — ответила администратор непреклонно, но вежливо. — Политика клиники. Я уверена, вы понимаете.       Миранда посмотрела на неё долгим взглядом, но администратор не дрогнула. Только сжала губы чуть сильнее, женщина поняла: здесь она не получит ответа. Она больше не та всемогущая Миранда Пристли, которая может добиться чего угодно одним взглядом. Она просто женщина, ищущая другую женщину.       Миранда развернулась и ушла, и только когда двери клиники закрылись за ней, она позволила себе прислониться к холодной кирпичной стене здания, закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов, пытаясь справиться с волной тошноты, которая поднялась откуда-то из солнечного сплетения. Это было физическое проявление паники, и Миранда ненавидела его, ненавидела собственную слабость, неспособность контролировать даже собственное тело.

***

      Телефонные звонки стали ритуалом отчаяния, который повторялся каждый день, иногда по несколько раз, и каждый раз Миранда набирала номер с замиранием сердца, с надеждой, что на этот раз — на этот раз! — кто-то скажет ей то, что она хочет услышать, даст адрес, телефон, хоть какую-то зацепку, позволяющую ей найти Андреа, увидеть её, объяснить... что? Что именно она хочет объяснить? Она сама не знала, знала только, что молчание между ними было невыносимым, что оно разъедало её изнутри, как кислота.       Ребекка Чен, коллега Андреа, кардиохирург с многолетним стажем и острым языком, ответила на третий гудок, и по тому, как она произнесла «слушаю», Миранда поняла, что женщина узнала её номер, возможно, ждала этого звонка. — Это Миранда Пристли, — сказала она более формально, чем она намеревалась, потому что формальность была защитой, способом сохранить хоть какое-то подобие контроля. — Мне нужно связаться с доктором Сакс. Андреа Сакс.       Пауза на том конце провода была долгой, тяжёлой, и Миранда могла физически ощутить, как Ребекка взвешивает слова, решает, что сказать, а что оставить при себе. — Я не знаю, где она, — произнесла Ребекка наконец, её голос был холодным, таким холодным, что Миранда почувствовала, как по спине пробежал озноб. — И, если бы знала, не уверена, что сказала бы вам. — Пожалуйста. — Слово вырвалось само, без разрешения, и Миранда услышала в собственном голосе нечто, чего там никогда раньше не было — мольбу, настоящую, неприкрытую мольбу, это было унизительно и в то же время освобождающе, потому что она больше не могла притворяться, что всё под контролем. — Мне нужно с ней поговорить. Мне нужно... я должна объяснить... — Объяснить, что? — перебила Ребекка, и теперь это было не просто осуждение, а что-то более острое — гнев, защита подруги, которую ранили. — Может быть, стоило подумать об объяснениях раньше? До того, как она исчезла с дрожащими руками и пустым взглядом? До того, как превратилась из лучшего хирурга, которого я знаю, в женщину, которая не может держать скальпель без тремора?       Слова ударили с силой физического удара, и Миранда сжалась так сильно, что стало трудно дышать. Дрожащие руки. Не может держать скальпель. Это она сделала. Это её вина. Она не просто разбила сердце Андреа — она сломала то, что было смыслом её жизни, её призванием, её способом существовать в мире. — Что вы имеете в виду? — выдавила Миранда, хотя понимала прекрасно, что имеется в виду, просто хотела услышать это вслух, хотела, чтобы боль стала ещё сильнее, потому что заслуживала этой боли. — Её руки... — Спросите у себя, миссис Пристли, — перебила Ребекка, и голос её дрожал от сдерживаемых эмоций. — Спросите у себя, что вы сделали с женщиной, которая спасла вашу дочь.       Гудки отбоя прозвучали как приговор.

***

      Том Коллинз, молодой хирург с добрыми глазами, который ассистировал Андреа на операции Кэссиди, был более дипломатичным, но не более полезным, и когда Миранда позвонила ему на следующий день, он выслушал её с терпением, которое граничило с жалостью, а жалость была хуже любого осуждения. — Андреа не выходит на связь ни с кем, — сказал он мягко, и Миранда слышала в его словах искреннее беспокойство. — Даже со мной. А мы... мы были близкими коллегами, понимаете? Я пытался дозвониться, писал сообщения, но всё без ответа. Извините, что не могу помочь, миссис Пристли. Я правда не знаю, где она. — Но должен же быть кто-то, кто знает, — настаивала Миранда, и слышала, как в её интонации нарастает отчаяние, как слова становятся быстрее, сбивчивее. — Семья? Друзья? Кто-то должен знать, куда она уехала, почему исчезла так внезапно... — Если бы я знал, сказал бы, — ответил Том. Миранда поняла: он действительно волнуется за Андреа, действительно хочет помочь. — Но Андреа... она всегда была очень закрытой. После операции вашей дочери с ней что-то случилось. Она просто... сломалась. И никто не смог до неё достучаться.       Сломалась. Ещё одно слово, которое будет преследовать Миранду, эхом отдаваясь в голове каждую ночь, когда она не сможет заснуть.       Медсестра Линда в отделении интенсивной терапии — крепкая женщина с добрым лицом и усталыми глазами, которая видела столько смертей и чудес, что уже ничему не удивлялась, — просто покачала головой, когда Миранда пришла к ней в последней попытке найти хоть какую-то информацию. — Доктор Сакс ушла, — произнесла она с искренним сожалением. — Не сказала куда, не объяснила почему. Просто собрала вещи из ординаторской и исчезла. Мы все волнуемся, понимаете? Она была... особенной. Не как остальные врачи. Она действительно заботилась о каждом пациенте, как будто это были её собственные дети.       Линда посмотрела на Миранду внимательно, изучающе, и Миранда почувствовала, как под этим взглядом хочется съёжиться, спрятаться. — Вы мать Кэссиди Пристли, да? — спросила медсестра. — Девочка в порядке? — Да, — ответила Миранда, её голос прозвучал глухо. — В порядке. Благодаря доктору Сакс. — Рада слышать. — Линда улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Доктор Сакс очень переживала за неё. Я видела, как она сидела у её кровати после операции. Она вкладывала в каждого пациента кусочек себя. Может быть, слишком много. Может быть, поэтому и не выдержала в конце концов.       Переживала. Прошедшее время. Как эпитафия человеку, который ещё жив, но уже исчез из этого мира.

***

      Runway стал полем битвы, где Миранда сражалась с чем-то невидимым, неосязаемым, но абсолютно реальным — с собственной болью. Она не могла её контролировать, не могла запереть в дальний угол сознания, как делала всю жизнь, и эта боль выплёскивалась наружу в виде ярости, придирок, невозможных требований, которые — она сама знала — были невыполнимыми, но не могла остановиться, потому что работа была единственным, что у неё оставалось, единственной территорией, где она ещё могла притворяться, что всё под контролем.       Конференц-зал на двадцатом этаже — длинный стол из полированного дерева, кожаные кресла, огромные окна с видом на Манхэттен, простирающийся внизу, равнодушный и прекрасный. Макеты следующего номера были разложены на столе, как улики на месте преступления, и Миранда стояла у окна, спиной к команде, собирающейся для презентации, молча глядя на город, пытаясь заставить себя сфокусироваться на работе, на макетах, на чём угодно, кроме образа карих глаз, полных боли.       Молчание тянулось, наполняя пространство конференц-зала густой тревогой, и Миранда чувствовала, как все в комнате напряглись, ждут, когда она повернётся, когда скажет что-то, даст оценку, вынесет вердикт, потому что без её слова ничего не двигалось вперёд, весь механизм Runway замирал в ожидании. — Миранда? — Голос Джеймса, сотрудника креативного отдела, слегка дрожал, хотя он пытался скрыть это за профессиональной уверенностью. — Что вы думаете о главном развороте? Мы привлекли лучшего фотографа, модель специально прилетела из Парижа...       Она повернулась. Медленно. Посмотрела на макеты, разложенные на столе с такой аккуратностью, с такой надеждой на одобрение, и не увидела ничего — только размытые пятна цвета, бессмысленные образы, не вызывающие никаких эмоций, кроме пустоты. Где раньше она видела искусство или его отсутствие, видела потенциал или провал, сейчас была только эта выжженная изнутри пустота, не реагирующая ни на что. — Это посредственно, — произнесла она тихо, безэмоционально, а под ледяным спокойствием скрывалась такая ярость, что воздух в комнате, казалось, сгустился. — Это скучно. Это банально. Это недостойно Runway, недостойно нашего читателя, недостойно того времени и денег, которые были потрачены на производство. — Но мы работали над концепцией три недели, — попытался возразить Джеймс. — Мы следовали вашим указаниям, учли все замечания к предыдущей версии, привлекли тех людей, которых вы сами рекомендовали... — Тогда вы потратили три недели впустую, — перебила Миранда, и теперь голос стал холоднее, режущим, как лезвие скальпеля по живой ткани. — Вы не следовали указаниям. Вы не поняли концепцию. Вы создали имитацию, оболочку без содержания, красивую обёртку, под которой нет ничего живого. Это не искусство. Это труп, приукрашенный косметикой, и вы ждёте, что я назову его живым?       Тишина в конференц-зале стала абсолютной, звенящей, такой тяжёлой, что людям стало трудно дышать, и Миранда видела, как все сидящие за столом замерли, не смея пошевелиться, не смея даже вздохнуть слишком громко. — Если вы не можете выдать мне совершенство, — продолжила она, не повышая голоса, потому что ей не нужно было повышать голос, чтобы быть услышанной, чтобы внушить страх, — если вы не способны понять разницу между хорошим и выдающимся, между приемлемым и тем, что заставляет людей остановиться и задержать дыхание, тогда я найду того, кто может. Найду тех, кто понимает, что Runway — это не просто журнал, это произведение искусства, которое мы создаём каждый месяц.       Джеймс побледнел, и его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, кожа на костяшках пальцев натянулась. — Миранда, мы можем переработать концепцию, — заговорил он быстро, слова сыпались торопливо, в них звучало отчаяние человека, чувствующего, что земля уходит из-под ног. — Дайте нам ещё неделю, я соберу новую команду, мы... — Вы можете собирать свои вещи, — произнесла Миранда, и слова прозвучали окончательно, без возможности апелляции. — У вас час. — Что?! — Джеймс вскочил с места, лицо покрылось красными пятнами. — Вы не можете просто так меня уволить! Я работаю в Runway семь лет, я... — Могу. И только что уволила. — Миранда отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен, что его присутствие больше не требуется, что для неё он уже не существует.       Найджел, сидевший в конце стола и молча наблюдавший за всей сценой, встал и сделал едва заметный жест остальным членам команды. Они поспешно поднялись, собирая макеты, планшеты, бумаги, и торопливо вышли из конференц-зала, оставляя за собой атмосферу подавленного ужаса. Джеймс ушёл последним, хлопнув дверью с такой силой, что стёкла в окнах звякнули.       Когда дверь закрылась, Найджел подошёл ближе, встал рядом с Мирандой у окна. Молчал, давал ей пространство, ожидая. — Шесть человек за две недели, — сказал он наконец тихо, без осуждения, просто констатируя факт. — Ты собираешься увольнять всех подряд, пока не останешься одна в пустом офисе? — Если потребуется, — ответила Миранда, не отрывая взгляда от окна, от города внизу. Он жил своей жизнью, равнодушный к её боли. — Это не про работу, Миранда. — Найджел подошёл ближе, встал так, чтобы она не могла его игнорировать. — Ты выжигаешь всё вокруг, потому что не можешь справиться с тем, что происходит внутри.       Она не ответила, потому что знала, что он прав, но признать это вслух было невозможно, было равносильно признанию полного поражения. — Иди домой, — сказал Найджел мягко и заботливо. Он проявлял такое искреннее беспокойство, что Миранда почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, как трещина в броне стала чуть шире. — Пожалуйста. Просто иди домой, отдохни. Runway переживёт один день без тебя. — У меня работа, — возразила Миранда автоматически, хотя знала, что это отговорка, что работа сейчас была просто способом не думать, не чувствовать, не сталкиваться с действительностью. — У тебя одержимость, — сказал Найджел жёстко, и взял её за локоть, заставляя повернуться к нему. — И ты крушишь всё вокруг — людей, проекты, саму себя. Но это не работает, Миранда. Разрушение не лечит. Оно только создаёт больше пустоты.       Миранда вырвала руку, резким движением. — Не смей читать мне лекции, — выдохнула она, но что-то сырое и незащищённое прорвалось наружу. — Не смей говорить мне, что я должна чувствовать и что я должна делать. Ты не знаешь... ты не можешь знать... — Тогда расскажи мне, — перебил Найджел, его голос стал мягче. — Расскажи, что происходит. Перестань прятаться за этой стеной ярости и дай мне помочь.       Но Миранда только покачала головой и вышла из конференц-зала, оставив его одного среди остатков разбросанных макетов, которые теперь никому не были нужны.

***

      Дом был тихим. Половина десятого вечера, за окнами уже давно стемнело, и только уличные фонари бросали желтоватые блики на заснеженный тротуар. Близняшки уже спали — Кара уложила их, оставив аккуратную записку на кухонном столе, написанную безупречным почерком, которому её, наверное, учили в какой-то швейцарской школе для гувернанток: «Девочки поужинали в семь. Кэссиди приняла все лекарства строго по расписанию. Температура нормальная, жалоб нет. Всё хорошо. Уложила их спать в девять. — Кара».       Всё хорошо. Два слова лжи, написанные аккуратным почерком на дорогой бумаге, лежащей на мраморной столешнице кухни, которая выглядела так, будто в ней никогда не готовили настоящую еду, только разогревали принесённое, раскладывали по тарелкам то, что кто-то другой приготовил где-то в другом месте.       Миранда скомкала записку, бросила в мусорное ведро и прошла по коридору к лестнице, каблуки стучали по паркету гулким звуком. Она остановилась у двери детской комнаты, положила ладонь на прохладную деревянную поверхность, замерла, прислушиваясь к тишине за дверью, пытаясь уловить дыхание дочерей, доказательство того, что они живы, здоровы, что, хотя бы здесь она не потерпела поражение.       Осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, Миранда приоткрыла дверь. Щель света из коридора упала на кровать, где спали Кэссиди и Кэролайн, прижавшись друг к другу так тесно, как спят только близнецы, как будто даже во сне они не могут существовать порознь. Рыжие волосы обеих девочек перемешались на общей подушке, и в тусклом свете из коридора Миранда не могла различить, где заканчивается одна дочь и начинается другая. Их дыхание было синхронным, спокойным, ровным — звук жизни, который Миранда едва не потеряла три недели назад, когда сердце Кэссиди остановилось на футбольном поле.       Живая.       Благодаря Андреа.       Миранда постояла ещё мгновение, наблюдая, как грудные клетки девочек поднимаются и опускаются в унисон, как Кэссиди во сне подвинулась ближе к сестре, как Кэролайн инстинктивно обняла её, защищая даже в бессознательном состоянии. Потом тихо закрыла дверь и пошла к себе в спальню, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится всё невыносимее, как будто кто-то положил на её рёбра каменную плиту и продолжает добавлять камни, один за другим, пока она не сломается под этим весом окончательно.       В спальне было холодно — она забыла попросить Кару включить обогрев, или, может быть, просто не подумала об этом, потому что последние недели она не думала ни о чём, кроме одного имени, одного лица, одной пары карих глаз, которые смотрели на неё с болью в ту последнюю ночь. Миранда не стала раздеваться, просто сняла туфли, механическим движением поставила их в шкаф на положенное место — даже в момент полного краха привычки, выработанные десятилетиями, не отпускали — и села на край кровати, всё ещё в строгом сером платье от Armani, которое теперь было помято после целого дня в офисе.       Она посмотрела на пустую половину кровати. Стивен ушёл почти месяц назад, тихо забрал свои вещи, не хлопнул дверью. Даже в разводе — а это был развод, хоть они ещё не подписали бумаги — он был безупречно вежлив, невозмутим, контролируем.       Воспоминания приходили без приглашения, накатывали волнами, которые невозможно было остановить, и Миранда закрыла глаза, пытаясь справиться с ними, но это было бесполезно.       Ординаторская. Темнота, пахнущая антисептиком и усталостью. Дверь закрывается бесшумно за её спиной. Андреа на узкой кушетке, поднимается на локте, дезориентированная после короткого сна. «Миранда?» — голос хриплый, удивлённый.       Она не отвечает словами. Не может. Потому что, если заговорит, скажет что-то, что разрушит последние остатки самообладания. Вместо этого она подходит, садится на край кушетки, а потом и вовсе забирается на неё, вытягивается вдоль тела девушки.       «Что ты делаешь?» — шёпот Андреа, но она не отстраняется. «Кэссиди...»       «Спит. Стабильна. Под присмотром», — Миранда перебивает, и голос звучит сдавленно, как будто слова проходят через что-то плотное, вязкое в горле. «Мне нужно было... я не могла оставаться одна...»       И тогда Андреа понимает. Миранда видит это понимание в её глазах — вспышку чего-то между состраданием и желанием, между заботой и потребностью. Андреа протягивает руку, касается её лица, и этого прикосновения достаточно, чтобы всё рухнуло. Андреа что-то говорит, но её уже не слышат.       Поцелуй. Отчаянный, голодный. Руки, срывающие одежду. Кожа на коже. Тепло, которое обжигает. Движения, которые не оставляют пространства для мыслей, только ощущения — острые, всепоглощающие, болезненные в своей интенсивности.       «Останься», — шепчет Андреа в её волосы, когда всё заканчивается, когда они лежат сплетённые на узкой больничной кушетке. «Пожалуйста, останься».       Но она не остаётся. Никогда не остаётся. Потому что остаться — значит быть слабой. Значит признать, что она чувствует что-то, что не может контролировать. Значит столкнуться с правдой, которая пугает больше любой другой правды в её жизни.       Миранда открыла глаза, уставившись в темноту спальни. Воспоминания не отпускали, продолжали разворачиваться, как плёнка, которую невозможно остановить.       Она одевается в темноте. Руки дрожат — почему они дрожат? — когда застёгивает блузку. Андреа поднимается с кушетки, натягивает одеяло на грудь, в её глазах что-то меняется, какая-то надежда начинает гаснуть.       «Что ты делаешь?» — голос Андреа тихий, в нём боль, которую невозможно скрыть.        «Миранда, подожди...» — Андреа встаёт, делает шаг к ней, в этом движении столько открытости, столько готовности принять, простить, понять, что Миранде становится невыносимо. Она не может выдержать это. Не может смотреть на женщину, которая видит её слишком ясно. «Спасибо, что спасла мою дочь». — фраза рассекает воздух, делит всё на «до» и «после».       Лицо Андреа меняется. Огонёк в глазах гаснет окончательно. Она стоит посреди ординаторской, завёрнутая в больничное одеяло, с отметинами на коже — следами губ, зубов, пальцев Миранды — и смотрит так, будто только что увидела, как что-то прекрасное и хрупкое разбивается вдребезги.       «Ты думаешь... это было оплатой?» — голос Андреа ломается на последнем слове.       Миранда не отвечает. Просто берёт сумочку и уходит, закрывая за собой дверь тихо, почти бесшумно, как будто надеется, что если не будет шума, то и боли не будет тоже.       Миранда легла на кровать, не снимая платья, не забираясь под одеяло, просто растянулась поверх покрывала и уставилась в потолок, где тени от уличных фонарей создавали движущиеся узоры. Вопрос, который она задавала себе той ночью в ординаторской, вернулся, эхом отдаваясь в пустоте: «Что я делаю? Кэссиди в палате, едва живая после операции. Я здесь, на больничной кушетке, с женщиной, которая оперировала мою дочь несколько часов назад. Я изменяю мужу. Я пересекаю все возможные этические границы. Что со мной не так?» Ответ пришёл тогда же, мгновенно, с абсолютной ясностью: «Всё. Со мной не так всё».       И это была правда. С ней было всё не так. Не только та ночь, не только то, что случилось с Андреа. Вся её жизнь была неправильной. Она провела десятилетия, возводя стены, делая их всё выше, всё толще, пока не оказалась заперта внутри крепости, которую сама построила, в одиночестве.

***

      Полночь застала её всё в той же позе — лежащей на спине, глядящей в потолок, не в силах заставить себя пошевелиться, как будто любое движение потребует энергии, которой у неё больше не было. Телефон лежал на тумбочке рядом, экран периодически вспыхивал уведомлениями — письма от Эмили с пометками срочности, сообщения от членов редакции, напоминания о завтрашних встречах. Миранда игнорировала их всех, пока рука почти против её воли не потянулась к устройству.       Она взяла телефон, разблокировала, и пальцы автоматически прокрутили до контактов, нашли имя, которое искали без команды сознания. Доктор Сакс.       Это имя она видела на экране десятки раз за последние недели — когда набирала номер и слушала механический голос, сообщающий, что абонент недоступен, когда писала сообщения, которые никогда не доставлялись, когда просто смотрела на эти два простых слова, как будто само их созерцание могло что-то изменить, могло вернуть то, что она потеряла.       Палец завис над кнопкой вызова. Зелёная иконка телефонной трубки светилась на экране, приглашая, насмехаясь, обещая связь, которая не могла осуществиться. «Что ты скажешь?» — спросила она себя, как спрашивала каждый раз, когда оказывалась в этой позиции, с телефоном в руке и именем Андреа на экране. «Прости»? Это слишком просто, слишком пусто. «Вернись»? У тебя нет права просить. «Я не могу дышать без тебя»? Это правда, но разве правда имеет значение, когда ты сама разрушила всё?       Все возможные слова казались недостаточными, неправильными, неспособными передать ту боль, которая разъедала изнутри, неспособными объяснить, почему она сделала то, что сделала.       Миранда заблокировала телефон, положила его обратно на тумбочку. Закрыла глаза, пытаясь заставить себя заснуть, но сон не приходил, приходили только мысли, острые и режущие.       Час спустя она взяла телефон снова. Разблокировала. Открыла контакты. Нашла то же имя. Доктор Сакс.       Палец снова завис над кнопкой вызова. «Просто нажми. Позвони. Оставь голосовое сообщение, даже если она не ответит. Скажи хоть что-то. Любые слова лучше, чем это молчание, которое душит, как петля, затягивающаяся на горле».       Но она не нажала. Заблокировала телефон снова. Положила.       Цикл повторялся — взять телефон, открыть контакты, замереть над кнопкой вызова, отступить.       Снова и снова, как молитва, в которую она не верила, как ритуал отчаяния, который не приносил облегчения, только делал боль острее, потому что каждый раз, не нажимая на вызов, она признавала собственную трусость, собственную неспособность быть храброй там, где это действительно это имело значение.

***

      Два часа ночи застали Миранду в машине по дороге в офис, потому что дом стал невыносимым, слишком тихим, слишком полным призраков воспоминаний и вопросов без ответов. Водитель — ночная смена, молодой парень, который обычно возил её после поздних мероприятий — не задавал вопросов, только кивнул, когда она назвала адрес, и повёз через пустые улицы Манхэттена, на светофорах не было ни одной машины, только жёлтые огни мигали в темноте, как глаза ночного хищника.       Здание Runway встречало её почти полной темнотой — только дежурное освещение в вестибюле, где охранник, молодой испанец по имени Карлос, поднял голову от книги и посмотрел на неё с плохо скрываемым удивлением. — Миссис Пристли? — Он встал, как будто собираясь отдать честь. — Что-то случилось? — Нет, — ответила Миранда коротко, проходя мимо него к лифтам. — Мне нужно поработать.       Карлос кивнул, хотя по его лицу было видно, что он не верит, что нормально работать в два часа ночи, но он был достаточно умён, чтобы не высказывать своё мнение вслух. Лифт поднимался бесшумно, плавно, цифры на табло сменялись с гипнотической медлительностью — 5, 10, 15, 20. Двери раздвинулись с тихим звоном, выпуская её в темноту двадцатого этажа. Коридоры тянулись пустыми и холодными, как артерии мёртвого организма.       Миранда прошла к своему кабинету, открыла дверь, вошла и замерла на пороге. В темноте офис казался другим — огромные окна превращались в чёрные зеркала, отражающие её силуэт, а за ними простирался спящий Манхэттен, состоящий из миллионов огней.       Она включила только настольную лампу — не хотела яркого света, который заставил бы её видеть офис слишком ясно, видеть все детали совершенства, которое она создавала годами и которое теперь казалось таким пустым. Мягкий золотистый круг света упал на стол, оставляя остальное помещение в тени. В этой полутьме было что-то утешительное, как будто она могла спрятаться от самой себя.       Села за стол. Открыла ноутбук. Экран светился голубоватым светом, загружался с привычной медлительностью. Появился рабочий стол — безупречно организованный, папки с чёткими названиями, ни одного лишнего файла, ничего хаотичного или случайного, как и вся её жизнь до недавнего времени.       Миранда открыла документ Word — пустой, белый, курсор мигал в левом верхнем углу, ожидая слов, которых у неё не было. Она смотрела на пустоту экрана, и пустота смотрела в ответ, насмехаясь над её неспособностью создать что-либо, когда внутри была только эта выжженная пустота.       Закрыла документ. Открыла браузер. Пальцы набрали в поисковой строке почти автоматически: «Доктор Андреа Сакс» Enter.       Результаты появились мгновенно — профессиональная страница на сайте Пресвитерианской больницы (которую, очевидно, ещё не обновили после её ухода), несколько статей в медицинских журналах, где она была соавтором, упоминание в программе конференции по детской кардиохирургии два года назад. И фотография. Миранда находила её снова и снова, не в силах перестать смотреть.       Медицинская конференция, какой-то отель с огромными окнами на заднем плане. Андреа в белом халате поверх простой голубой рубашки, волосы собраны в хвост, лицо без макияжа, улыбается чему-то, что говорит коллега рядом — высокий мужчина с седеющими висками, держит в руках планшет. Руки Андреа жестикулируют — она что-то объясняет, увлечённо, страстно, и по тому, как расположены её пальцы, Миранда могла почти видеть, что она показывает что-то связанное с хирургией, может быть, демонстрирует технику разреза или показывает, где именно в сердце находится проблема.       Эти же руки держали сердце Кэссиди. Эти же руки касались её кожи той ночью — осторожно, нежно, как будто Миранда была чем-то драгоценным, хрупким, требующим бережного обращения. Эти же руки дрожали, когда всё закончилось.       «Дрожащие руки», — сказала Ребекка. «Не может держать скальпель без тремора».       Что это значило? Тремор рук у хирурга — это не просто неудобство, это катастрофа, это конец карьеры, это невозможность делать единственное, ради чего ты живёшь.       Андреа была хирургом не по профессии, а по призванию — Миранда видела это в том, как она говорила о своей работе, с какой страстью описывала сложные операции, как её глаза загорались, когда она рассказывала о спасённой жизни. Операционная была не просто местом работы для Андреа, это было место, где она имела смысл, где боль из её прошлого — смерть брата, вина, которую она носила— превращалась во что-то созидательное.       И Миранда отняла это у неё.       Мысль была физически болезненной, как удар в солнечное сплетение, и Миранда закрыла ноутбук резким движением, не в силах больше смотреть на это лицо, на эту улыбку, на доказательство того, что Андреа когда-то была счастлива, была целой, до того как Миранда коснулась её жизни и разрушила всё.       Встала из-за стола. Подошла к бару в углу офиса — элегантная конструкция из тёмного дерева и хрома, где стояли бутылки, которых никто никогда не касался, корпоративные подарки от партнёров, дизайнеров, людей, которые хотели задобрить Миранду Пристли, как будто бутылка дорогого алкоголя могла купить её расположение. Она открыла дверцу, посмотрела на аккуратно выстроенный ряд бутылок — виски, коньяк, текила, джин, вина с этикетками на французском и итальянском.       Выбрала виски. Macallan, 25 лет выдержки, бутылка, которую, она помнила смутно, подарил ей кто-то из совета директоров на прошлое Рождество. Налила в хрустальный бокал — тяжёлый, с гранями, который приятно лежал в руке, давал ощущение чего-то материального, настоящего в мире, который становился всё более призрачным.       Первый глоток обжёг горло так сильно, что она закашлялась, глаза наполнились слезами. Но это была правильная боль — острая, конкретная, отвлекающая от той боли, разъедающей изнутри. Второй глоток прошёл легче, горло привыкло к жжению. Третий — почти приятный, виски растекался теплом по груди, обещая забвение, которое не мог дать.       Миранда вернулась к столу с бокалом в руке, села, пила медленно, методично, глядя в окно на город внизу. Манхэттен никогда не спал по-настоящему — даже в два часа ночи улицы были усыпаны огнями, машины ползли по авеню, как светящиеся жуки, в окнах небоскрёбов горел свет, означающий других людей, работающих в неурочное время, других бессонных душ, борющихся со своими демонами.       Но Миранда чувствовала себя одинокой среди этих миллионов жизней, абсолютно, тотально одинокой, как будто между ней и остальным миром была стеклянная стена, через которую она могла видеть, но не могла дотронуться, не могла быть частью чего-то большего, чем её собственная боль.       Бокал опустел. Она налила ещё — рука была твёрдой, не дрожала, хотя внутри дрожало всё, всё рассыпалось на части, которые невозможно собрать обратно. Виски был гладким, дорогим, с оттенками торфа и дыма, с послевкусием дуба и специй, и он должен был приносить удовольствие, но всё, что она чувствовала, — это тепло, растекающееся по телу, и абсолютное отсутствие облегчения.       Алкоголь не заглушал ничего. Только делал края боли чуть менее острыми, чуть более размытыми, но сама боль никуда не девалась, оставалась там, в центре груди, тяжёлая и неподъёмная.

***

      Звук в коридоре заставил её поднять голову — шаги, лёгкие, быстрые, приближающиеся. В это время здесь не должно быть никого. Охрана внизу, сотрудники клининга давно ушли. Кто может быть на двадцатом этаже так поздно ночью? Миранда напряглась, инстинктивно выпрямилась в кресле, одной рукой пригладила волосы, другой отодвинула бокал чуть дальше, как будто это могло скрыть очевидное.       Дверь открылась без стука, и Найджел замер на пороге, силуэт тёмный против света из коридора. Он смотрел на неё долгое мгновение, и даже в полутьме офиса Миранда видела, как выражение его лица меняется — удивление сменяется пониманием, понимание — болью, болью такой острой и искренней. — Господи, Миранда, — выдохнул он наконец, хрипло, как будто слова проходили через что-то плотное в горле.       Она не ответила. Не могла. Просто подняла бокал к губам, сделала ещё глоток, медленный, демонстративный, как будто говоря: да, я пью в два часа ночи в пустом офисе, и что с того?       Найджел вошёл, закрыл за собой дверь тихо, с осторожностью, как будто боялся резкими движениями разрушить что-то хрупкое в атмосфере комнаты. Он подошёл к столу, не включая верхнего света, оставаясь в полутьме, она была милосерднее, чем яркость. Сел в кресло напротив, где обычно сидели посетители, подчинённые, люди, ждущие её вердикта. — Как долго ты так? — спросил он мягко без осуждения.       Миранда посмотрела на него — на лицо, освещённое только светом настольной лампы, отбрасывающим тени, делающим его черты более резкими. Она знала Найджела восемнадцать лет. Видела, как он поднимался по карьерной лестнице от простого ассистента до креативного директора, видела его влюблённости и разочарования, видела, как он терял людей и находил новых, видела его силу и слабость. И знала, что он единственный человек, перед которым не нужно притворяться. — Не знаю, — ответила она тихо, отстранённо, как будто голос принадлежал кому-то другому. — Недели? Годы? Всю жизнь? Как ты думаешь, Найджел, можно прожить всю жизнь неправильно и понять это только когда уже слишком поздно что-то изменить?       Он протянул руку через стол, коснулся её запястья — не сжимая, просто касаясь, якорь к реальности, напоминание, что она не одна в этой комнате, в этой боли. — Поговори со мной, — попросил он. — Расскажи, что происходит. Всё, что накопилось. Я не уйду, пока ты не выговоришься.       Миранда посмотрела на его руку на своём запястье, на контраст его загорелой кожи и её бледной, и вдруг почувствовала, как внутри начинает подниматься что-то огромное, что она держала запертым так долго, что забыла, каково это — позволить себе чувствовать. — О чём говорить? — Она попыталась изобразить безразличие, но голос предал её, задрожал на последнем слове. — О том, что я потеряла единственного человека, который имел значение? О том, что я оттолкнула её, потому что испугалась? О том, что теперь она исчезла, и никто не знает, где она, и я схожу с ума от этого незнания? — О ней, — сказал Найджел просто. — Расскажи мне о ней. О том, что ты чувствуешь. О том, что случилось. Обо всём, что разрывает тебя изнутри.       И тогда что-то внутри Миранды сломалось окончательно. Стена, которую она возводила годами, рухнула, и слова хлынули потоком, неостановимым, хаотичным, полным боли, которую она больше не могла держать внутри. — Я испугалась, Найджел, — начала она, и голос дрожал, слова шли медленно, с трудом, как кровь из глубокой раны. — Когда она спасла Кэссиди, когда я стояла в коридоре той больницы и слушала, как она говорит «она будет жить», я почувствовала... Господи, я даже не могу описать, что я почувствовала. Это было не просто облегчение. Не просто благодарность. Это было что-то гораздо больше, гораздо страшнее.       Она сделала глоток виски, руки задрожали, жидкость плеснулась в бокале. — Я смотрела на неё, на эту женщину в окровавленной операционной одежде, с усталостью на лице после шести часов работы, и думала... думала, что хочу обнять её. Не из благодарности. Не потому, что она спасла мою дочь. А потому, что она была... настоящей. Живой. Она смотрела на меня, и я чувствовала, что она видит всё — каждую мою слабость, каждый страх, каждую трещину в броне, которую я строила десятилетиями. И вместо того, чтобы отвернуться, она просто... приняла. Всё это.       Найджел слушал молча, только его пальцы чуть сильнее сжали её запястье, давая понять, что он здесь, что слышит. — Я знала, что это неправильно, — продолжала Миранда, и теперь слова лились быстрее, отчаяннее. — Знала, что пересекаю границы, которые нельзя пересекать. Кэссиди была в палате, едва живая после операции. Андреа только что держала сердце моей дочери в руках. Я была замужем. Всё было неправильно, всё кричало мне остановиться. Но я не могла. Потому что впервые за... не знаю, может быть, за всю жизнь... я почувствовала что-то настоящее. Не контролируемое. Не просчитанное. Небезопасное.       Она поставила бокал на стол, закрыла лицо руками. — И я испугалась этого больше, чем смерти, Найджел. Больше, чем чего-либо другого в моей жизни. Потому что, если я позволю себе чувствовать это, если признаю, что это реально, тогда всё, что я построила — вся моя жизнь, весь контроль, вся эта идеальная конструкция — рухнет. И что останется? Кем я буду без этих стен? — Человеком, — сказал Найджел тихо. — Просто человеком, Миранда. Живым, настоящим.       Миранда убрала руки от лица, посмотрела на него сквозь слёзы, которые наконец начали течь — медленно, горячо, обжигая щёки. — Я не умею быть просто человеком, — прошептала она. — Я не знаю, как это делается.       Она замолчала, дыхание сбилось, и Найджел подождал, дал ей время собраться, прежде чем продолжить. — Поэтому я пришла к ней той ночью, — продолжила Миранда, и голос стал тише, ей было стыдно. — Пришла в эту ординаторскую, зная, что это неправильно, зная, что я использую ситуацию, её усталость и беззащитность. Но я не могла оставаться одна. Мне было так страшно. Мне нужно было почувствовать что-то живое. Хоть что-то.       Слёзы текли свободнее теперь, Миранда не пыталась их остановить. — И она... Господи, Найджел, она приняла меня. Просто приняла, без вопросов, без осуждения. Касалась меня так, будто я была чем-то драгоценным, а не сломанной женщиной, которая не знает, как любить, не разрушая всё вокруг. И когда всё закончилось, когда мы лежали вместе на этой узкой больничной кушетке, она попросила «останься». Одно слово. Такое простое.       Голос сломался, превращаясь во всхлипывание. — А я ушла. Оделась в темноте, как воровка. Бросила ей «спасибо», как будто это была услуга, которую мне оказали. Но хуже всего, Найджел... хуже всего то, что я не сказала ей главного. Я не сказала, что Стивен и я уже фактически разошлись. Что мы спали в разных комнатах месяцами. Что развод был просто формальностью, которую мы откладывали ради девочек. Она думала... — голос прервался от боли, — она думала, что я изменяю мужу. Что использую её. Что она стала участницей чего-то грязного, аморального. А я... я позволила ей так думать. Потому что, если бы сказала правду, если бы призналась, что свободна, тогда не осталось бы оправданий. Тогда всё стало бы настоящим.       Миранда наклонилась вперёд, локти на столе, лицо в ладонях, плечи затряслись от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. — Я разрушила её, — выдавила она сквозь слёзы. — Ребекка сказала, что у неё дрожат руки. Что она не может оперировать. Понимаешь? Я отняла у неё то, ради чего она живёт. Её брат умер двадцать лет назад от порока сердца, и она стала хирургом, чтобы спасать других детей, чтобы придать смысл этой потере. И я отняла это у неё.       Я была слишком трусливой, чтобы просто поговорить и признаться в том, что чувствую к ней.       Найджел встал, обошёл стол, опустился на корточки рядом с её креслом. Взял её руки в свои — тёплые, крепкие, живые. — Миранда, — сказал он мягко, но настойчиво, заставляя её посмотреть на него. — Послушай меня внимательно. То, что случилось — да, это было неправильно. Ты это понимаешь, я это понимаю. Да, ты ранила её. Да, ты не сказала правду, когда должна была сказать. Но ты не чудовище! Ты женщина, которая всю жизнь училась, что нельзя быть слабой, что любовь — это риск, который нельзя себе позволить, что контроль — единственный способ выжить. — Но это не оправдание... — Нет, не оправдание, — согласился он. — Объяснение. Разница в том, что оправдание снимает ответственность, а объяснение помогает понять. И ты должна понять, что случилось, прежде чем сможешь это исправить.       Миранда смотрела на него сквозь слёзы. — Как я могу исправить? Она исчезла. Никто не знает, где она. Её телефон выключен. Я не могу найти её, не могу объяснить, не могу сказать, что она не была любовницей, что между мной и Стивеном всё было кончено задолго до той ночи, что она... — Голос сорвался. — Что она была первым настоящим чувством за все эти годы. Я потеряла её. Окончательно. И это убивает меня, Найджел. Медленно, каждый день, каждый час. — Потому что ты не сказала ей главного, — произнёс Найджел, сжимая её руки сильнее. — Ты не сказала ей то, что чувствуешь на самом деле. Прячешься за словами «я испугалась», «я не умею», но правда проще и страшнее одновременно. Правда в том, Миранда, что ты влюбилась в неё. Безнадёжно. Полностью. И это пугает тебя больше любого другого чувства в твоей жизни.       Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неоспоримые, правдивые.       Миранда закрыла глаза, и из-под век потекли новые слёзы. — Да, — выдохнула она наконец, таким тихим шёпотом, что Найджел едва расслышал. — Да, я влюбилась в неё. С того момента, как она сказала Кэссиди, что найдёт способ позволить ей жить нормальной жизнью, несмотря на больное сердце. С того момента, как посмотрела на меня в той клинике и не отвела взгляд, хотя я пыталась её запугать. С того момента, как рассказала о своём брате, и я увидела в её глазах ту же боль, что ношу в себе. Я влюбилась, и это было невыносимо, потому что я не умею любить, Найджел. Всё, к чему я прикасаюсь, я разрушаю. Три брака. Отношения с дочерьми, которые боятся меня больше, чем любят. Карьера, построенная на страхе, я профессионально внушаю его окружающим. Я умею контролировать, требовать, доминировать.       Но то что я чувствую... требует другого. Требует того, чего у меня нет. Доверия, которое я утратила. Способности отдавать, не ожидая возврата. И я не знаю, как этому научиться. — Учись…— сказал Найджел просто. Он встал, потянул её за руки, заставляя подняться. — Начни с того, что признай правду. Не только мне. Себе. Каждый день смотри в зеркало и говори: «Я влюблена в Андреа Сакс, и я боюсь». Называй вещи своими именами. Потому что, пока ты прячешь правду даже от себя, она будет съедать тебя изнутри.       Миранда пошатнулась — виски и слёзы сделали своё дело, мир качнулся. Найджел поддержал её, обнял, крепко, и она позволила себе опереться на него, позволила себе быть слабой в первый раз за десятилетия. — Я оттолкнула её. Я взяла то, что она предложила — близость, принятие, возможность быть любимой такой, какая я есть — и растоптала это. Превратила в нечто постыдное. И теперь она исчезла, а я не знаю, как дышать без неё. Каждый вдох причиняет боль. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: может быть, сегодня станет легче. Но не становится. Только хуже. Потому что с каждым днём она всё дальше, а я всё больше понимаю, что потеряла.       Найджел держал её, пока она рыдала — безудержно, как ребёнок, у которого отняли самое важное. Он баюкал её, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее, слова не имели значения, имело значение только присутствие, тепло другого человека, который не осуждает, не отворачивается, просто остаётся рядом.       Когда слёзы наконец начали иссякать, когда дыхание выровнялось, оставив только икающие всхлипы, Найджел отстранился, взял её за плечи, посмотрел прямо в глаза. — Миранда, я знаю тебя, — сказал он серьёзно. — Но запомни одну простую вещь: любовь — это не бизнес, — продолжал Найджел, каждое его слово было взвешенным, важным. — Её нельзя купить. Ей нельзя приказать. Её нельзя контролировать, запланировать, внести в расписание между встречами. Вот почему она так чертовски пугает тебя. Потому что любовь требует отпустить контроль. Довериться другому человеку. Рискнуть быть отвергнутой, раненой, сломанной. — Так что мне делать? — спросила Миранда, и голос прозвучал потерянно, беспомощно. — Я не знаю, как быть другой. Не знаю, как любить, не разрушая. Не знаю, как открыться, не чувствуя, что меня разрывают на части. И даже если я найду её, даже если смогу сказать правду — как она мне поверит? Почему она должна поверить? — Начни с того, что признай: то, что ты чувствуешь — это нормально. Это человечно. Это не слабость, которую нужно прятать, а сила, которую нужно принять. Любить — значит рисковать. Но не любить — значит медленно умирать внутри, превращаясь в идеальную оболочку без содержания. Ты хочешь этого? Хочешь прожить остаток жизни вот так?       Миранда покачала головой. — Нет. Не хочу. — Тебе нужно найти её, — сказал Найджел, и голос стал тверже, требовательнее. — Найди и скажи правду. Всю правду. — Но я не знаю, где она, — возразила Миранда отчаянно. — Никто не знает. Она исчезла, как призрак. Даже её коллеги не знают, куда она уехала. — Я помогу, — сказал Найджел решительно, в его глазах загорелась искра. — Ты забываешь, что у меня есть друзья, связи в разных областях. Кто-то из них может знать, куда переехала талантливый хирург из Нью-Йорка. Люди не исчезают бесследно, Миранда. Даже когда очень хотят.       Миранда посмотрела на него с чем-то похожим на надежду. — Ты правда сделаешь это для меня? — Я твой друг, — ответил Найджел просто. — И я не могу смотреть, как ты разрушаешь себя из-за страха быть счастливой.       Слова легли между ними, тёплые и искренние. — Спасибо, — прошептала она, будто до конца не верила в происходящее. — Сейчас почти четыре часа утра. Поехали. Я отвезу тебя домой. — Но работа... — К чёрту работу, — сказал он жёстко. — Runway переживёт один день без тебя. Может, даже станет лучше, если люди не будут трястись от страха каждый раз, когда ты входишь в комнату.       Миранда попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Я действительно такая ужасная? — Последние две недели? Да, — ответил Найджел честно. — Но теперь я понимаю почему.       Он взял её пальто с вешалки, помог надеть. Миранда позволила себя обслужить — ещё одно проявление слабости, которое раньше было бы немыслимым, но сейчас казалось естественным. — Завтра начнём искать, — сказал Найджел, когда они вышли из офиса в тёмный коридор. — Я позвоню нескольким людям, которые могут знать что-то. — А если она не хочет быть найденной? — спросила Миранда тихо, когда они спускались в лифте. — Если она заблокировала мой номер, игнорирует попытки связаться, специально исчезла, чтобы я не смогла её найти? — Тогда ты будешь уважать её выбор, — ответил Найджел серьёзно. — Но сначала найдёшь. Дашь ей возможность услышать правду. А дальше — её решение. Принять или отвергнуть. Простить или нет. Ты не можешь контролировать её ответ, Миранда. Но ты можешь контролировать свои действия. И если ты хочешь жить с собой в согласии дальше, если хочешь смотреть в зеркало и не видеть трусиху, тогда ты должна попытаться. Даже если будет больно.       Даже если она скажет нет.

***

      Такси ехало по пустым улицам Манхэттена, мимо закрытых магазинов, мимо редких бродяг, спящих на решётках метро, откуда поднимался тёплый воздух. Миранда сидела у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, наблюдая, как город проплывает мимо — знакомый и чужой.       Найджел сидел рядом, молча, давая ей пространство для мыслей. Только когда машина остановилась у её дома, он повернулся к ней. — Ты справишься, — сказал он тихо. — Я знаю, что сейчас кажется, будто мир рухнул. Но ты сильнее, чем думаешь. И если она действительно любила тебя — а я уверен, что любила, иначе не разрушилась бы так после той ночи — тогда есть шанс. Маленький, может быть. Но есть.       Миранда кивнула, не доверяя своему голосу.       Она вышла из такси, холодный январский воздух ударил в лицо, отрезвляя окончательно. Найджел опустил окно, посмотрел на неё. — Позвони мне завтра. Когда проснёшься. Я уже начну делать звонки. Мы найдём её, Миранда. Обещаю. — Спасибо, Найджел. — Для этого и существуют друзья, — ответил он с тёплой улыбкой. — А теперь иди спать. И постарайся не пить больше.       Виски не решает проблемы — только создает головную боль на утро.