Школьник

Я приземлился на кусты под окном (спасибо, школьные садовники). Ветки хлестали по рукам, оставляя красные полосы, но адреналин заглушил боль. Я встряхнулся, чувствуя, как капли росы с листьев стекали за воротник, а несколько листьев застряли в волосах. Надо быстрее уходить, пока... — Ромео вырос эгоистом, вижу. Голос сверху прорезал воздух. Она высунулась в окно, волосы вырвались из причёски и теперь колыхались вокруг её лица, золотистые на солнце, как языки пламени. Я прикрыл глаза от света и крикнул вверх, чувствуя, как смех пузырится в груди: — Джульетта вообще-то сглупила первой! — И чем это закончилось? — её голос прозвучал резко, но в нём слышалось что-то ещё — может, тревога? — Вы предлагаете альтернативный финал? Пауза. Её пальцы сжали подоконник. — Может, стоит спуститься и обсудить? — крикнул я, но ветер унёл половину слов. Она исчезла из окна. Ну всё, сейчас выбежит и добьёт меня указкой, — подумал я, отряхивая колени. Листья оставляли мокрые пятна на джинсах. Руки дрожали — то ли от приземления, то ли от её взгляда, который до сих пор жжёт кожу. Но дверь школы не распахнулась. Вместо этого раздался резкий скрип рамы — окно кабинета английского захлопнулось. Я стоял среди кустов, мокрый от росы, с адреналином, всё ещё гуляющим в крови. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Над головой снова скрип — ставня приоткрылась ровно настолько, чтобы оттуда вылетел смятый листок. Он кружился в воздухе, как осенний лист, и упал мне под ноги. Я поднял его. Бумага теплая, будто только что была сжата в чьей-то ладони. Раскрыл. Аккуратным почерком было выведено: "Conditional: If you hadn't jumped out the window, I wouldn't have to report a missing student. Future Simple: You WILL return to class tomorrow. Imperative: Don't. Ever. Do that. Again. " Внизу, почти неразборчиво, будто добавлено в последний момент: "P.S. Ещё чуть-чуть — и сломал бы шею." Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. Бумага пахла её духами — лёгкий шлейф древесины и чего-то горького. Завтрашний урок будет интересным. А пока я сунул записку в карман и пошёл прочь, оставляя за собой следы на мокрой траве.

***

Сегодня она выглядит особенно строго. Волосы собраны в тугой узел, не оставляя ни единой непослушной пряди, а на переносице покоятся очки в тонкой золотистой оправе, придающие её взгляду ледяную проницательность. Они скользят вниз, когда она наклоняется над тетрадями, и она раздражённо подталкивает их пальцем обратно. Серьёзная. Строгая. Почти чужая. Интересно, она их для вида нацепила? — мелькает мысль, пока я наблюдаю, как солнечные блики играют на линзах, скрывая её настоящий взгляд. — Кислов, — её голос, как всегда, бьёт точно в цель, заставляя меня вздрогнуть, хотя я прекрасно знал, что это произойдёт. — Где ваша работа? Я медленно поднимаюсь, чувствуя, как под ладонями скользит поверхность парты. Шаги гулко отдаются в тишине замершего в ожидании класса, пока я иду к её столу. За спиной слышны приглушённые перешёптывания, смешки, но всё это тонет в гуле крови в ушах. — Вот, — протягиваю листок, исписанный неровным почерком, с помятыми краями. — Писал всю ночь. Вдохновение, понимаете ли, пришло. Она берёт работу, и её пальцы на мгновение касаются моих — холодные, но мягкие. Брови медленно ползут вверх, но губы остаются плотно сжатыми. Внезапно она снимает очки — медленно, почти театрально — и кладёт их на стол с тихим щелчком. Когда она встаёт, её тень падает на меня, и я невольно откидываюсь назад. — Кислов, — говорит она тихо, но так, что слышно каждое слово. — Вы либо сейчас садитесь и пишете нормальный ответ на задание, либо идёте к директору объяснять, почему считаете уместным хамить преподавателям. Я замираю. В её глазах — не злость, а разочарование, и это неожиданно бьёт сильнее любого крика. Где-то под рёбрами сжимается что-то тёплое и колючее одновременно. — Я… — начинаю, но она перебивает, и в голосе её — сталь. — Так я и думала. Тогда первое: завтра приносите переписанную работу. Без намёков на бунт. — Иначе? — вырывается у меня, хотя ответ я уже знаю. Она наклоняется ближе. — Иначе, — её голос низкий, как шёпот ветра перед штормом, — ты будешь каждый день после уроков переписывать правила школы. На английском. Пока не выучишь их наизусть. Я наклоняюсь ещё ближе, так что наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. — А если я скажу, что мне нравится, когда вы злитесь? — шепчу я, наблюдая, как её зрачки расширяются. Её глаза вспыхивают, но она не отступает: — Тогда второе: если ты ещё раз перейдёшь черту — я лично отведу тебя в кабинет директора, где мы проложим этот разговор. Пауза. Воздух между нами наэлектризован. — Договорились? Я задерживаю взгляд на её сжатых губах, на едва заметной дрожи у виска, на пальцах, вцепившихся в край стола так, что костяшки побелели... — Договорились, — наконец говорю и отхожу к парте, оставляя между нами пространство, наполненное невысказанным. Но ухмылка не сходит с моего лица. Потому что я уже знаю — завтра принесу новую работу. И она снова будет не такой, как все.

***

Я закуриваю у школьного забора, прислонившись спиной к холодным железным прутьям. Сигаретный дым клубится в воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Внезапно Хенк врезается в меня плечом так резко, что пепел осыпается на мои потрёпанные кеды, оставляя серые пятна. — Ты совсем ебнулся? — шипит он. Его пальцы впиваются в мою куртку так, что швы трещат под давлением. Я усмехаюсь, медленно выдыхая дым ему в лицо, но не сопротивляюсь — в его глазах горит настоящая тревога, та самая, что появляется, когда он действительно напуган. — О, папины гены проснулись? — дразню я. — И ты теперь за правила? — Не за правила, долбоёб, а за банальную логику! — он резко швыряет свой рюкзак на асфальт, и учебники с грохотом рассыпаются вокруг. — Ты вообще понимаешь, чем это может кончиться? — Чем? — делаю очередную затяжку, стараясь казаться равнодушным. — Тем, что тебя вышвырнут из школы! — Хенк приближается так близко, что я чувствую его дрожащее дыхание на своём лице. — Или того хуже — на тебя заведут дело, если она решит, что ты её доёбываешь. — Ой, да ладно тебе, — отмахиваюсь, но он трясёт меня так, что зубы стучат, а сигарета вылетает из пальцев. — Это не игра, Кис! — его голос срывается. — Она учительница, понимаешь? Не одноклассница, не тёлка из бара — учительница. Ты хочешь, чтобы тебя выперли из школы за два месяца до выпуска? Я резко вырываюсь, поправляю смятый рукав куртки. Кожа под тканью горит от его хватки. — Расслабься, папочка. Я просто развлекаюсь. — Развлекаешься? — Хенкин смеётся. но звук этот — нервный, резкий. Неестественный. — Ты видел себя? Ты на неё смотришь, как маньяк на последнюю пачку сигарет в тюрьме. — Очень поэтично, — бормочу я, но внутри что-то сжимается. — Кис, — он вдруг замолкает, понижает голос до шёпота. — Ты же не всерьёз. Скажи, что не всерьёз. Я молчу. Потому что если открою рот — выльется вся правда: как я не могу перестать думать о ней, как её голос звучит у меня в голове даже ночью, как её взгляд обжигает сильнее любой сигареты. — Блять. — Хенк отшатывается, будто увидел во мне что-то опасное. — Ты... Ты же понимаешь, чем это кончится? Даже если она... даже если бы она... — «Даже если бы» что? — я резко наступаю на него, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. — Договаривай. Он запинается. Впервые за десять лет дружбы — запинается. — Расслабься, — говорю я, отводя взгляд. — Она не побежит жаловаться. Ей же интересно. — ЧТО?! — Хенк смотрит на меня, будто я объявил о планах прыгнуть с моста. — Ты вообще слышишь себя? У неё карьера, а у тебя — пиздюлей не хватает! Я закидываю руки за голову и медленно отступаю: — Ну и что? Она молодая, умная, без колечка на пальце... — Боже... — друг закрывает лицо ладонями, его пальцы дрожат. — Ты реально залип. — Я не залип, — огрызаюсь, но голос предательски дрожит. — Я просто... — Просто ведёшь себя как последний кретин, — перебивает он. — Ты думаешь, она в восторге от твоих клоунских выходок? Да она презирает тебя, Кис! Я замираю. Эти слова бьют больнее, чем я ожидал. — Не правда. — Ага, конечно. — Хенк язвительно усмехается. — Она просто обожает, когда старшеклассники строят из себя крутых парней и портят ей уроки. Я резко выпрямляюсь, сжимая кулаки: — Хенк... — Нет, ты послушай, — он перехватывает инициативу, его голос становится тише, но от этого только страшнее. — Ты мой друг, поэтому я скажу тебе правду: ты не герой ромкома, ты сопляк, который позорит себя и её. Хочешь испортить ей жизнь? Продолжай в том же духе. — Ты так говоришь, будто я её преследую, — скрещиваю руки, чувствуя, как сердце бешено колотится, а гнев поднимается по спине. — Я просто… — Ничего не просто! — он перебивает. — Ты строчишь эти свои «сочинения» с намёками, а теперь ещё и на уроках начал! Друг вздыхает, проводит рукой по лицу. Когда он опускает ладонь, я вижу усталость в его глазах. — Слушай… Если она тебе правда нравится — отойди, пока не поздно. — Его голос становится мягче. Жалостливее. — Потому что ничем хорошим это не кончится. Ни для тебя, ни для неё. Это не кино, дурак. В реальной жизни так не бывает. Я ухмыляюсь, но внутри — пустота, как после драки, когда адреналин уже схлынул, а боль ещё не пришла. — Ага. Потому что в нашей реальной жизни всё такое правильное, да? — Слушай сюда, ублюдок. — Хенк внезапно хватает меня за воротник. — Ты мне как брат, но если ты продолжишь этот цирк — я сам тебя сдам. В его голосе непривычная дрожь. Я замираю. — Ты... серьёзно? — Да, блять, серьезно! — он отталкивает меня, проводит рукой по лицу. — Она боится тебя, кретин! Воздух вышибает из лёгких, будто мне в солнечное сплетение дали. Хенк отворачивается, бросает окурок под ноги и давит его каблуком с такой силой, будто это моя голова. — Просто отвали от неё, Кис. Пока не спалил нас всех. Он уходит, оставляя меня стоять с сигаретой, которая тлеет около моей ноги. А из окна второго этажа видно, как Елена Николаевна торопливо собирает вещи в пустом кабинете. Быстро. Как будто боится задержаться.

***

Следующий день. 7:58 утра. Школьные коридоры ещё пусты, лишь эхо моих шагов отражается от стен. Я стою перед кабинетом 205, в руках — два листа бумаги. Первый — двадцать безупречных примеров mixed conditionals, выведенных моим самым аккуратным почерком с таким старанием, что пальцы до сих пор ноют от зажима ручки. Второй... второй я перечитывал трижды перед тем, как решиться его отдать. Дверь приоткрыта. — Заходите, Иван. Её голос звучит изнутри, ровный и холодный, как сталь. Или ледяная крошка под ботинком. Я толкаю дверь плечом, чувствуя, как адреналин начинает разгоняться по венам. — Ну что, готовы к проверке? — Всегда. Я кладу перед ней первый лист. Она бегло просматривает его, пальцы слегка постукивают по столу — нервно или просто задумавшись? — "If you had given me a hint, I wouldn’t be struggling now", — читает она вслух. Губы слегка искривляются. — Остроумно. — Старался. — "If she weren’t so intimidating, more people would’ve volunteered", — её голос становится чуть тише, почти шёпотом. — Погранично. — Но не нарушает правила. Она откладывает лист и наконец поднимает на меня взгляд. Глаза — такие же прозрачные, как вчера, но теперь в них читается что-то ещё. Как будто сквозь них можно разглядеть каждую мою мысль. — А это что? Я кладу второй лист. "If you really wanted me to stop… you wouldn’t keep playing along." Она медленно снимает очки, и я замечаю крошечное красное пятнышко на переносице — след от слишком тугой оправы. Протирает линзы краем блузки, и этот простой жест почему-то заставляет мое сердце биться чаще. — Вы переходите границы. — Вы их передвигаете. Её рука внезапно хватает мое запястье. Её пальцы обжигающе теплые, несмотря на прохладу утра. Мурашки пробегают по коже, спускаются по позвоночнику. Хватка твёрдая, но не грубая — скорее демонстративная. — Последнее предупреждение. Я наклоняюсь ближе, чувствуя, как её дыхание касается моей кожи. — Или что? Её глаза вблизи ещё прозрачнее — как лёд, сквозь который видно бурю. Она отпустила мою руку, медленно выпрямилась, и вдруг ее лицо стало серьезным, почти строгим. — Ты талантлив, но безрассуден. Зачем тебе это? — Может, мне просто скучно? — И это выход? Флирт с учителем? — А что, есть варианты лучше? Она внезапно встает, и я замечаю, как складки её юбки колышутся при движении. Обходит стол и останавливается в полушаге от меня. — Ты действительно думаешь, что контролируете ситуацию? Я чувствую, как учащается пульс, кровь стучит в висках. В горле пересыхает. — Пока что всё идет по плану. Она наклоняется ближе, и теперь я отчетливо вижу золотистые вкрапления в её глазах, словно кто-то рассыпал там солнечные блики. — Вот твой план, Кислов, — её голос звучит тихо, но четко. — Пытаешься вывести меня из равновесия, чтобы доказать себе... что? Что ты особенный? Что правила для тебя не писаны? Твоя проблема в том, что ты путаешь храбрость с бравадой. — А ваша? — Я слушаю. — Вы считаете, что знаете, как я устроен. Но даже не пытались разобраться. Между нами повисла тишина. Где-то за окном кричали чайки, их голоса доносились приглушенно, словно из другого мира. Она прищурилась, и в этом жесте было что-то почти кошачье. — Хорошо. Разберёмся. Я не ожидал такого поворота. — Прямо сейчас? — Не готов к честному разговору? — Всегда готов. Она кивнула в сторону двери, и солнечный луч скользнул по её шее, высветив тонкую цепочку, почти скрытую под воротником. — Тогда пойдём. — Куда? — На ту самую крышу, которую ты так кокетливо отметил в своём «допзадании». Моё сердце пропустило удар. — Вы серьёзно? — Раз уж любишь играть с границами... — она уже надела лёгкое пальто, — покажу, где проходит настоящая черта. Мы вышли в пустой коридор. Она шла впереди, её каблуки отчётливо стучали по кафелю, и я не мог оторвать взгляд от того, как складки её юбки колышутся в такт шагам. Я следовал за ней, пытаясь понять, в какой момент потерял контроль над ситуацией — или может, никогда его и не имел. Солнечный свет, пробивающийся через окна, рисовал на полу длинные полосы, и её силуэт продвигался сквозь них, то растворяясь в тени, то снова появляясь. Я не знаю, куда она меня ведёт. Но я знаю, что назад дороги нет.