Лепестки беззвучных слов

      На лице Сакурая никогда не было улыбки. Кажется, уголки его губ просто физически не могут приподняться, словно их узелком держат по линеечке. Любые попытки Коямы вывести его на эмоции заканчивались только прижатым дулом к виску. А это заводило, так что в итоге они просто занимались сексом. Но даже тогда он оставался бесстрастным, и только по количеству оргазмов Кояма понимал, что тот хотя бы умеет получать удовольствие. Не помогала ни щекотка, ни анекдоты, ни глупые рожицы, ведь лицо Коямы скорее наводило жуть. Брови Сакурая всегда были напряжены и слегка хмурились, между ними чётко прослеживалась тонкая морщинка, которая со временем могла стать глубже. И в Кояме засела мысль во что бы то ни стало вывести Сакурая на улыбку. Казалось, этот замысел изначально обречён на провал, но Кояма намеревался приложить все усилия, чтобы чем-то порадовать Сакурая. Всё же они встречаются.       Бывший террорист априори не мог знать о том, как радовать других людей. Кояме пришлось поднапрячься, чтобы составить список возможных вещей, которые могут развеселить Сакурая. Правда, пришлось сразу исключить из него убийства и пытки. Ну разве что в качестве ролевых игр… Он встряхнул головой, отбрасывая мысли о сексе, и вновь вернулся к заметкам. Кояма понятия не имел, что вообще нравится Сакураю: их отношения были довольно сложными. О своих жертвах они знали больше, чем друг о друге. Иногда вечерами он заставал Сакурая на кухне с детальками лего. В такие моменты он был настолько расслабленным, отречённым, что не сразу чувствовал стоящего позади Кояму.       Иногда Кояму одолевали странные чувства, схожие с чувством… вины? Ему никогда не было жаль всех тех, кого он мучил, но когда он видел поникшую спину Сакурая, который под небольшой лампой собирал детский конструктор, ему вдруг становилось паршиво. Он понял, что именно так и выглядит одиночество. И тогда ему захотелось сделать хоть что-то, чтобы заставить Сакурая почувствовать себя лучше. Он никогда не спрашивал напрямую, боясь, что тот просто отмахнётся от такого вопроса, ведь говорить открыто о своих чувствах было не принято: такое вот негласное правило. К тому же было очевидно, что Кояма совершенно не тот человек, который умеет заботиться о чувствах других. Он привык видеть страх на лицах, ненависть, боль, и, когда он захотел заставить кого-то показать другую эмоцию, он завёл себя в тупик.       Вырванный из блокнота листок по-прежнему был пуст. Кажется, он не то что список не сможет составить — он не сможет придумать даже одного варианта. Пришлось напрячь воображение так сильно, что заболела голова. Нет, Кояма не был глуп, но были вещи, в которых он совершенно ничего не понимал. А отношения с Сакураем были чистой случайностью, и неясно, что их ждёт в будущем. Он погрыз кончик карандаша и обречённо вздохнул, смяв листок. Он хотел бросить его в мусорную корзину, но промахнулся и тот упал в угол. «Без разницы, пусть лежит», — подумал он. Он смотрел на этот круглый мятый комок, затем на цветастые старые обои, которые они никак не могли сменить на что-то нейтральное. Ветви цветов переплетались меж собой, создавая единый узор. Он вёл взгляд по ветке, словно та могла довести его до конца лабиринта, но лишь врезался в очередной белый цветок. В цветах Кояма совершенно ничего не понимал.       Думая одну мысль за другой, Кояма пришёл к идее о букете. Насколько он знал, людям нравится, когда им дарят цветы. Он резко поднялся, накинул на себя ветровку и отправился в магазин. Он шёл быстрым шагом, чтобы не потерять весь свой энтузиазм по пути. Идея, пришедшая ему в голову, сначала показалось удачной, ведь цветы — нейтральный подарок, не нужно подстраиваться под интересы, вкусы и другие предпочтения, о которых он не знал. Цветы уникальны, красивы и вкусно пахнут. Кояма был уверен, что, увидев их, Сакурай тоже расцветёт и, наконец, подарит ему улыбку. Он представлял эту картину у себя в голове и сам глупо улыбался, пугая этим прохожих. Но позже, размышляя об этом, ему показалось это чертовски глупой и неловкой идеей. К тому же он никак не мог вообразить себя с букетом в руках.       Остановившись у цветочного магазина, Кояма замер в нерешительности. Что вообще хорошего в цветах? Может, у Сакурая вообще аллергия на цветы? В их квартире не стоит ни одного растения. Кояма начал корить себя за спешку, но магазин был уже перед ним. Он вытащил из кармана мятые купюры и насчитал одну тысячу пятьсот йен. Вновь уставился на вывеску магазина. Около входа были выставлены в ряд цветы, в которых Кояма всё ещё ничего не понимал. Он тяжело выдохнул и зашёл в магазин. Увидев его, продавец, кажется, чуть присел за прилавком, словно стараясь оградить себя от жутковатого панка.       Кояма цокнул языком и ткнул в первый попавшийся цветок.       — Вот этот, — он с чувством положил на прилавок деньги. — Сколько хватит на это?       Мужчина посчитал купюры.       — С учётом налога этого хватит на четыре цветка…       — Ладно, пофиг. Беру. Упакуй там как-нибудь, ну чтоб красиво было, понимаешь? — Кояма облокотился на прилавок локтем.       Заставлять такого клиента ждать было рискованно, поэтому продавец, сто раз пожалев о том, что вышел сегодня на смену, начал собирать букет из четырёх белых хризантем. Завязывая ленту, ему даже стало немного тоскливо. Он передал букет с сочувственным взглядом и пожелал на прощание хорошего дня. На улице было по-прежнему тепло, и солнечные лучи обжигающе скользили по макушке Коямы. Он постарался меньше думать о своём поступке и больше об улыбке Сакурая. Интересно, какая она?..       Кояма шёл по улице чуточку сконфуженно: люди с букетами в руках довольно редкое явление для Японии. Кроме того, Кояма не выглядел как человек, который может держать в руках нечто красивое вроде цветов. Он хмурился, но за сдвинутыми бровями и злобной ухмылкой пряталась неловкость. Ему казалось, что всё его тело сделалось деревянным и плохо поддавалось командам мозга. Шаг, второй — ноги словно забыли смазать маслом, и они со скрипом сгибались при ходьбе. Он взглянул на часы и прикинул, сколько осталось времени до возвращения Сакурая. Пришлось двигаться дальше на негнущихся ногах.       В квартире горел свет. На диване сидел Сакурай, облокотившись на спинку. Кажется, он наслаждался тишиной после рабочей суматохи, но его прервал шум в замочной скважине. Кояма неуклюже бросил ботинки и прошёл в комнату, пряча букет за широкой спиной. Сакурай сделал вид, что не заметил его возвращения. Хотелось подольше насладиться одиночеством, но шансов на то становилось всё меньше, потому что Кояма не собирался идти на такую благосклонность.       — Эй, Сакурай! — резко бросил Кояма, задрав подбородок.       Сакурай помедлил с ответом, но всё же сказал:       — Я устал. Иди на кухню. — Он прикрыл глаза рукой, закрываясь от света.       — Нет, это срочно.       — Ты что-то натворил? — спросил Сакурай, напрягшись. Последнее, чего бы ему хотелось после смены — это разгребать проблемы своего парня-недотёпы.       — Нет конечно! Да я хоть раз тебя подводил? Всё чётко. Посуда вымыта, вещи сушатся. — Он осмотрел комнату на всякий случай, но всё действительно было в порядке. — Слушай, ты можешь уделить мне внимание или нет? — Кояма начал терять терпение, но старался сдерживать себя, чтобы не испортить момент. Он выдохнул.       — Ну чего тебе? — Сакурай выпрямился и сложил руки на груди, словно перед ним стоял студент, который собирался оправдываться за несделанное домашнее задание. Серьёзный вид Коямы настораживал.       Кояма без всяких предисловий выставил перед собой скромный букет и уставился на Сакурая, надеясь не упустить хотя бы секундную улыбку. Тот, потупив взгляд, осматривал цветы. Его бровь медленно приподнялась. Это был абсолютно не тот эффект, на который рассчитывал Кояма. Здесь не то что намёка на улыбку не было — стало ещё хуже!       — Ты идиот? — наконец спросил Сакурай, бесстрастно смотря в глаза напротив.       — Ну что, что не так?! — повысив голос, в отчаянии спросил Кояма, едва не швырнув букет на пол.       Его это действительно задело. Но Сакурай продолжал молчать, ожидая, что тот сам догадается, в чём была ошибка.       — Тебя ничего не смущает?       — Все любят цветы!       — Не совсем верное утверждение, но суть не в этом. Тут четыре цветка.       — Ну и что?       — И это белые хризантемы.       — Ну и что?!       — Это похоронные цветы. А их ещё и четыре. Ты совсем дурак?       Кояма ошарашенно открыл рот и перевёл взгляд на букет.       — Да на что денег хватило, то и взял… — оправдался он. — И что теперь с ними делать?..       Сакурай снял очки и отложил их в сторону. Он потёр переносицу, вложив в это привычное действие больше чувств, чем обычно. Глупость Коямы часто выводила его, часто мешала ему, часто и вовсе подводила их обоих, но иногда абсурдность его действий была такой по-детски нелепой, что хотелось рассмеяться. Он спрятал лицо за ладонями и склонился к полу, уперев локти в колени. И хмыкнул. Кояма взволновано сделал шаг вперёд, услышав подозрительный звук.       — С-сакурай?.. Только не говори, что ты плачешь. Да подумаешь, похоронные цветы, ну давай выбросим их. Ну я же не специально, зато красивые, посмотри… — он говорил и говорил, а Сакурай так и не поднимал головы, пряча лицо.       Тело Сакурая пробивало дрожью, и Кояма заволновался ещё сильнее. Успокаивать людей он не умел и не готовился к такому исходу. Он стоял, вцепившись в букет, чьи стебли наверняка давно сломались пополам от крепкой хватки. Цветы стали ему ненавистны. Он хотел бросить их в стену, но тут Сакурай наконец посмотрел на него.       Чистая светлая кожа, казалось, заблестела ещё ярче от кусочка улыбки, которую успел ухватить взглядом Кояма. Она мелькнула, словно падающая звезда: раз — и её уже нет. Но Кояма был уверен, что это была она. И он бы хотел загадать желание, чтобы увидеть её ещё разок.       — Ты действительно бестолковый, — сказал Сакурай, вложив в свои слова чуточку больше нежности, чем обычно.