Сердце среди улиц

Беседка стояла, как всегда, полутёмная и покосившаяся, с выжженными на досках именами тех, кто когда-то считал себя королями двора. Фонарь на столбе мигал через раз — то вспыхивал, то снова уходил в полумрак. Воздух пах пылью, дымом и началом летней ночи. Парни сидели так, как привыкли с детства: Космос — на перилах, лицом к тропинке, нога болтается в воздухе, бутылка пива в руке. Витя и Валера — прямо на лавке внутри беседки, спиной к входу. Валера, крепкий, широкоплечий, с привычной выправкой каратиста, тихо крутил в руках жестяную крышку от пива — будто мял грушу. — Ну чё, Валер, — протянул Космос, — Зря ты думаешь. С нами пойдёшь, нормальное бабло будет. Не хуже, чем твои соревнования. Валера дернул щекой: — Мне тренера хватит, — буркнул он. — Не хочу в вашу движуху. — Тренер тебе денег не даст, — хмыкнул Витя. Он сидел, немного ссутулившись, локти на коленях. Витя всегда был таким, прямым и резким в словах, но внутри кипел как чайник: эмоции, горячие, неровные, непредсказуемые. — Да ладно тебе, — Витя усмехнулся. — Мы ж не на войну зовём. Так… помочь делу. — Вы и дело? — Валера фыркнул. — Да вы же двое, хаос и разрушение. Они засмеялись — громко, искренне, как в школьные годы. И вдруг Космос перестал смеяться. Он чуть привстал, щурясь в темноту тропинки за беседкой. Ночной воздух становился тише, будто прислушивался вместе с ним. — Пчёл, — сказал он, махнув бутылкой в сторону дороги. — По твою душу идут. Витя с Валерой одновременно обернулись. По тропинке, перерезанной бледным светом фонаря, шла Даша. Быстро. Руки в карманах джинсовки. Лицо — сосредоточенное, решительное, но в движениях была какая-то торопливая хрупкость. У Вити сжалось горло. Он резко выпрямился, как по команде. Казалось, что даже воздух перестал проходить в лёгкие. — Брат… тебя прям шатает от неё, — тихо пробормотал Валера, но Витя уже ничего не слышал. Он смотрел только на Дашу. Она была всё ближе. И чем ближе становилась, тем сильнее билось его сердце — ровно в висках, глухо, настойчиво. Она почти подошла к беседке, и тогда Витя поднялся полностью будто знал, что сейчас должен стоять. Даша подошла ровно к самому входу, где свет фонаря пересекался с тенью досок. Парни притихли, будто по команде. Она даже не взглянула на Космоса. Сразу — на Витю. Голос у неё был ровный, но под ним чувствовалась дрожь: — Можно тебя, Пчёлкин… поговорить? Прямо. Без приветствия. Без лишних слов. Космос хмыкнул себе под нос, но ничего не сказал — по взгляду Вити понял, что сейчас лучше не шутить. Тишину нарушил Валера: — Привет, Дашка. — Он поднялся, подошёл ближе и легко, по-родственному, обнял её одной рукой. Даша тоже обняла его — коротко, но искренне. Будто встретила человека, которому доверяет. — Как ты? — спросил Валера мягко. — Давно не видел. Как Саня там? Даша выдохнула немного спокойнее. Возле Валеры всегда было легче — не давил, не хамил, не пытался строить из себя кого-то. Спорт держал его в тонусе, но не ломал. — Нормально всё, — сказала она. — У Сани тоже. Скоро дембель. Валера улыбнулся: — Ну и отлично. Он там всем хвост накрутит, как обычно. Она тоже слегка улыбнулась. Самую малость — но этого хватило, чтобы Витя почувствовал, как внутри что-то болезненно дёрнулось. Он смотрел на них, будто через стекло. Как легко она разговаривает с Валерой. Как спокойно стоит рядом. Как будто именно так должно было быть. И хотелось — чтобы так же было с ним. Хотя бы одна такая улыбка. Один спокойный взгляд. Но при виде Вити у неё всегда — настороженность, напряжение. Словно он враг, а не тот, кто ночами о ней думает. Даша перевела взгляд на Пчёлкина. Глаза блеснули в тусклом свете фонаря — упрямые, уставшие, обиженные. Она коротко кивнула: пойдём. Развернулась и отошла чуть в сторону, дальше от беседки, на узкую тропинку, где свет фонаря ломался об ветви. Витя, проходя мимо друзей, почувствовал, как Валера тихо хлопнул его по плечу. — Давай, брат, — прошептал он. — Удачи. Его взгляд был без насмешки — честный, понимающий. И Витя едва заметно кивнул: спасибо. Они остановились у старого тополя — того самого, где ещё в детстве играл Саша с пацанами. Фонарь над головой мигал, бросая на землю рваный свет, и в этой дрожащей подсветке Даша казалась ещё упрямее. Не успел Витя что-то сказать — она сама сунула ему в руки деньги и помаду, почти резко. — Мне это не нужно. Витя опустил взгляд на деньги и помаду в ладонях. Усмехнулся одним уголком губ: — А зря. Эта помада тебе подошла бы. К платью. На выпускной. Даша скрестила руки на груди — закрылась сразу, как дверца шкафа. — Я лучше знаю, что мне подойдёт. — Ты будешь самая красивая на выпускном, — сказал он тихо, но уверенно. Она фыркнула, отвернувшись на секунду: — Я не просила тебя возвращать мне платье. И деньги. — Я и не ради просьбы, — ответил Витя. — Хотел сам. И деньги, это за платье. Даша вскинула брови: — Платье стоило двадцать три рубля. На лице Вити мелькнуло злое удивление. — Вот гадина… — выдохнул он. — Ну ничего, я ещё наведаюсь… — Не нужно, — она резко перебила, сглотнув. — Я сказала: не нужно. Между ними повисла тяжёлая пауза. Лёгкий вечерний ветер качнул ветви над головой. Витя посмотрел на помаду в её руке, снова усмехнулся: — А помада, хорошая. Итальянская. Тебе бы подошла. Даша хмыкнула так, что сомнений не осталось: её это только раздражает. — Мне не нужно то, что украдено. Или отобрано. Незаконно. Витя вскинул голову. — Почему сразу “отобрано”? Я её купил у форсовщика. Специально для тебя. Её взгляд дрогнул. На секунду. Она явно не ожидала этого. — Для меня ничего покупать не нужно, — сказала она тише, но всё так же упрямо. Немного помолчала, затем устало, раздражённо: — Чего ты постоянно лезешь ко мне, Пчёлкин? Витя вдохнул, чуть повернув голову в сторону, будто боялся смотреть ей в глаза. — А что, если ты мне… нравишься? Она фыркнула, почти со смехом: — Ты себя слышишь, Пчёлкин? Ты и “нравиться” - вещи несовместимые. Эти слова вошли в него, как нож, но лицо он сохранил ровным. Хотя внутри будто что-то провалилось. — Ну… представь себе, — тихо бросил он. Но она лишь покачала головой: — Ты же ни одну юбку не пропускаешь. Какая тебе девушка? Вот тут он почувствовал удар по-настоящему. По глазам проскользнуло что-то болезненное, но он скрыть успел. Привык. — Не веришь? — тихо спросил он. — Нет. Она подняла подбородок. — Он полно же девчонок, вешай лапшу им. А я в это не верю и не нужно мне!  Витя смотрел на неё пару секунд, как будто что-то пытаясь решить внутри. Потом просто кивнул. Медленно вложил деньги и помаду обратно ей в ладони. — Держи. Это твоё. Развернулся. И ушёл — быстрым, жёстким шагом, ни разу не оглянувшись. Словно боялся, что если обернётся — не уйдёт. Даша стояла под деревом одна, с холодной помадой и мятыми купюрами в руках. Лицо у неё было упрямое… но в глазах мелькнуло сожаление. Совсем чуть-чуть. Она посмотрела ему вслед ещё мгновение. И тоже пошла — в сторону дома, в сгущающийся вечер. Тропинка была узкая, утоптанная за годы — по ней домой ходили поколения ребят с этого двора. Небо уже совсем стемнело, фонарь мигал где-то позади, оставляя за спиной у Даши длинную, рваную тень. Она шла быстро, глядя в землю, и беззвучно выдохнула, будто споря сама с собой: — Ага, нравлюсь… — прошептала. — Придумает тоже, — она нервно передёрнула плечами, будто отгоняла мысль. Но мысль возвращалась. Заставляла сердце биться быстрее. Витя? И — нравится? В голове это сочетание звучало неправдоподобно, почти смешно… Сердце забилось слишком быстро. — Глупости… всё это глупости… — пробормотала она, но голос звучал неуверенно. Она остановилась, снова посмотрела на помаду в руке. Красная крышка блеснула, отражая лунный свет. Даша взяла её осторожно, будто боялась обжечься. Тяжёлая. Настоящая. Дорогая. Не отсюда. Она провела пальцем по буквам на корпусе. Сложные. Такие, какие она видела только на картинках в журналах и у редких счастливиц на выпускных. Она вдруг вспомнила, как Витя сказал: «Я её купил… специально для тебя.» Сердце дернулось так, будто она наступила на живую струну. — Специально… для меня? Смешно. Страшно. Она положила помаду в карман, резко, почти сердито, чтобы оборвать мысль. И пошла дальше: — Что он вообще себе думает… Пчёлкин… Тоже мне… — шептала она себе под нос, чтобы хоть как-то заглушить тот странный комок под рёбрами.  — Нет… Мне это не нужно… — сказала она вслух, чтобы убедить себя. Дорога обратно к беседке заняла минуту. Но для Вити она тянулась, как через воду — тяжёлую, густую, давящую в груди. Он шёл быстро, почти злым шагом, будто убегал от того, что только что услышал. Витя вернулся к пацанам так, будто на плечах у него висела тонна железа. Мрачный. Злой. Не взгляд — а колючая проволока. Космос с Валерой сразу притихли — они редко видели его таким. Витя молча достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Огниво вспыхнуло в темноте, осветив на секунду его жёсткие скулы, сжатые губы. Затянулся глубоко, будто дым мог выжечь всё, что кипело внутри. Молчание тянулось. Только фонарь потрескивал и ветер шуршал в кроне тополя. Минуты через две Витя резко бросил: — Чё ты там… говорил… о девчонках, Фил? Голос был ровный, но какой-то ломанный, будто внутри трещина. Валера с Космосом быстро переглянулись. — Поехали, — бросил Витя. Фил осторожно, по-дружески спросил: — Чё произошло? Витя коротко махнул рукой, отводя взгляд куда-то в сторону, туда, где только что стояла Даша. Усмехнулся — но улыбка вышла пустая, ледяная. — Ничего… — сказал он. — Всё ништяк. Это «ништяк» прозвучало так, словно он давился им. Валера не поверил ни на секунду: — А как же Дашка? Это имя будто ударило. Витя хмыкнул, дернул уголком рта: — Да ну её, — сказал глухо. — Буду я ещё за ней бегать… Та пошла она… Слова звучали грубо, почти злые, но под ними чувствовалось другое, боль, обида, то самое чувство, которое он убивал смехом, дымом. Он резко встал, будто не хотел давать себе времени передумать, и пошёл к машине Космоса. Космос вскочил вслед, довольный, что всё вроде вернулось на круги своя. Обнял Витю за шею, притянул к себе: — Вот это я понимаю, наш Пчела. А то развёл тут… сопли из-за девчонки. Смех Космоса эхом прокатился по двору. Витя хмыкнул. Улыбнулся. Но улыбка была пустой — не доходила до глаз. Валера шёл позади. Тяжело вздохнул, покачал головой. Он видел — Пчела сейчас кипит внутри. Обиделся так, что мог бы сломать кулаком стену. И он знал — такие слова, сказанные Дашей, заживут не скоро. Когда Витя открыл дверь машины, он задержался на секунду, взглядом уткнувшись в собственные пальцы. На коже осталась слабая дорожка от помады, которой она коснулась, когда сунула её ему в руки. Он провёл по этому месту большим пальцем. Едва слышно, почти без дыхания, прошептал: — Несовместимые, да?.. И сел в машину, хлопнув дверью так, что стекло дрогнуло. Космос завёл двигатель. Грохот мотора перебил тишину двора. Парни шумно обсуждали девчонок, планы на вечер, какие-то глупости. А Витя смотрел в окно, в темноту, где горели редкие фонари. И всё думал лишь об одном: «Почему её слова так больно ударили?»