Сердце среди улиц

Конец июня. Лето наконец развернулось по-настоящему — земля дышала теплом, окна были раскрыты настежь, во дворах пахло сиренью и пылью. Даша шла по знакомой дорожке домой — лёгкая, усталая, но счастливая. Она только что сдала последний экзамен. Наконец-то. Отлично. Даже преподаватель похвалил. Самое первое, что она хотела сделать — рассказать маме. Та переживала вместе с ней, сидела ночами, делала чай, накрывала пледом, когда Даша засыпала над учебниками. Вот только… Радость была не совсем чистой. На самом дне — маленькая, неприятная заноза. Витя. После выпускного она его больше не видела. Точнее — видела. Но лучше бы нет! На пороге двора её словно что-то остановило — память толкнула в бок. Она невольно вернулась в тот утренний момент. ——— Утро после выпускного было блеклым, ватным. Голова немного гудела, но терпимо. Даша спустилась вниз, открыла подъезд — и едва не остановилась. Витя сидел на лавке. Он сидел так, будто ждал давно и устал. Кепка съехала на затылок, сигарета догорела между пальцами. Увидев её, он сразу вскочил: — Привет, Даш. Она не ответила. Просто пошла мимо, надеясь, что он отстанет. Но от Вити так просто не уходили. Он догнал её двумя шагами. — Голова не болит после вчерашнего? — спросил он с той своей фирменной, нагловатой улыбкой. Она остановилась. Резко, холодно. — Чего тебе нужно, Пчёлкин? Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к её голосу. — А вчера ты… была нежнее, — усмехнулся он. Щёки Даши вспыхнули, но она удержала лицо спокойным. Она взглянула на него сквозь ресницы, будто на что-то незначительное.  — То было вчера. Он подошёл ближе. Не давил, но был слишком близко. — Ты сама меня поцеловала, — сказал он почти тихо. — И… — улыбка стала мягче, теплее, чуть растерянной. — Переспать предлагала. Она скрестила руки на груди, подняв подбородок: — Ну и? Почему не воспользовался моментом? Витя вздохнул, почти устало. — Подожду, — ответил он просто. — Когда ты сама, на трезвую голову, захочешь быть со мной. Даша рассмеялась коротко, сухо. — А зря. Упустил шанс. — Даш… — он перестал улыбаться. — Не смешно. Ты ведь знаешь, как я к тебе… Она подошла к нему вплотную, так что чувствовала запах его табака, одеколона. И сказала тихо, но жестоко: — А что ты ожидал, Пчёлкин? — прошептала она, глядя прямо ему в глаза. — Думал, раз не воспользовался мной пьяной, то я сразу на шею тебе прыгну? Благородный нашёлся? Он смотрел на неё так, будто она пощечину дала. Но не отвёл взгляд. Просто смотрел. Она продолжила, добивая его: — Но нет, — закончила она. — Ничего не изменится. Он снова посмотрел ей прямо в глаза — долго, внимательно — и впервые увидел там ничего. Он ждал в её глазах… хоть что-то. Искру. Сомнение. Тепло но там просто холод. Пустота. — Ты мне не нравишься, — сказала она. — Знаешь, что я чувствую к тебе? Он стиснул зубы. — Ну и? Она выдохнула медленно, словно ударила: — Такие как ты мне… противны. И вот это добило. Вся его уверенность, бравада, ухмылка — рассыпались. Он даже моргнул медленно, будто что-то в груди оборвалось.  Что-то в нём хрустнуло. А потом усмехнулся. Зло. Криво. — А ты ведь… правда мне нравишься, — сказал он тихо. — Только… — Что? — прошипела она. Он смотрел прямо в неё, почти без эмоций. — Холодная ты. Ледяная, — его голос был низким и ровным. — Тебе бы… растаять. Эти слова ударили больнее, чем ей хотелось показать. Она на секунду сбилась. — Продолжай, — сказала она, но голос дрогнул. И уже он добил: — Я убиваюсь перед тобой, что-то доказываю… а кому? — он горько усмехнулся. — Тебе? Черствая ты, Дашка. Она зло моргнула, но промолчала. Витя выпрямился, будто поставил точку и сказал ту фразу, после которой воздух стал холодным: — Знаешь что… можешь не париться. — он чуть наклонил голову, смерив её взглядом. — Ты больше обо мне не услышишь. Развернулся и пошёл. Не быстро — уверенно. Как будто наконец-то всё понял. И, уже отойдя, не оглядываясь, бросил: — Та пошла ты. Закурил. Дым поднялся в пустое синее небо. А Даша стояла одна. С пустотой под рёбрами, с новым, незнакомым чувством, которое жгло хуже обиды. Она думала, что победила. Что оттолкнула его навсегда. Но почему-то… в груди щемило. Сильно. А она стояла… и впервые за всё время не знала, что ей делать с тем, что чувствует. —— Даша остановилась на дорожке, держа учебник в руках. Моргнула — воспоминание рассеялось. Но внутри всё ещё было то же глухое, нехорошее чувство. Она тихо прошептала самой себе: — Дурак… Но не поняла — кого имела в виду. Его? Себя? Снаружи жизнь шла, как обычно. Те же утра, те же дороги, те же экзамены. Даша смеялась с девчонками, помогала маме, ходила в магазин, слушала, как во дворе матерятся пацаны возле ларька. Ничего не изменилось. Только она. После того разговора во дворе — того короткого, злого, обрубленного — Даша будто включила в себе холод. Упрямый, колючий. Такой, что никто и не подумал бы, что внутри что-то дрожит. Тот разговор всё ещё сидел где-то под кожей — занозой. Она избегала беседки, обходила дом с другой стороны, не ходила во двор так поздно. Не потому что боялась его. А потому что… боялась себя рядом с ним. Боялась, что всё изменится. Что он снова посмотрит на неё так. Что она почувствует то, что так упорно отрицала. Так легче вести себя уверенно, когда не видишь того, кто может эту уверенность сломать. Она даже убедила себя, что ей всё равно. Но ночи… Ночи всегда выдают правду. Когда вокруг тихо, когда только трамвай звякает где-то далеко, а лампа на кухне слегка потрескивает — мысли приходят сами. Вырываются. Она ложилась на бок, закрывала глаза — и всё равно видела его. Она глубоко вдохнула, заставляя себя идти дальше. Сегодня она хотела лишь одного — рассказать маме про экзамены. Но внутри… чуть глубже, чем хотелось признавать… жило что-то новое. Неприятное. Тянущее. Как будто пустое место под сердцем стало слишком заметным. Но каждый вечер, когда закрывала глаза, слышала его голос: «Черствая ты, Дашка… тебе бы растаять.» И ненавидела лишь одно: что часть её души — очень маленькая, тихая, почти незаметная  «хотела бы растаять именно рядом с ним.» Даша почти влетела в квартиру — лёгкая, счастливая, сдавшая последний экзамен и уже готовая поделиться радостью. — Мааам, я дома! — откликнулась она с порога. Тишина. Она прошла дальше, распахнула дверь в коридор: — Ма, я сдала на пять! Представляешь?.. Шагнула на кухню — и замерла. За столом сидел Саша. В форме. Уставший. Загорелый. С тем самым знакомым прищуром, который она помнила с детства. Он поднялся, улыбнулся широко, как только он умел: — Ну что, обнимешь брата, или так и будешь стоять, будто привидение увидела? И только тогда Даша будто проснулась. — Сааашка!.. Она кинулась к нему, обняла так крепко, как никогда. Он поднял её чуть от пола, рассмеялся, прижал к себе. В дверях появилась мама, опираясь на косяк, и смотрела на них с мягкой, долгой улыбкой. Той улыбкой, что появляется у людей, которым очень долго не хватало родных лиц за одним столом. Даша слегка отстранилась: — Почему не сказал, что приедешь? Я бы… я бы ждала! — Да какое там, — махнул рукой Саша. — Письмо бы через месяц дошло. А я, вот он. Он снова обнял её — уже спокойнее, по-семейному. — Ты смотри, какая стала. Красавица. Что, от ухажёров отбоя нет? Даша опустила взгляд. Саша это заметил — брови свёл, но спрашивать не стал. Потом разберётся. — Пойду смою дорогу, — сказал он и пошёл в душ. На кухне мама жарила яичницу, шипящее масло наполняло комнату запахом детства. — Хоть бы весточку дал, — ворчала она, но с теплом. — Я бы пирожков напекла, накрыла стол… Саша рассмеялся, выйдя в чистой майке: — Мам, да я в армии гвозди переваривал, какие пирожки. И вдруг — за окном раздалось знакомое: — То-ва-рищ во-ен-но-слу-жа-щий! — протянул он низким, почти командирским голосом. — Немедленно спуститесь вниз! Вас ожидают! Во дворе кто‑то хохотнул. Валера хлопнул Космоса по плечу, буркнув: — Ты ещё скажи «отряд особого назначения»… — Могу повторить! — обидчиво отозвался Космос и снова поднял мегафон. — Белов Александр! Личный состав требует явиться! Саша на балконе расхохотался, облокотился на перила. — Придурки… — сказал он с такой теплотой, что Даша непроизвольно улыбнулась. Во дворе, возле подъезда, стояли друзья детства. Космос махал руками и орал в старый мегафон: — Мы тебя два года ждали! Давай, спускайся уже! Саша смеялся: — Ща! Минуту! Не разорвай глотку! Но в этот момент Даша увидела Витю. Он стоял чуть в стороне. Спина прямая, руки в карманах. Смотрел наверх — прямо туда, где стояла она. На секунду их взгляды встретились. И внутри у неё всё сжалось. Так быстро, что она даже вдохнуть не успела. Даша резко отступила от балкона и села за стол, делая вид, что ищет что-то в книжке. Саша, не заметив её реакцию, уже натягивал джинсы. — Я на минутку к пацанам! — бросил он. — Никуда ты не пойдёшь! — возмутилась мама, перекрывая дорогу. — Только приехал, а уже шляться! — Мам, ну я же… два года их не видел! — Тогда возьми Дашу с собой, — строго сказала она. — А то сидит дома, нос не высовывает. — Нет! — сорвалось у Даши слишком быстро, слишком резко. — Я… я не хочу. «Не потому что не хочу. Потому что там… он.» Но Саша лишь хмыкнул, ухватил сестру за запястье: — Не выдумывай. Полчаса погуляем и домой. И потащил её к двери, несмотря на протесты. Даша вырывалась — слабее, чем могла бы. Потому что боялась не улицы. Боялась встречи, от которой сердце уже успело спрятаться — но которая всё равно настигала. Каждая ступенька вниз отдавалась внутри стуком сердца, который с каждым шагом становился громче, звонче, почти оглушающим. Даша ловила себя на том, что пальцы сжаты так сильно, что ногти врезались в ладони. И тут, тихо, как шёпот самой души, она призналась себе: — Боюсь… боюсь встречи с ним…