Школьник

Чёрная металлическая лестница на крышу скрипела под нашим весом, будто недовольная вторжением. Каждый шаг отдавался глухим эхом в узком проходе, словно само здание предостерегало нас. Я шёл позади, заворожённый её движением — лёгким, почти невесомым. Её пальто развевалось на холодном ветру, то прилипая к стройным ногам, то взмывая вверх, обнажая то мимолётный проблеск лодыжки, то соблазнительный изгиб бедра. Запах её духов — древесный, с горьковатой ноткой, как осенний парк после дождя — смешивался с резким ароматом ржавого металла, создавая странно возбуждающий контраст. Это сводило с ума: нечто живое и тёплое среди холодного, мёртвого. Если она оступится... — мелькнула бессознательная мысль, и тут же моя рука сама потянулась вперёд, чтобы подстраховать. Но пальцы лишь сжали пустоту — она шла уверенно, не оглядываясь, её пальто развевалось тёмным знаменем, будто брошенный вызов и мне, и ветру, и самой высоте. Мы вышли на плоскую часть крыши, и ветер сразу ударил в лицо, обжигая кожу ледяными пальцами. Щёки вспыхнули румянцем, а дыхание спёрло в груди от неожиданной силы порыва. Он пробирался под одежду, заставляя мурашки бежать по спине, но я не мог пошевелиться — вид парализовал. Весь город лежал перед нами — серые, поржавевшие крыши, блестящие стёкла офисов, в которых отражались клочковатые облака, будто небо упало и разбилось. Далёкие машины ползли, как букашки, а тёмное море сливалось с горизонтом, свинцовое, неумолимое. Воздух был густым от предчувствия дождя, влажным, обволакивающим, как чьё-то тяжёлое дыхание. Она подошла к самому краю. Без тени страха, будто это был не обрыв четырехэтажного здания, а всего лишь порог класса. Её пальто трепетало на ветру, как крылья птицы, готовой сорваться в полёт. — Ну что, герой? — её голос звучал иронично, но в уголках глаз пряталась искорка азарта, тлеющая, как уголёк. — Всё ещё считаешь, что высота — это романтично? Мой первый шаг был неуверенным — бетон под ногами казался зыбким, ненадёжным. Второй — твёрже. Край крыши оказался ближе, чем казалось снизу. Высота ударила в виски, заставив сердце колотиться так, будто оно рвётся наружу. Ладони стали влажными, а в горле застрял ком. — Боишься? — спросила она, не поворачиваясь. — Вы проверяете? — Я спрашиваю. Её профиль на фоне свинцового неба выглядел нереально чётким, как гравюра. — Да, — признался я, чувствуя, как слово застревает в горле. — Но не высоты. — Тогда чего? Я не ответил. Вместо этого шагнул вперёд, пока носок ботинка не оказался в сантиметре от края. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится эхом по всей крыше. — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — Её рука внезапно схватила меня за запястье. Тёплые пальцы, несмотря на холод, впились в мою кожу, оставляя на ней следы, которые, казалось, будут гореть ещё долго, как татуировка. — В чём? — Я знаю, где проходит грань между смелостью и идиотизмом. Я почувствовал, как её ноготь слегка впивается мне в запястье — настолько, чтобы оставить белесый след, но не больно. Только метку. — А я эту грань ищу, — выдохнул я, замечая, как её зрачки расширяются, поглощая радужку. — Методом проб и ошибок. — Поиски проходят успешно? — усмехнулась она, отворачиваясь. Её взгляд устремился куда-то вдаль. — Если я сделаю шаг вперёд... — начал я, чувствуя, как кровь стучит в висках, а в груди разливается странное тепло, густое, как смола. — Не сделаешь. — Почему вы так уверены? Она повернулась ко мне. Ветер трепал её волосы, высвобождая прядь, которая теперь танцевала у щеки, как живая. Солнце, пробиваясь сквозь облака, отражалось в её глазах — два золотых осколка во льду. — Потому что настоящая смелость — не в безрассудстве. — Её голос звучал чётко, перекрывая шум ветра. — А в умении остановиться. Её дыхание было ровным, спокойным. В отличие от моего — прерывистого, сбивчивого. Я видел, как её грудь плавно поднимается и опускается под тонкой тканью блузки, и мне вдруг захотелось прикоснуться, почувствовать это тепло. Я посмотрел вниз. Асфальт внизу казался таким далёким и таким твёрдым, манящим и пугающим одновременно. В животе похолодело, будто кто-то вылил туда лёд. — Оставь эти глупости. — Её рука легла мне на плечо, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. — Ты умнее, чем пытаешься казаться. Зачем тратить потенциал на эти дурацкие игры? — Вы правы, — сказал я тихо, и мои слова тут же унесло новым порывом, как будто ветер спешил стереть их. Ветер усилился, принеся с собой первые капли дождя. Она вздрогнула, и я невольно шагнул ближе, закрывая её от порыва своим телом, чувствуя, как её тепло смешивается с моим холодом. — Вы промокнете, — пробормотал я, глядя, как капля дождя скатывается по её щеке, как слеза. — И ты тоже, — она провела пальцем по моей мокрой брови, и этот жест был настолько неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание. — Завтра в восемь. С эссе. И без дурацких выходок. — А тема? Она улыбнулась, и в этот момент тучи разошлись, осветив её лицо солнцем — и я увидел, как в её глазах вспыхивают искорки. — «Как отличить храбрость от глупости». Она уже повернулась, чтобы уйти, скользнув каблуком по бетону, когда я вдруг спросил: — Почему вы вообще решили подняться сюда? Елена Николаевна остановилась. Не оборачиваясь, ответила, и ветер донёс её слова до меня, уже почти сорвав их: — Чтобы ты понял: некоторые границы лучше не переступать. Когда её шаги затихли на лестнице, я остался стоять на краю, чувствуя, как холодный ветер пронизывает насквозь, забираясь под одежду, цепляясь за кожу. Её слова крутились в голове, как назойливая мелодия, а на запястье всё ещё горели следы от её пальцев. Я закрыл глаза, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий морем и её духами, и только тогда медленно отошёл от края. Дождь усиливался, но мне было всё равно. На губах оставался солоноватый вкус — то ли от дождя, то ли от той единственной капли, что скатилась с её пальца.

***

Кружка с кофе стояла на её столе ровно в 7:58. Точность — как выстрел. Как вызов. Я специально пришел раньше, подготовившись — два стакана, мое эссе поверх стопки тетрадей, шариковая ручка параллельно краю стола. Каждая деталь — намеренная, как расставленные фигуры перед шахматной партией. Дверь открылась без стука. — Вы научились пунктуальности, — её голос прозвучал за моей спиной, низкий, чуть хрипловатый от утреннего кофе или, может, от недосыпа. Я не обернулся, продолжая разливать кофе — чёрный, без сахара. Пар поднимался тонкой дымкой, растворяясь в холодном воздухе кабинета. — Научился отличать важное от второстепенного. Она обошла стол, сняла пальто. Сегодня её волосы были распущены — солнечный свет играл в прядях, как тогда на крыше, цепляясь за светлые локоны. Я поймал себя на том, что слежу, как одна прядь падает ей на плечо, изгибаясь по линии ключицы. — Ваше эссе. — «Как отличить храбрость от глупости», — кивнул я, отодвигая листы. — Три тысячи знаков. Без шпаргалок. Без переводчика. Она взяла верхний лист. Читала молча. Я наблюдал, как её взгляд скользит по строчкам, как слегка дрогнула бровь на одном месте, как губы сжались в тонкую ниточку на другом. — «Граница между смелостью и безрассудством...» — она процитировала мои слова, — «...проходит не по краю крыши, а здесь» — её пальцы коснулись виска, и я вдруг представил, как эти же пальцы впиваются в моё запястье снова, оставляя следы. — Вы же сами сказали. — Я сказала многое. Вы слышали только то, что хотели. Кофе между нами дымился. Я вдруг осознал абсурдность ситуации: мы сидим здесь, как два заговорщика, будто эти стены помнят каждый наш взгляд, каждую недоговорённость. — Почему вы вообще обратили на меня внимание? — спросил я неожиданно для себя, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как предгрозовая тишина. Её пальцы замерли на странице. — Потому что узнала. — Узнали? — Себя. В твоём возрасте. Она отложила эссе и впервые за все наши встречи улыбнулась по-настоящему — не саркастично, не снисходительно, а так, будто вспомнила что-то давно забытое. Уголки её глаз слегка сморщились, и я вдруг понял, что она красивее, когда не пытается это скрывать. — Только я прыгала с более высоких крыш. Звонок на урок прозвучал как выстрел. За дверью уже слышались голоса учеников, смех, шарканье подошв по полу. Время кончилось. — Значит, я проиграл? — вставая, я намеренно оставил свой стакан кофе нетронутым. Чёрное зеркало, в котором отражалось её лицо. Она посмотрела на него, потом на меня. В её взгляде было что-то новое — не снисхождение, не раздражение, а... понимание? — Нет. Просто игра закончилась. Я задержался у двери, обернувшись в последний раз. Она уже снова сидела за столом, её пальцы перебирали мои листы, и солнечный свет падал на них, делая кожу почти прозрачной. Я вышел, не закрывая дверь. В коридоре было шумно, но в ушах всё ещё звучал её голос. «Просто игра закончилась.»

***

Я полулежал на диване у Гендоса, вязнув в потертом кожзаме, который лип к оголенным предплечьям. Глаза сами собой закрывались — веки налились свинцом от усталости и алкогольной мути, плавающей в крови. Я слегка зажмурился, пытаясь отгородиться от резкого света лампы. Гул голосов вокруг превратился в равномерный шум, как морской прибой за стеклом. И вдруг — тишина. Резкая, неестественная. Я даже не сразу осознал, что происходит, пока не услышал скрип двери. — Ген, ты не видел.. — женский голос, низкий, чуть хрипловатый, оборвался на полуслове. Я медленно приподнял веки — и мир перевернулся. В дверях стояла она. Елена Николаевна. Но не та, что строго поправляет очки у доски. Не та, чей голос ледяными иглами впивается в самое сердце на уроках. Не та, чьи пальцы сжимали учительский стол, когда я пытался шутить. Эта была другая. Мокрая от душа, с каплями воды, скатывающимися по шее в декольте. Тонкая сорочка, почти прозрачная — обрисовывала каждый изгиб тела, не скрывая ни плавной линии бедер, ни округлости груди. Она запахнула халат — слишком поздно, слишком небрежно — и шелк лишь подчеркнул то, что пытался скрыть. Я забыл, как дышать. Мокрые волосы змеями спускались по плечам, оставляя влажные следы на ткани. Босые ноги — изящные, с бледно-розовыми пальцами — слегка поеживались от прохлады. И этот аромат... Не ее обычные духи с горьковатой ноткой, а что-то теплое, домашнее — гель для душа с ванилью, шампунь с жасмином — он заполнил комнату, смешался с дымом и алкоголем, ударил в голову. Когда она повернулась к Гендосу, я невольно проследил, как шелк халата обтянул её грудь, как подчеркнул линию талии, как лёг на бёдра. — Блин, предупредил бы, — пробормотала она, и только тогда заметила нас. Её голос звучал смущенно, но без паники. Ее глаза — такие знакомые и такие чужие сейчас — скользнули по лицам, и я почувствовал, как горло перехватывает. — Привет, ребята. Гендос закашлял, косо смотря то на неё, то на нас: — Вы... знакомы? Она слегка прикусила губу — я никогда не видел её такой неуверенной. — Они у меня в классе. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, как в груди разливается жар. А она — босая, мокрая, почти беззащитная — и смотрит на меня так, словно видит впервые. Глаза скользят по ней, как по раскалённому лезвию — каждый открытый участок кожи будто обжигает сетчатку. Свет из коридора выхватывает из полумрака плавный изгиб шеи, покатые плечи, тонкую линию ключиц. В голове назойливо крутится вопрос: а что под этой полупрозрачной сорочкой? И от догадки, что, скорее всего, ничего, в груди резко сжимается, как будто кто-то ударил под дых. Губы пересыхают, и я машинально облизываю их, чувствуя горьковатый привкус пива и собственную нервозность. Где-то внизу живота дёргается тугая пружина — сначала робко, затем всё настойчивее, пока волна жара не разливается по всему телу, сжимая внутренности раскалёнными тисками. Уши буквально горят, а в висках стучит — глухо, настойчиво, как будто пытается вырваться наружу. Я резко отвожу взгляд, но уже поздно. Тело предательски реагирует. Штаны становятся теснее с каждой секундой. Член наполняется кровью почти болезненно быстро, пульсируя в такт бешеным ударам сердца. Блять, нет, только не сейчас! Руки сами тянутся к подушке, хватают её с дивана с такой силой, что пару пуговиц отлетают с глухим стуком. Прижимаю к коленям, но это только усиливает давление. Сердце колотится так, будто я только что пробежал стометровку. Дыхание сбивается, грудь поднимается и опускается чаще, чем нужно. Лицо... Чёрт, лицо наверняка пунцовое. Плотно сжимаю веки, но под ними всё равно мелькают обрывки увиденного. — Чё ты замер, как вкопанный? — Хенк тыкает меня локтем в бок, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. — Да фигня, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. Пальцы впиваются в подушку, ногти почти рвут ткань. Глаза яростно цепляются за экран телефона, но периферия предательски ловит движение: она наклоняется за чем-то, и халат расходится, открывая голую щиколотку, плавный изгиб спины... И снова этот проклятый импульс. Ниже пояса. Глубже. Сильнее. Мозг лихорадочно ищет спасения: «Историчка... экзамены... мёртвые котята... лягушки в формалине, про которых рассказывал Локон...» Но чем отчаяннее пытаюсь отвлечься, тем ярче вспыхивают образы: её пальцы, застёгивающие халат, капля воды, скатывающаяся по шее в декольте, лёгкая дрожь бёдер при каждом шаге. И этот взгляд... Такой... Чёрт. Живот сводит судорогой. Знаю, что если сейчас встану — всё станет очевидно. Время растягивается, каждая секунда — пытка. Где-то вдали звучит смех, но он будто доносится сквозь толщу воды — глухой, бессмысленный. Единственное, что имеет значение сейчас — не дать себе потерять контроль. Но тело больше не слушается. — А вы не забыли про контрольную завтрашнюю? — её голос звучит неожиданно строго, но в углах губ прячется едва заметная улыбка. Она поворачивается ко всем, и её взгляд — тёплый, тягучий, как мёд, изучающий — скользит по мне. Горло пересыхает. Я сглатываю, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу. Она всё поняла. Должна была понять. Эти проклятые штаны, это предательское напряжение внизу живота — разве можно это скрыть? — Да ну тебя, Ленка, вы не в школе сейчас, — смеётся Гендос, развалившись на диване, и потягивается, — ты чего хотела то вообще? Она слегка приподнимает бровь, и а замечаю, как мокрая прядь волос прилипла к её шее. — Да попросить , чтоб ты хотя бы клал на место вещи, которые берешь. А лучше моё вообще не трогай. Её голос звучит устало, но без злости. Но для меня каждое её слово — как удар под дых. Её пальцы нервно теребят пояс халата, и я невольно слежу за этим движением, представляя, как развязывается узел, как ткань распахивается... — Ой, не нуди, — бросает Гендос, и швыряет ей зарядку. — Вот зарядка твоя. Она фыркает, ловит её на лету одной рукой, халат снова трепещет, открывая мгновенный проблеск бедра, и фыркает, разворачиваясь к выходу. Но я всё ещё не могу расслабиться. В голове только одна картинка: её босые ноги на полу, мокрые волосы, полупрозрачная ткань... И становится только хуже. — Почему в твоём доме наша училка по английскому? — Мел выпаливает вопрос, который жжёт мне язык с момента её появления. Гендос лениво потягивается и зевает: — Так это сеструха моя, Ленка. — Ты раньше не говорил, что у тебя есть сестра, — выдавливаю я, чувствуя, как лицо снова заливает жаром. — Да вы как-то и не спрашивали.. — Гендос пожимает плечами и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит вниз, к подушке на моих коленях, и губы растягиваются в ухмылке. — А ты чего такой красный? — Догадайся. — Ты че на сеструху мою запал? — заржал он. — В тюрьму её хочешь отправить? — Да в какую тюрьму? — В обычную. Ты школьник, а она — училка твоя. — Мне почти восемнадцать, если ты не забыл. — И ты всё равно школьник, — он открывает новую бутылку пива и протягивает мне. — Я ж так-то не против, если у вас с ней там что-то будет, но ты не подставляй её. — Да я и не собирался, — отмахиваюсь от бутылки, чувствуя, как щёки горят. — Хенкалине что-то никто мозги не промывал по этому поводу, че началось то? Рывком встаю, неестественно сгорбившись, и быстрым шагом ухожу из комнаты, чувствуя, как всё ещё горю и как идиотски это выглядит. — Куда? — Хенк кричит мне вслед. — В туалет, блин! Выскальзываю из комнаты под гогот друзей и глубоко вдыхаю в коридоре. И бьюсь головой о стену. Дебил, она же просто в халате, это вообще ничего не значит! В ушах стучит кровь, а внизу живота всё ещё тлеет тот самый огонь.

***

Я зашагал по коридору, сжимая кулаки до хруста в суставах, пытаясь задушить, загнать вглубь это дикое, животное желание, которое разрывало меня изнутри. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, а в груди что-то бешено колотилось, словно пыталось вырваться наружу. Чем больше я убеждал себя, что ничего особенного не произошло, тем ярче в памяти вспыхивали увиденные образы. Я врезался в дверь ванной плечом, яростно дернул ручку и захлопнул её за собой с таким грохотом, что стекло в раме задрожало. Опираюсь о раковину, сжимая её края так, что суставы белеют от напряжения. В зеркале передо мной — чужое лицо: Щёки, пылающие багровым румянцем. Глаза, расширенные, почти чёрные от возбуждения. Губы, пересохшие, обветренные от тяжелого дыхания. И этот проклятый, неуёмный жар внизу живота, что пульсировал с каждым ударом сердца. Приходится признаться самому себе: просто «переждать» не получится. Я сжал зубы до боли, упёрся ладонями в холодный фарфор и закрыл глаза, но даже за веками продолжали танцевать её образы. Дышал тяжело, прерывисто, будто только что сдал все нормативы по физре. В ушах стучало, в висках пульсировало, а внизу всё ещё горело, будто меня подожгли изнутри. Надо успокоиться. Прямо сейчас. Но чем больше я пытался не думать о ней, тем отчетливее представлял. Как она стоит передо мной, чуть наклонив голову, как её пальцы медленно развязывают пояс халата, как ткань соскальзывает с плеч, обнажая гладкую кожу… — Блять! Мой кулак обрушился на кафель с немой яростью, но даже острая боль в костяшках не могла перебить это безумие. Вода. Нужна ледяная вода. Я дернул кран, подставил лицо под ледяные струи. Капли шипели на раскалённой коже, скатывались по шее под воротник, но не приносили облегчения. Она сейчас там… за этой дверью... в нескольких шагах… — Кис, ты там живой? Голос Хенка пробился сквозь дверь, заставив меня вздрогнуть всем телом — Да! Минуту! Мой голос предательски дрогнул, выдавая всё. — Ладно, не торопись, — язвительно усмехнулся он. — Только знай, если ты там… «занят», лучше убери за собой. — Иди нахуй, Хенк! Его ржание растеклось по коридору и врезалось прямо в мой воспалённый мозг. Чёрт... Чёрт... ЧЁРТ! Скрип половиц за дверью. Снова шаги. — Ты там как? Гендос. Не Хенк. Его костяшки простучали по дереву тяжёлым, предупредительным ритмом. — Не словил инфаркт, надеюсь? — Живой! — я, сжимая горло, чтобы скрыть хрип. — Просто… голова болит. — Ага, «голова», — фыркнул он. — Ладно, вылезай. Ленка чай разливает. Если, конечно, сможешь сейчас на неё смотреть без последствий. Последнее слово он произнёс особо отчётливо, впиваясь в меня сквозь дверь. Мой желудок сжался в тугой узел. Она там. Сейчас. В той же тонкой сорочке? Или… — Иди без меня, — прошипел я, вдавливая ладони в веки, чтобы выдавить её образ — О, так серьёзно? — Гендос замолкает на секунду, затем дверь приоткрывается на щелочку. Его голос падает на октаву, становится тише, но твёрже. — Слушай, если ты реально не можешь себя контролировать — оставайся тут. Я ей скажу, что тебя вырвало после алкоголя. Он не смеётся. Это не шутка. Предупреждение. Я медленно поворачиваюсь, встречаю его взгляд в щели. — Я не… — Не ври, — он резко дергает дверь на себя, заставляя меня отпрянуть. Его лицо неожиданно серьёзное, жёсткое. — Ты в моём доме, а она — моя сестра. Если ты сейчас выйдешь в таком состоянии, всем будет хреново. Особенно тебе. Где-то на кухне — звон ложки о кружку. Её смех. Лёгкий. Раскатистый. Невинный. Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Я… понял, — выдавливаю я. Гендос изучающе смотрит на меня, затем кивает. — Хороший мальчик. Сиди, «отдыхай». Через десять минут выйдешь — будешь говорить, что плохо стало. Я её пока на балкон выманю. Он захлопывает дверь перед моим носом. С грохотом падаю на крышку унитаза, сжимая голову в руках. Что, чёрт возьми, со мной не так? Она же… она вообще ничего такого не делала! Но тело не обманешь. И мысль о том, что остальные всё поняли, заставляет меня корчиться от стыда. Я сижу на крышке унитаза, стиснув зубы до хруста, пока пульсация в висках медленно переходит в тупую, ноющую боль. Через несколько минут слышу, как Гендос нарочито громко, почти театрально объявляет на кухне: — Лен, давай на балкон, там прохладно. А то у нас тут один пациент с «отравлением»… Её смех — лёгкий, искристый, будто звон хрустального бокала — растворяется в воздухе, смешиваясь с шарканьем босых ног по полу. Скрип двери балкона звучит как приговор. Вытираю лицо полотенцем — холодная ткань обжигает раскалённую кожу. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Выхожу. В коридоре — пустота, но из кухни доносится аромат чая с мятой — свежий, бодрящий, но почему-то ещё больше взвинчивающий нервы. На столе — две кружки. Одна, судя по всему, для меня. — Ну что, воскрес? — Хенк поднимает бровь, развалившись на диване с вызывающей ухмылкой. — Отвали, — бурчу, но беру чай. Горячий. Сладкий. С мятой. Прямо как… Так. Нет. Не думать о ней. Плюхаюсь на диван и намеренно сажусь боком, поджимая ногу, чтобы не выдать лишнего. Но Мел уже прищурился, потягивая пиво с тем выражением, от которого хочется провалиться сквозь землю. — Кис, ты… — Я в норме, — соврал я, хватаясь за бутылку, чтобы занять предательски дрожащие руки, чтобы отвлечься, чтобы... — Ага, конечно, — фыркнул Хенк. — Ты там в туалете… Я швырнул в него подушкой со всей дури. Комната взорвалась смехом, но мне не до веселья. — Так, пацаны, — Гендос возвращается с балкона один, хлопает в ладоши с такой интонацией, что все сразу замолкают. — Кто-то тут слишком перевозбудился, так что заканчиваем посиделки. Всем домой. — О, а где сестра? — Мел ухмыляется, проводя языком по зубам. Нагло, провокационно. — На балконе. И если кто-то из вас посмеет ей сейчас хоть слово сказать — я лично выброшу его с этого балкона. Понятно? — Всё, валим, — Хенк поднимается, швыряя в меня пустую банку из-под пива. — Кис, ты завтра в школу вообще пойдёшь? Или будешь дома «болеть»? — Заткнись, — я бросаюсь на него, но Гендос резко встаёт между нами, как стена, упираясь ладонью мне в грудь. — Всё, разошлись. Через пять минут квартира пустеет. Остаёмся только мы с Гендосом. — Ты остаёшься ночевать, — заявляет он тоном, не терпящим возражений. — Что? Нет, я… — Ты остаёшься. Потому что если ты сейчас пойдёшь по темноте с такими мыслями — либо сам куда-нибудь врежешься, либо к ней в окно полезешь. Я открываю рот, чтобы возразить, но… Он прав. — Ладно, — сквозь зубы. Друг кивает, наливает себе ещё пива и плюхается на диван. — Кстати, — говорит слишком небрежно, но в голосе звучит сталь. — Завтра у вас контрольная, да? — …Да. — И Ленка её будет проводить. — Я знаю. — И она будет в своём строгом костюмчике. И каблуками. Может быть, даже с галстуком. Я сжимаю кулаки. Он издевается. — Ген… — Просто предупреждаю, — он ухмыляется, но в глазах — ни капли веселья. — Потому что если ты завтра в классе устроишь такой же цирк, как сегодня… Дверь балкона открывается. Елена заходит — и весь воздух будто вышибает из моих лёгких. Домашние шорты и футболка не подчеркивают её фигуру, в отличие от предыдущего и вскружившего мне голову образа, а, наоборот, скрывают её. Решила переодеться из-за того, что в доме посторонние? Или из-за того, что поняла истинную причину моего поведения? Её взгляд скользит по мне, и я чувствую, как кровь снова приливает к лицу, как живот сводит от этого взгляда, как пальцы непроизвольно дёргаются, желая коснуться… — О, ты ожил, — замечает она с лёгкой усмешкой. — Надеюсь, завтра на контрольной тебе не станет плохо. — Я… — С ним всё будет нормально, — перебивает Гендос. — Потому что он теперь будет очень хорошо себя вести. Правда, Киса? — Да, — хрипло выдавливаю я, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. Она задерживает взгляд на мне на секунду дольше, чем нужно, и вдруг… улыбается. Не просто вежливо. Не снисходительно. А с едва заметным вызовом, с намёком, который заставляет моё сердце биться как бешеное. — Рада это слышать. И уходит в свою комнату. Я обречён. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, но в моей голове грохот, будто сорвало крышу. Она знает. Чёрт, она точно знает, что происходит у меня в голове… и, кажется, ей это нравится. Гендос пьёт пиво, наблюдая за мной через край бутылки. — Если прямо сейчас у тебя снова встанет — я тебя прибью. — Да не встанет! — вру я, резко перекрещиваю ноги и хватаю телефон, лишь бы отвлечься. Но экран расплывается перед глазами. Всё, что я вижу — это её мокрые волосы, тонкий халат, скользящий по бедру… «Рада это слышать». Что, чёрт возьми, это значит? Насмешка? Провокация? Или… — Иди спать, — бросает Гендос, прерывая мои мысли. — Диван уже разложен. Я киваю, но не двигаюсь. Тело напряжено, как струна, каждый нерв будто оголён. — Ген… — голос звучит хрипло, и я тут же кусаю язык. Он поднимает бровь. — Что? Она с кем-то встречается? — хочу спросить, но это было бы самоубийством. — Ничего. Гендос зевает, потягивается и встаёт. — Ладно, я валюсь. Только, блять, не шуми. И не вздумай… — он жестом показывает неприличное движение в районе паха, — этим заниматься, пока все спят. — Да иди ты! Он смеётся и уходит, оставляя меня в полутьме гостиной. Но темнота не спасает. Я плюхаюсь на диван, закрываю глаза — и сразу же вижу её. На балконе. Она облокачивается на перила, её пальцы сжимают холодный металл, а внезапный порыв ветра цепляет ткань халата, заставляя её трепетать, как парус. И он расходится. Открывая... — Блять! Я резко сажусь, стискивая кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет, так нельзя. Её брат в соседней комнате, это… Но тело не слушает доводов разума. Кровь пульсирует в висках, стучит в паху, затуманивает сознание. Я встаю, тихо шагаю к окну, прижимаю раскалённый лоб к ледяному стеклу. Надо успокоиться. Надо забыть. Но тут — скрип. Тихий, едва слышный. Шаги. Я замираю, затаив дыхание. Из коридора доносится шёпот, от которого по спине бегут мурашки: — Кислов, ты почему не спишь? Господи, за что мне это? — Покурить хотел, — голос хриплый, — но подумал о том, что мне пока что лучше не надо. — А почему не ложишься дальше спать? — её голос раздаётся ближе, как и шаги. Зачем? Зачем она прошла в комнату? — На вид засмотрелся. — отвечаю первое, что приходит на ум, и уже понимаю, что облажался. Позади раздаётся лёгкий смешок, от которого живот сводит судорогой. — На соседний дом? Не отвечаю, а она подходит и встаёт рядом, но не слишком близко. Так, чтобы не смущать нас обоих, и при этом иметь возможность не шептать, а тихо разговаривать и не разбудить единственного спящего в доме в этот момент. — А вы почему не спите? — задаю вопрос, надеясь только на то, что в полутьме не видно моих красных щёк и, тем более, эрекции. — Проверяла ваши тетради. — Так долго? — Работа учителя такая, — усмехается она, и в голосе звучит усталость, но что-то ещё...— Пока ученики спят, учителя трудятся. — А ученики... не всегда спят, — вырывается у меня, и я тут же кусаю язык. Она замерла. Даже дыхание будто остановилось. Потом — едва уловимый смешок. — Я заметила Два слова. Всего два. Но они бьют по мне, как током. Она знает. Не просто догадывается — видела. Видела, как я сжимал подушку на диване, как убежал в туалет, как сейчас дрожу от её близости. Я поворачиваюсь к ней — медленно, будто под дулом пистолета. Она стоит в полуметре, смотрит не на меня, а в окно, но её пальцы слегка сжимают край подоконника. Я чувствую тепло её тела, запах шампуня. — Ваня… — её голос тише, почти шёпот. Сердце замерло. Она впервые назвала меня не по фамилии или полным именем. — Вы… — Завтра контрольная, — перебивает она, наконец поворачиваясь. В темноте её глаза кажутся ещё глубже. — Ты готов? Вопрос будто бы обычный, но оттого, как она его произносит, по спине пробегают мурашки. — Нет, — честно отвечаю. Она улыбается. — Потому что голова занята другим? Сердце пропускает удар. — Может быть. Губы Елены приоткрываются — она явно не ожидала такой прямоты. Но вместо того, чтобы отругать, она делает шаг ближе. — Я всё понимаю, сама недавно была подростком, — улыбается она, заправляя прядь волос за ухо, — Поэтому если ты пока что не готов.. — она замолкает на секунду, подбирая слова, — по разным причинам, можешь завтра не присутствовать на контрольной. Позже я дам тебе возможность написать её. — Почему? — я искренне удивляюсь её предложению. — Не хочу создавать для тебя стрессовую ситуацию. Лучше переждать и с холодной головой вернуться к учёбе, чем нервничать и не написать работу. — Стрессовую ситуацию? — мой голос звучит хрипло. Она не отвечает сразу. Её пальцы слегка сжимают подоконник, ногти впиваются в дерево. — Да. — А если я… не хочу пережидать? Она замирает. Она предлагает мне не приходить. Потому что знает, что я не смогу думать о контрольной. Потому что понимает, что в голове у меня — только она. И это… невыносимо. — Я приду, — говорю твёрдо. Елена поднимает бровь. — Уверен? — Да. Я не понимаю, что заставляет меня говорить это. Может, остатки алкоголя в крови. Может, безумие, которое пульсирует в висках с тех пор, как я увидел её в этом проклятом халате. — Даже если тебе будет… сложно сосредоточиться? Голос её звучит мягко, но в нём есть вызов. Как будто она проверяет меня. Я сжимаю кулаки. — Я справлюсь. Она смотрит на меня долго, потом вдруг улыбается — не насмешливо, а почти… с одобрением. — Тогда… — в её глазах — не учительская строгость, а что-то другое. Опасное. — Тогда завтра ты сядешь на последнюю парту. И не посмотришь в мою сторону ни разу. — А вы? — Я буду вести урок. Как обычно. — Как обычно? — я делаю шаг ближе. Нарушаю дистанцию. Сердце колотится так, что, кажется, она слышит его. — То есть… в костюме? Её дыхание сбивается. — В костюме. — И каблуках? — Ваня… — в её голосе появляется предупреждение, но оно слабое. Я уже почти касаюсь её. Тепло от её тела обжигает. — Вы же знаете, что будет, если я завтра вас увижу. — Должна ли я этого бояться? — Нет. Она вдруг улыбается — не учительница, а та самая девушка с мокрыми волосами и полупрозрачной сорочкой. — Тогда, может, тебе стоит всё-таки пойти спать? — А вам? — Мне ещё тетради проверять. И делает шаг назад. — Спокойной ночи, Ваня. — Спокойной… — голос срывается. Она разворачивается и уходит, её босые шаги почти неслышны. Но перед тем как скрыться в коридоре, она оборачивается. — И… постарайся всё-таки поспать. Завтра будет тяжело. И исчезает. Я остаюсь у окна, сжав подоконник так, что пальцы немеют. Завтра будет тяжело. Что она имела в виду? Контрольную? Или… Я закрываю глаза и медленно выдыхаю. Нет. Я не сдамся. Я приду. И что бы она ни надела — хоть этот чёртов халат, хоть строгий костюм с галстуком — я выдержу. Я должен.