Live alife

      «Спасибо тебе. Не прощай меня, но знай, что я прошу у тебя о прощении.»       Рёку последний раз с заботой матери проводит по табличке рукой. Пластыри слабо цепляются за очертания выгравированных в металле букв.       Рядом на густой траве кинуто два рюкзака и саженец дланевидного клёна. Чуя совершает последнее, более аккуратное, чем прежние, движение лопатой.       — Такая вроде подойдёт?       Девушка кивает.       — Наверное.       Пауза плавает в шуме горного ветра, танцующего по листьям деревьев.       — Знаешь, — говорит Рёку, — мне всё ещё кажется какой-то злой шуткой судьбы, что именно дерево, которое мы сочли подходящим ситуации, нужно сажать осенью. Как будто меня стебёт в лицо Бог за мои же поступки.       По всему виду подруги легко и прямо (для него) считывается, что главное, что она чувствует — это «странно». Не плохо, не грустно, не страшно, не радостно, не больно даже. Лишь «странно».       Чуя втыкает лопату в землю и поднимает лицо к кронам деревьев. Ветер потряхивает ветки вековых громадин, которые всегда с такой заботой протягивают большую лиственную лапу, чтоб поделиться свежестью и спасением каждое лето. Светлые звёздочки голубого неба расслабленно участвуют в танце. Редкие порывы воздуха обдувают и самого парня.       — Не думаю, что Богу есть дело, чтоб что-то нам в лица предъявлять… — выдыхает Накахара в высоту.       Рёку, одним коленом сидя на земле у свежей ямы, хмыкает через нос.       — Мне нравится думать, — говорит девушка траве, — что если он есть, то он именно так и задумывал. Зачем ему быть всесильным и добрым. Если можно создать цирк из страданий и развлекаться именно им?       Чуя опускает глаза на подругу. Она поднимает лицо, встретить его взгляд, и продолжает:       — Это правда звучит правдоподобно. Столько присказок о светлых воинах и странниках, но правитель, даже в реальности, обычно далёк от добрых намерений. Особенно, — она выделяет, — в реальности.       Парень с пониманием кивает.       — Может, они только кажутся нам всесильными…       Рёку переводит взгляд на ямку и на саженец с корнями в завязанном мешке. Опускает лицо, посмотреть на табличку.       — Мы ей тут не впёрлись со своими великими рассуждениями. Давай сажать.       Чуя наклоняется и развязывает бичёвку, освобождая юный клён.       — Вырастет какой чудесный, алый, мощный! — парень поглаживает тонкую кору и треплет пару листиков на манер домашнего животного. — Деревце моё ненаглядное!       Рёку снизу усмехается с нотой серости.       — Чего это тебя пробрало? Или я не знала, что ты в душе садовод?       Парень жмёт плечами:       — Не знаю. Это мило. Буц-бабац, посадил и растёт что-то. Настоящее.       — Накахара, свет взора моего, не знаю, что у тебя за настроение наступило, у меня не оно, — Рёку вскидывает на него взгляд с немой просьбой.       — Дора, — парень кивает, — я понимаю, и отношусь с большим уважением. Но и похвалить дерево не вижу проблемы.       — Могу понять тоже, да… — Рёку как будто хочет сказать что-то ещё, но не знает, что. Чуя ожидает тихо. Она снова задирает голову, — Понимаешь, она бы в любом случае нас ненавидела, хоть мы тут храм бы построили.       И вновь пауза.       — И? — с нотой растерянности спрашивает парень. Девушка в ответ сначала жмёт плечами.       — И не знаю. С одной стороны это. С другой как будто всё равно веселиться неуместно. Я не знаю, — она складывает подбородок на подогнутую к груди коленку.       — Это так и будет невозможно. Угадать, что было бы правильно, когда человек уже мёртв. Я каждый раз боролся с этим вопросом, и со временем лишь узнал этот самый ответ.       Подруга кивает, вняв информации.       — Просто сделай, что тебе надо, Рёку.       — Хорошо.       Она достаёт из рюкзака урну праха и пакетик удобрения, аккуратно засыпая заранее рассчитанное количество на дно ямки. «Заранее рассчитанное» звучит громко. На деле так и не стало понятно, нужно этому дереву дополнительное удобрение или повредит, поэтому ребята сошлись на идее добавить минимальное количество, чтоб, авось, помогло.       Прах с большим трепетом пересыпается следом.       Уже совместно эта двоица аккуратно размещает саженец в земле и прикапывает, чтоб он уверенно стоял на своём месте. Чуя поливает водой из принесённой бутылки, Рёку затем аккуратно укрывает почву сухими листьями, чтоб защитить от скорой зимы.       Табличку с подписью ребята располагают в аккуратной деревянной подставке, которую Чуя хотелось бы сказать «вбивает» просто запихивает гравитацией в землю, чтоб крепко держалась.       Хиганбану девушка кладёт на землю, укрывая частично стебли листьями тоже.       А затем встаёт к Чуе. Оба складывают ладони и склоняют головы, попросить традиционно об упокоении.       Долгие секунды в шуме ветра и с закрытыми глазами даются Рёку искренне сложней всего. Это какой-то бред, верно же? Извиняться перед кем-то, кто из-за тебя умер. Не в меньших пытках, чем ты выжил. Ты запланировано застрелила и зарезала столько людей. И что-то всё равно треснуло, когда смерть оказалась незапланированной. Не тобой срежиссированной. Не тобой задуманной, выбранной, заготовленной. Не задачей по работе, а ситуацией, в которой ты оказалась. И какого прощения теперь всё равно искать? «Не прощай меня» — очевидная вещь, чтоб сказать. «Не смей», можно добавить. Потому что смешно было бы и попросить о таком. Да и не в этом же вовсе дело…       Девушка встряхивает головой.       Дело же не в вине, которая требует прощения. Есть вещи, за которые ты знаешь — ты не можешь быть прощён. Но и жаждешь ты не прощения. Жаждешь ты отмены. Способа, при котором ты не оказывался в этой ситуации. Из-за тебя не происходила такая непонятная глупость. Обычная смерть проживается твоим горем. Но глупая, тупая, непростительно лишняя? Такое ты проживаешь желанием срочно отмотать время назад, и, видимо, пройдёт гораздо больше времени, прежде чем горе даже сможет начаться.       «Наверное, так?..» — думает девушка, опуская руки и открывая глаза.       Чуя смотрит поддерживающе и хлопает по плечу. Они молча собирают вещи и начинают потихоньку пробираться из лесных зарослей к ступенькам лестницы храма. на дворе 9 декабря, понедельник.

***

      — Я сожгу всю Землю до тла, но никому не отдам твоё лицо, — он выплёвывает какую-то горячую белиберду из слов и врезается в парня с требующим поцелуем. Требующим срочного продолжения.       Накахара горько сжимает шоколадного оттенка волосы и тянет от себя, когда партнёр начинает слишком сильно вгрызаться в его губы. Шумный вдох. Он сдёргивает с дазаевских плеч чёрный пиджак и тянет обратно к себе за галстук, пытаясь с вроде-бы-той стороны развязать. Напарник сам вытряхивается из рукавов плотной ткани и сам растягивает галстук, отталкивая ладонь Чуи и намекая занять руки чем-то ещё. Тот согласно отстаёт от галстука, стягивает резинку с рыжего хвостика своих волос, и возвращает руки уже на спину, цепляясь и сжимая пальцами ткань рубашки. С давлением проводит к бокам, ниже, сжимает ладони на тазовых косточках и вжимает его бёдра в свои, ёрзая с напряжением и нарастающим подрагиванием.       Дазай рукой пихает парня в грудь, заставляя падать назад.       — Чёрт те.! — восклицает рыжий, приземляясь на стол с ударом.       — Ш-ш.       Руки щёлкают застёжкой ремня и вздёргивают Чуе футболку, «зип» молнии ширинки, и сухие руки лезут оттянуть трусы, больно щёлкая рыжего резинкой его же белья.       — Да твою!       Дазай игнорирует напарника, торопясь, и, после лёгкого облизывающего движения языка по головке, берёт в рот, втягивая щёки. Чуя запрокидывает голову, ударяясь затылком о стол, и сжимает волосы Осаму, переходя даже на лёгкое почёсывание шатена.       Дазай же шустро расстёгивает пуговицы рукавов, не забывая двигать головой, и, вроде, даже не забывая двигать языком. Расстёгивает одну за другой мерзкие пуговицы рубашки, сдёргивая наконец и её со своего тела. И дёргает бельё и штаны Чуи ниже по бёдрам, чтоб перестали ему наконец мешать.       Он опускается глубже, насколько может, и сжимает остальную длину пальцами, водя с нажимом в асинхрон рту, облизывает языком головку, поднимаясь, и старается не шаркнуть зубами, опустившись. Вверх. Вниз. С нажимом. И уже нарастающим рвением. Чуя выдыхает совсем громко, явно закрывает рот ладонью.       — Всё, я уже не могу, — Дазай сдёргивается с той же торопливостью, и стягивает Чую со стола к себе на пол.       Накахара не успевает даже помочь парню с ремнём, как тот уже с нажимом сжимает их члены вместе, и ставит руку на стол за его спиной. Рыжий дёргается вперёд, укусить за губу и закрыть им обоим рот, но Дазай проскальзывает ниже и кусает его в сгибе шеи, впиваясь и очень болезненно всасывая и кусая кожу, равномерно быстро двигая рукой.       — Тихо, — на секунду отрывается он.       — Да ну! — агрессивным шёпотом рявкает Чуя и кусает голое плечо, стараясь расслабить горло и реально не издавать звуков.       Хватка Осаму на шее сжимается сильнее, и Накахара выдыхает ноющий от боли глушёный об зубы звук и сжимает, почти впивается пальцами на загривке. Рот с шеи исчезает. На секунду мир совершенно перестаёт существовать, и лишь в следующий момент Чуя отнимает зубы от алого отпечатка на плече и замечает мягко скользящую руку Дазая на них двоих, и вторую руку с салфеткой, которую парень уже комкает и тянется к столу за второй, затем вытирая оставшиеся капли спермы с обоих.       Он комкает и вторую салфетку, кидая её так же на стол, и Чуя тянется поцеловаться.       — Не, фу, — Дазай отворачивает морду, — это мерзко! — и убирает руку.       — Чего?!       — Мерзко! — он показательно встряхивает головой, берёт ещё одну салфетку, протирает влажную руку.       — Ты офанарел? — на выдохе балдеет Чуя.       — Хочешь сосать и целоваться — делай это сам с собой! — по-клоунски разводит руками шатен с наигранным возмущением, заправляет член в трусы, поправляет и застёгивает брюки.       — Так не я сосал! Что? Ты нормальный?!       Дазай прикладывает палец к губам «ш-ш-ш» и улыбается с ехидством долю секунды. А затем разворачивается и ищет свою рубашку.       Чуя возмущённо вздёргивает бровью.       — Нас внизу ждут через, — Осаму бросает взгляд на часы, — шесть минут. Идём.       — Да знаю я, — бросает Накахара с недовольством, одеваясь. — Ты конченный.       — И тебе того же! — шатен накидывает галстук поверх поднятого воротника.

***

      В магазине музыкальной техники, Рёку подёргивает рычажки выставочных моделей диджейских пультов, присматривая себе новый. Колоссальные закупки предстоят.       Одиннадцатое декабря напоминает девушке, что пора готовить себе новогоднее настроение. Горит новогодний концерт. Несколько хороших вариантов нового дома уже нашлись, но всё чего-то не достаёт для финализации решения, и не известно, это эмоциональное или рациональное. Горит созвон с Лизой.

***

12 декабря. Четверг.       Из кухни Чуи Рёку звонит по видеосвязи.       — Сашуль! Привет!       — Привет, золотце! Как ты?       — Тебя очень долго не было! Ты меня что, совсем забыла… — начиная с возмущения, но заканчивая грустью говорит девочка.       — Извини, солнце! Ты права, я совсем непростительно отсутствовала. Но, знаешь, почему я так много работала? — Рёку пытается вывернуться из неудобной ситуации. Уже не понятно, что врать, не понятно, что сделать с самой собой, и как бы так… как бы?       — Почему же? — Лиза переспрашивает с нотами неудовольствия. Имеет право.       — Это всё, чтобы я взяла длинный отпуск на твой день рождения! И прилетела, конечно же! Я тоже по тебе очень соскучилась, — последнее девушка даже говорит искренне. Другое мастерски подделывает.       Это невозможно. Не вытерпеваемо. Невыносимо. Нестерпимо. Ей надо там появиться. Надо. Но это вызывает разительно больше страха, чем желания. Лиза, Лер, Евгения, да даже сраный Иван… Все они стоят того, чтоб приехать. Но и вопросов тем больше, чем ближе даты, когда пора сжать зубы и лететь. Нашлёт ли она больше проблем своей рожей? Разрушит в порох всё, что строила? Выследят ли её? А хуже, выследят ли остальных. Терять свою жизнь страшно, конечно, и очень. Но терять всё, ради чего ты рисковал потерять свою жизнь — на кой сраный чёрт тогда всё это было вытерплено?       Она всё похерит. Похерит. Похерит. Она не понимает, как защититься, как не похерить, как создать хоть какую-то устойчивость в этой ситуации. Она не может ехать, послав всё на откуп удачному случаю. Не может просто «ну а вдруг за мной в этом месяце никто не следит».       Нахуя ехать, чтоб сделать это финальным прощанием? Это всё бред. Капут. Финита. Это всё — комедия, которая внезапно оборвётся. Поток из будущей ругани, которую она не сможет остановить, потому что сама же вызовет. Стать угрозой, чтоб защитить. Это абсурд.       Но если не ехать, люди, которых она так бережёт, потеряют нечто так же важное — ощущение, что они правда любимы.       — Я тебе не верю! — складывает показательно ручки на груди Лиза и задирает носик.       Рёку неловко хихикает:       — Я тебя понимаю. Ты права. Имеешь на это право. Но, думаю, единственное и основное, что я могу сделать, чтоб сохранить твоё доверие — это приехать и показать, что я правда тут. Что вещи, которые я говорю, и правда не пустой звук. Хотя с последней рабочей занятостью я и рисковала этим. Но я тоже взрослая, и на каком-то этапе пора сделать что угодно, чтобы исполнить необходимую правду. А я правда соскучилась. И потому приеду.       Лиза смотрит сощуренно, но проникается странной и длинной речью.       — Сестрёнка, ты зануда. Но я тебя люблю и за то, что ты зануда. Ты интересно описываешь, — задумчиво оканчивает фразу.       — Я тебя тоже очень люблю. Ты, вообще, очень проницательная моська. Всё видишь. Готовь щёки, — улыбается старшая.       Младшая хватает ладошками свои щёчки:       — Будешь жамать!       — Буду, — ехидно, — ну чуть-чуть.       — Ах! — изображает игровой детский испуг младшая.       — Ладно, ладно, — старшая поднимает ладони, — не хочешь, не буду! — сёстры кивают друг другу, согласуя, что очень даже «хочет». — Рассказывай, что новенького. Я тоже поделюсь. Я сегодня надолго, — Рёку улыбается и рефлекторно кивает, ожидая рассказа.       — Всё тебе расскажи да покажи, — грозит детским пальчиком Лиза, и старшая сестра знает, что у ребёнка это от неё. Рёку, правда, никогда так не делала всерьёз по отношению к девочке, но часто делала при рассказах о ком-то.       «Всё им расскажи да покажи, — взмахивает руками Саша, — ну я ему и говорю, что пусть сам к контрольной готовится, а то делать мне нечего, что ли, кроме как репетитором бесплатно подрабатывать!»

***

      Созвон заканчивается через два с половиной часа, и Рёку сомневается, что ещё осознает, что находится в той же комнате. Или что способна её воспринимать. Лиза протащила её через камеру по всему дому, показала всем ребятам, которые были в зоне доступа, показала все свои свежие поделки, показала учебники, показала Евгению, потом снова детей-детей-детей, потом долго рассказывала о рисунках.       И всё это длинное, чертовски длинное время, Рёку была включена на максимум. И это гораздо хуже работы — ты включен не только вниманием, ты должен идеально отображать каждую эмоцию: радость, сочувствие, сопереживание, поддержку, смех, веселье.       Держать лицо каменным даётся, возможно, даже немного легче. Не понятно.       — Я закончила, — девушка выкрикивает, чтоб оповестить Чую.       — О-о! Круть! — парень почти моментально появляется в комнате, бодрый и заинтересованный. — Как прошло?       — Хорошо, — кивает она ему.       — Выглядишь… Чаю?       Девушка кивает. Сидит в затупе несколько возможно длинных секунд. Потягивается на стуле, разминает плечи.       — Я заманалась.       — Я заметил. Чё такое?       — Да ничё. Просто, — выдыхает Рёку, — всегда тяжело быть ответственной за детей.       — Это не оверкилл для созвона по видео? — Чуя оглядывается от чайника.       — Да нет… — она пространно заглядывает в небо в окне, — Это единственный вид связи, который есть сейчас, поэтому его нельзя недооценивать. Если б это было перебивкой меж личным общением, может можно было бы менее серьёзно подходить.       Чуя жмёт плечами, мол «наверное».       Следующий час девушка идёт отдыхать и бездумно валяется по кровати спальни, отказываясь порубиться в видеоигры, объясняя, что и так глаза обалдели от жизни.

***

      На краю крыши высотки парень останавливается, поправляет шарф, заворачивая тот плотнее, и останавливает взгляд на горизонте, встречающем воду и виднеющиеся границы строений порта. Воздух морозный, и ветер готов сдуть с места, но здесь приятно.       Здесь холодно, мерзко, влажно, хочется сощуриться от того, как воздух моментально сушит глаза, но всё равно приятно. Нежно голубое небо, подёрнутое редкими перьевыми облаками, глубокая синяя вода, и бесконечное море свободного пространства.       Рюноске слегка прокашливается в шарф и глубже прячет нос в пряжу.       Хочется лицезреть эту картину вечно. Не чувствовать холода или жажды, не нуждаться во сне, остановить время. И, может, узнать, что через два столетия этот пейзаж полностью вобран в тебя, и ты согласен, чтоб всё двинулось дальше.       Через полчаса подступает время заката. Не менее красивого, чем все минуты до него. Но и Рюноске объективно перестаёт чувствовать лицо. Что неприятно отвлекает от созерцания.       Парень выдыхает, прикрывая глаза, и стараясь напомнить себе, что он сможет прийти лицезреть это ещё множество раз. Но упорно не помогает, ведь каждый раз кажется, что эта картина уникальна. И она взаправду уникальна. Ни разу не повторяются в точности облака, ни разу приход сюда не вызывает одинаковые эмоции, каждый раз — новый.       И каждый раз больно отпускать драгоценный момент. Принимать, что время идёт.       Даже горечь потери, которую ты испытываешь, уникальна. Только от процессов природы она возникает, и только их слушает. Как медленное увядание цветка оставляет на тебе отпечаток, так заходящее солнце будто бросает в одиночестве. Будто ты мог удержать то, над чем не властен на самом деле.       Всегда: жаль.       Он приоткрывает глаза, прощаясь с моментом, и проходит к двери выхода с крыши.

***

      Осаму выбрасывает стаканчик через плечо за спину, не оборачиваясь слыша, что попал в урну.       Если говорить честно, он попадал далеко не каждый раз. И никакого «натренировался» за время посиделок здесь. Некогда. Но в этот раз попал.       Остальной скоп картонных форм валяется вокруг мусорки.       Он проводит ещё раз по линии городов, в которых подозревает искомого Демона.       Соотносит с картой в седьмой раз. Наверное, седьмой.       «Что ты делаешь?»       Он бьётся над этим вопросом третий месяц. Жизнь?       Все мелкие кражи документов, случайно пошедшие под откос сделки, неожиданно случившиеся перекупки… они должны сводиться в единую картину. Они всегда сводятся. И каждый раз это поражает сознание. Такие линии мыслей могут принадлежать лишь ему.       Но повторить их произвольно… Самостоятельно…       Осаму чертыхается и почти беспомощно протирает глаза. Он будто знает Демона, как свои пять пальцев. Будто тот здесь, у него на ладони. Будто ты видишь каждое его действие. Но всё равно Осаму преследует паршивое, тошнотворное ощущение, что он не может его препарировать. Что там внутри есть что-то, выворачивающее всю картину наизнанку.       Будто невидимое измерение, обращаться с которым умеет лишь…       Осаму выпрямляет спину, встаёт со стула, отталкивая тот ногой. Необходимо любой ценой узнать больше. Любой ценой сложить немыслимый пазл.

***

      К концу недели Рёку находит домик неподалёку от Йокогамского парка (».но не настолько близко, чтоб я «насладилась» футбольными болельщиками,» — сказала она Чуе), достаточно близко к порту. Спальный райончик милый, рядом мост через городскую речку, который позволит легко оказываться в Мафии. Жаль, конечно; в городе есть другой, гораздо более красивый парк, но топать меж ним и Мафией — полтора часа. А мотоцикл, по образу и подобию Чуи, она ещё не завела. А 16го декабря, в понедельник, уже…       Рёку выкапывает из папки своих личных документов, которые собрала перед сожжением дома, одну из самых важных вещей — стикер с именем и адресом.       Вздыхает, не зная, чего ожидать.       Натягивает обновлённый сет рабочей одежды, которая, впрочем, состоит из тех же по типажу вещей — чёрной водолазки, чёрных скинни-джинс, портупеи и хорошего кожаного ремня. Она купила и чёрный пиджак тоже, но старый всё равно сохранила, в нём много памяти. А надеть таки решила новый, чтобы выглядеть показательно вылизанной.       Зашнуровывает зелёные кеды. Проверяет оружие, патроны, пару ножей. В путь.       На другой конец города, в максимальном отдалении от порта, она добирается к сумраку. На что и был расчёт. Не было впечатления, что верно заявиться средь бела дня.       Она испытывает поганое дежавю, ища в бедных закоулках окраин нужный домик. Будто она здесь была. И логика подсказывает, что она здесь наиболее вероятно была. Но проверить нечем. Память не сработает.       Найдя предположительно нужную — ощущается нужной — железную дверь небольшого одноэтажного дома, она стучится. Сама странность железной двери натолкнула на мысль, что именно это — нужное здание. Какие ко всем чертям железные двери в Японии, где вы их видели такие, будто гаражные и грязные. Обшарпанная краска на металле. Эта дверь слишком чужда культуре, даже в бедном районе на окраине.       — Код? — раздаётся из-за двери.       — Нэ-ра.       Дверь издаёт негромкий скрежет, когда её замок отворяют, и открывается. Невысокая и хрупкая на вид смуглая кудрявая девушка встречает Рёку.       — Проходите. Я проведу вас.       Рёку кивает и идёт вглубь. Помещение маленькое, низкий потолок застелен лозами растений, под ногами мягко отдаются яркие, возможно индийские, ковры. Что-то очень южное витает в воздухе. Благовония? Будто тебе сейчас предложат чашечку масалы. Рёку не сильно понимает, какую именно культуру отражает пространство. Точно не одну из хорошо знакомых ей.       В комнате в конце дома спокойно сидит по-японски на коленях молодая девушка в длинном платье и накидке. На тумбах в помещении и правда зажжены благовония, а низкий столик посередине комнаты держит на себе блюдца с чем-то, похожим на песок. Либо это тоже вид благовоний, либо… для гадания, например? Ощущения такие.       — Рада тебя видеть всё ещё живой, — встречает спокойный и немного неземной, будто медитирующий голос девушку.       — Наверное, взаимно? — Рёку слегка теряется.       — Прошу, присядь, — брюнетка указывает ладонью нежно на пол напротив неё за столиком. Рёку оглядывается, заметив, что помощница поклонилась и выходит, закрывая за собой дверь. Опасаться поздно. Рёку садится послушно.       — Не против, если я сяду иначе? — она спрашивает, и располагается на полу, скрестив ноги. Кеды совсем не располагают долго сидеть на коленях.       Девушка отрицательно ведёт головой с лёгкой улыбкой, будто ей совсем нет разницы.       — Я Нэра. Ты, конечно же, не помнишь.       — У-у, — Рёку отрицательно мотает головой.       — Какой запрос у тебя сегодня?       — Я знаю, что пришла к вам, когда в прошлый раз организовывала своё место жительства. По крайней мере, предполагаю.       Нэра кивает ей.       — Пришлось переехать?       — К сожалению, — усмехается.       — С чем нужна моя помощь?       — Для начала уточните, пожалуйста.       — Прошу, на ты.       — Уточни, пожалуйста, каковы границы твоих способностей. Я понимаю, что это манипуляции с памятью, но это всё.       — Я её забираю, — Нэра говорит медленно, как ручей тёплой воды, льющееся парное молоко. — Минуты, дни, недели. Больше не возьму, это опасно для самосознания человека.       Дора кивает.       — Мне нужно, чтобы ты стёрла память тем, с кем я буду работать над обустройством нового жилья. Память о том, как мы вместе работали, и что они делали в процессе.       — Но ты понимаешь, наверняка, что есть цена.       — Конечно.       — И я не о деньгах. Конечно, моя работа оплачивается. Но есть и другая часть. Я заберу твою память обо мне. Ты будешь помнить лишь то, что покажет тебе, что задача была сделана успешно. Ни моего имени, ни моего лица, ни этого разговора, ничего не останется.       — Да, я. своего рода, предположила, когда шла сюда.       — Ты такая же смышлёная, какой я тебя помню. Подросла только, — говорит девушка с нежной улыбкой. — Взгляд стал острее.       Рёку слушает Нэру и не находит, что сказать. Кивает. Нэра говорит дальше, так же размеренно и медитативно, сладким, как чай с мёдом, голосом:       — У меня есть ещё одно, последнее, правило. Никакого насилия не может быть задействовано. Когда я приношу домой горечь чужих криков, — она грустно вздыхает, — лозы вянут, — обводит взглядом полное цветов помещение.       Рёку кивает вновь.       — Поняла тебя. Скажи… Я подозреваю, я отплатила тебе не только деньгами, не только памятью, но и информацией, — как-то непроизвольно девушка оглядывает помещение. Чешущая догадка.       — Я допущу, что ты права, — Нэра медленно склоняет голову, — я хранила знания обо всех деталях ритуала.       — .ла? — уточняет Дора.       — Знания — сильная вещь, — говорит девушка и оглаживает прядь своих шелковистых чёрных волос, — я защитила себя, и знала, что следом должна защитить мир. Я забрала воспоминания и у себя.       Молча, девушки смотрят друг другу в глаза, находя во взгляде напротив трепетное и тихое взаимопонимание.       Они проводят мгновения неторопливо. Каждый вдох наполнен сладковатым древесным запахом с нотками пепла.       — Ты всегда была дорогой мне собеседницей.       Рёку слегка хмурится. Нэра объясняет:       — Ты готовила ритуал не час и не день, у нас была благодатная возможность разговаривать. Ты проницательная. Тихая. Как чистое и глубокое озеро. Бдительная, — девушка мягко усмехается, — прямо как сейчас. Держишь внимание, концентрацию. Для меня было почти интимным увидеть проблески твоего расслабления спустя часы наших диалогов… — она склоняет голову чуть вбок и видно, как уголки её губ сами тянутся к улыбке.       У Рёку же странное ощущение, что, во-первых, над ней совершают какой-то тантрический секс, как в анекдотах. Только не смешно. Во-вторых, что вся «интимность» при человеке, способном контролировать твою память, ужасно напрягает. В-третьих, что девушка, конечно, непростительно в её вкусе. Но с её стороны было бы жестоко сте.       — Если окажется, что у нас был секс, с твоей стороны очень жестоко стереть у меня память о первом лесбийском опыте, — озвучивает Рёку.       И Нэра хихикает несколько секунд, в конце мотая мило головой.       — Нет, ничего такого, — завораживающая, как лесная эльфийка, брюнетка продолжает мягко улыбаться.       «Хотя бы так, — думает Рёку, — уже звучит лучше.»       Она изучает лицо загадочной собеседницы. На вид, девушке меньше тридцати. Азиатские народности, конечно, умеют удивлять своим возрастом, но, судя по смуглой коже, следы старения на девушке было бы по-европейски видно. Возможно, та нашла способ скрывать возраст тела. Никогда не исключено.       Чёрные смоляные волосы поразительно прямые и гладкие, будто исполнены в лучшем в мире салоне. Лоснящиеся, блестящие лёгкими переливами желтоватого света ламп. Тонкие мелкие татуировки, рассыпанные по предплечьям. Изящные кисти рук. Сокрытые тонкой накидкой и рукавами платья острые плечи. Пухлые багровые, явно накрашенные губы. Дымчатые стрелки на глазах.       Раскрашенная нежными пастельного цвета цветами накидка, и глубокого синевато-зелёного цвета прямое, кажется, платье. Судя по типажу складок от того, что Нэра сидит, материал натуральный, на манер льна или чистого хлопка.       Девушка настолько обворожительная и завораживающая, что почти вызывает страх то, сколь сильно хочется в ней раствориться.       Если бы она стояла сейчас её противницей в бою, физическом или логическом, Рёку бы пришлось признать, что она отнеслась бы к такой могущественной изящной фигуре с искренним уважением.       Почти желанием подражать.       — Как я могу с тобой связаться в ближайшие дни, когда дело будет готово?       — Приходи, — мягко отвечает Нэра.       Рёку с лёгким неудовольствием изгибает брови.       — Принципиально никакой опции позвонить?       Нэра ведёт головой отрицательно.       — Не люблю, когда меня могут слышать лишние уши.       Дора кивает и встаёт.       — Сумма?       — Пять миллионов за каждого.       Дора кивает и разворачивается уходить. Прощается:       — До встречи.       — Жду тебя, — кивает ей с улыбкой Нэра.       Выходя за порог их дома после прощания с помощницей, Рёку отнекивается от ряби холодка по спине. Люди, вызывающие невероятное желание расслабиться и впасть в транс, достаточно большая редкость. Тем более такие, что влияли бы на неё саму. Ощущение, что ты в полной власти другого человека, хотя он ничего не делает. И ты не соглашалась ни на что из этого. Сладковатый запах, ритмичное журчание фонтанчика на гардеробной тумбе, цветы, приглушённый свет… Она пытается выдохнуть сладость из носа и вдохнуть ночной холод улицы, но ощущение будто преследует.       Рёку, невидимая, даже оглядывается кратко на отдаляющийся дом, из которого вышла. Тошнотворное ощущение, маниакальное, наркотическое. Она поворачивает взгляд к дороге перед собой, и встряхивает головой.

***

      Всё того же 16 декабря, поздней ночью, когда девушка уже спокойно расположилась в кровати Чуи в домашней одежде, и они с другом оба вяло залипают в телефонах с парой кружек чая из акации, ей приходит неожиданное сообщение.

«Дора, тебя давно не видно на работе.

Нашла проблемы в другом месте?»

«Внезапно» — пишет девушка первым сообщением. Абонент: «Акутагава1». Временное название; девушка пока не придумала шутки получше. «Занята новосельем. Тебя приглашать?»

«Нет»

      Рёку смотрит на сообщения несколько секунд на случай, если «абонент» решит начать печатать что-то ещё, но экран не меняется, так что девушка закрывает приложение и открывает обратно статью об обновлениях в мире звуковых плат, которую читала.       Спустя какое-то время она дочитывает и закрывает вкладку, сохранив в заметки пару вариантов плат, которые может быть пригодится приобрести. Ещё раз открывает диалог с Акутагавой. Думает: «Может написать, типа «давай сходим в музей современного искусства»?.. Или ну его?» И пару секунд смотрит в экран бездвижно. Сворачивает приложение, гасит экран телефона, кладёт его на прикроватную тумбу.       Поворачивается к Чуе: «Что смотришь?»

***

      Ранним утром следующего дня Рюноске садится в машину, которая отвезёт в место назначения миссии. Опять отсутствовать почти неделю. Впрочем, парень не уверен, на что возмущён, у него не было дел в городе. Они с Гин много времени провели вместе за последние пару недель. И даже прогулялись в парке по просьбе сестры, не смотря на морозную неприятную погоду. Она выглядела радостной, и это, наверное, хорошо.

***

      Но отмщение занимает, прежде всего, много времени на наблюдение и расследование. И Рюноске напрямую ответственен за результаты и процесс. Банда не местная. Эдакие кочевники, которые охотятся за грузами на территории межгорода. «Но от Портовой Мафии нельзя ускользнуть, не важно, в каком городе или шахте прятаться.» Зачистив, они даже принесут пользу местным группировкам. Что никак не является даже намёком на цель, но безвредный побочный эффект.       С ним приехала и команда низших исполнителей. Но все пешки Мафии должны действовать под прямым контролем более важных шахматных фигур.       Парень вздыхает. Вечерний город совсем промерзает, будто вот сейчас покроется инеем. Он оглядывается на наручные часы, которые сообщают, что время подбирается к полуночи. Тишина. Блёклыми пятнами долетает до глаз свет уличных фонарей производственных хранилищ. По предоставленной информации, активные поползновения могут и не начаться до трёх.       Но ответственность необходимо исполнять идеально.       Он открывает мобильник на пару мгновений.

«Тут ещё холоднее, чем в Йокогаме.»

«А ты где?»

«Серьёзно? В другом месте.»

      Рёку, в этот момент торчащая под лестницей подъезда ко второму этажу, ожидающая искомого человечка, фыркает бесслышно. «Ну откуда я знаю, чё ты можешь говорить, а чё нет, вредина,» — думает она под фырк. «Вредина.» «Поняла. Потом расскажешь.»       Рюноске прячет телефон в плаще. И кутается чуть сильнее в воротник. Он может контролировать расёмоном ощущения от одежды, но лишь до определённой степени. И для такого холода — недостаточно. Но и игнорировать это вполне подвластно.       Рёку пишет, тем временем: «Долго ты будешь в отъезде?» Но сообщение не прочитано. Девушка перелистывает приложение.

***

      Она вычёркивает имя за именем в списке дел. Как хорошо, что список рож можно почти не обновлять, да и предыдущие две встречи показывают, что на повторную сделку с ней они согласны. Одно раздумье, тем не менее, волнует мысли. Позвать ли Чую? Его гравитационная сила была бы полезным дополнением. Но проблем много. Деньги друг не возьмёт, и это не одна из проблем. Но ему тоже, по-хорошему, стоит стереть память. Но человек слишком важный, чтоб подпускать к нему средней сомнительности Нэру. Не стирать. Но риск, что он напорется на другого одарённого с властью над воспоминаниями, из-за работы особо велик. А такой секрет давать в чужие руки — исключено. Положиться на волю случая? Чем дольше жизнь, тем вольнее над тобой этот самый случай. Не выпендриваться, оставить ритуал проверенным? Сомнительно. Чем дольше всё одинаково, тем больше шансов, что кто-то разгадает. Как пароли, своего рода. И последнее, возможно даже самое важное — Чуя не просто одарённый. Чуя — невнятная непредсказуемая смесь из контролируемой одарённости и неконтролируемой силы Арахабаки.       Сам Арахабаки — проблема. Слияние ли это разных способностей в одну сферу силы? Что-то божественное? Данные исследований японского правительства на удивление хорошо защищены, а плюсом (или минусом), их осведомлённость на самом деле оставляет желать лучшего, по впечатлениям. Так что даже заключи они, что Арахабаки — сущность божественная, этому тезису нельзя просто взять и довериться. При нужной вере в мифологию у вас станет божественным и чайник. Что говорить о невнятной нематериальной энергии, несущей разрушения.

***

«Примерно неделю.»

«Ок»

***

      Рёку протирает лицо ладонью. Чую, пора признать, лучше не приплетать, потому что никакой идеи саб-ритуала для однозначного сдерживания так называемого «Арахабаки» в голове не лежит. Но её сознание цепляется за смутное воспоминание об одарённом с контролем электричества, который попадался ей на глаза при каком-то из расследований за прошедший год. Она открывает телефон, пытаясь перерыть основные архивные записи своих дел, чтоб вспомнить хоть что-то более подробное о человеке.

***

      Сообщение приходит во второй половине дня.

«Уже переехала?»

«Нет. Так сказать, обустраиваю ещё.» «Думаю, ещё несколько дней точно.» «А что?»

«Ничего.»

***

      «Хорошо, начинаем,» — командует Рёку команде людей, невидимых вместе с ней.       Поодаль, на траве, сидит Нэра, напросившаяся посмотреть ещё раз.       Вообще-то, связи по телефону у них не было. И Рёку не собиралась приходить к ней повторно раньше, чем того потребует задача. Но Нэра сама нашла её обедающей в кафе в городе. И попросила побыть рядом. «Но хочешь быть рядом — найди, чем пригодиться,» — рассудила Дора. Её бы и не подпускать вовсе, но если девушка нашла её в рандомный день в рандомном кафе, которое никаким образом не входит в список регулярных мест посещения, то, здраво предположить, и место ритуала та найдёт. Так что прийти и попросить лично — больше знак вежливости, протянутая рука. Наиболее безопасно может быть в таком случае её пожать.       Да и, сказать честно, с её способностью Нэра давно могла иметь мировое господство. Проникать в любые места, красть любые вещи. Она не решила злоупотребить, и что-то это говорит.       Доверия, правда, всё равно никакого.       Рёку глубоко вздыхает, сидя на подстилке на улице и касаясь ладонью земли. Уже закрыла глаза. И она погружается глубже в ощущения.       «Первое — поднять щит,» — командует по связи.       Чувствует, как пространство вокруг покрывает полу-сфера. Вдох. Через пространство сложно поддерживать невидимость всех, но и касаться их разом не удобно. Поэтому все сидят в ряд и не двигаются.       «Второе — нагрев.»       Пространство становится теплее и теплее с каждой секундой. Воздух становится будто гуще, как влажный летний зной.       «Третье, активируй защиту,» — она командует одарённому с властью превращать свою кожу в неприступную броню.       «Четвёртое, плотность,» — сказано одарённому, который делает любой материал, которого касается, неразламываемым.       «Пятое, сейчас, сфокусируйся на двоих справа, направление,» — Рёку передаёт девушке, сила которой позволяет направлять чужое внимание.       Сила мягкая, не всепоглощающая, сродни тренировке фокусника. Но сильно поможет зафиксировать и заземлить людей на задаче.       «Шестое, подключай электричество. Уровень электрошока, не смерти.»       «Седьмое, направленно на замок, дверь, ключ, идею взлома, запускай ослепление.»       «Восьмое, ориентируйся на двоих справа, через них и на дом, запускай запрет. И вне их, напрямую на дверь и замок, создавай разрешение,» — она командует одарённой, властной над поведением человека. В норме, запреты не безграничны, и распространяются лишь на ближайшие минуты чужих жизненных решений. Но это можно превратить, вкупе с…       «И последнее, — думает она, не передавая, — я…»       Единственный человек, знающий, где якорь.       Она вдыхает, представляя оставленный внутри квартиры раствор. Фокус. Осталось не сбавлять фокус.       «Я готова помочь, — произносит Нэра. — Прислушайтесь к моему голосу. К своему размеренному дыханию. К ощущению влажной травы под вашими ладонями. Путь сегодня будет долгий, но для всех, — она делает медитативную паузу, — для всех он будет того стоить. Сделайте глубокий вдох ртом, глубже погружаясь в мой голос, — пауза, — и глубокий выдох носом. Сейчас, начните фокусироваться на вашей задаче, пока я веду вас, — пауза, — ещё один глубо-о-кий вдох через рот, задержите его, — пауза, — и глубо-о-кий выдох, представляя вашу точку фокуса…»       Мимолётно Рёку смешит, что Нэра сейчас превратит это в коллективную медитацию. Но не прерывает её и даже прислушивается, даёт вести.       Потому что Нэра и правда может помочь вытерпеть истощающие часы стабильной активации способности.

***

      Чуя проспался днём, попрощался с подругой, ждёт времени, когда пора выйти в Мафию, встретиться с Боссом перед началом миссии.       А пока, в тишине дома, думает, как бы всё-таки выведать у подруги интересных деталей. Пока что он знает две вещи: она считает, что рассказывать ему небезопасно из-за одарённых с властью над памятью, и она сказала, что потребуется около десяти или двенадцати часов, прежде чем можно приходить на новоселье. Или, вернее, прежде чем она вернётся проспаться, а потом уже они пойдут начинать новоселье.       И он понимает всю идею с опасностью распространения столь важной информации. Но интересно до чесотки.       Магию одарённых, да превращать в статичный объект! Надолго! Это ж вау. Когда он узнал общие факты о «неразрушимости» прошлого дома, подруга быстро дала понять, что никаких деталей не светит. И тогда Чуя перестал пытаться выспросить, со временем… Но такой случай! Накахара ёрзает, почти готовый потирать ладошки от предвкушения и интереса. Что-то такое привычное и понятное, как способность, и такое диковинное, как ритуал с ней.       Казалось бы, его собственная смесь с Арахабаки? Но парень не помнит почти сутки вокруг момента слияния. Лишь то, что было до, и то, что стало с ним после.

***

      Первые три часа воспроизведения способностей поддаются. Четвёртый начинает даваться трудом.       Лишь эпизодически Рёку открывает глаза, сверить, что реальность — реальность. Спокойный и в меру бодрый голос Нэры хорошо концентрирует. Впрочем, девушка не удивлена, ей не впервой практиковать медитации с сопровождением.       Нэра чувствует усталость в голосе, но виду не подаёт, и ритм речи пока что не меняет. Замедленная медитация в темноте, ночью, при переутомлении — только риск всех усыпить. Рёку её не поблагодарит. Да и почему-то девушке сильно желаешь помочь. Странно это, наверное, было бы с её стороны. Но Нэра думает, что у неё есть слабость к юным и потерянным душам. И время не меняет факта. И пусть сама она, возможно, не многими годами старше, Рёку ярко напоминает ей её. Нэра бы хотела помощи. И, явно, поэтому так сильно бьётся сердце в желании быть той, кого для себя не нашлось.       Закрывая глаза, Дора видит темноту. Шелест, дрожь молекул, рябь. Она не вчитывается в тела, столь невозможны они для восприятия, столь перегружающее обилие процессов происходит там каждую миллисекунду. Её внимание сфокусировано на точке касания с каждым из одарённых, на щите вокруг них, и на перенасыщено солёном растворе в сейфе внутри дома.       Исследования СССР, до которых удалось докопаться, интересно поведали, что при длительном оказании силы на объект, она сохранялась внутри ещё несколько секунд. Материал объекта так же влиял на длительность сохранения.       К сожалению или радости, вскоре страна развалилась, и наука отвлеклась от своих изначальных вопросов. Но отдельные учёные, конечно же, продолжили изучение. Только теперь без нормального снабжения что аппаратурой, что деньгами, что подопытными, которых можно тихо загасить сразу после.       Вчитываясь, девушка тогда обнаружила, что количество участвующих одарённых может влиять.       Было много вопросов. А следом было и множество экспериментов.       В России давно не преподают историю одарённых. А родителей не было рядом, чтоб поведать наталкивающие на мысли байки. Но нота сознательного погружения в фольклор, и ты начинаешь думать. Почему были все они — мифы, ведьмы, старухи-ведуньи, высокая эффективность народной медицины? Почему никто открыто не систематизировал по сей день мир одарённых, работу их сил, паттерны? Почему большинство народной медицины завязано на растворах и настоях, а хорошо изученные и поддающиеся полному био-химическому обоснованию современные препараты часто имеют твёрдую форму?       И что, извините, не так с Лавкрафтом, записи о котором после разборок с Гильдией сохранили все себе в копилку «неизведанная чертовщина»? Последнее видео с камер, где его можно найти — он уплывает из Порта в океан. Нечеловеческие особенности, иррациональный страх.       Что не так было с передачей энергии? Если вещи могут сохранять энергию лишь временно, откуда слухи о магических артефактах? И откуда тогда реально существующие, пусть и неизвестно какие, магические артефакты в руках правительственных организаций.       Эксперименты Рёку в жизни показывали, что больше одарённых при одинаковом сроке воздействия — более длительный результат.       Но потом, сидя в Англии, прохлаждаясь на берегу моря под леденящим ветром, она экспериментировала на рыбе, как нередко делала дома. И остановилась. Время не сходилось на десять секунд.       Что-то было не так. На следующий день она пробовала вновь. И вновь. Это не статистическая погрешность. Она попробовала вновь.       И тогда появилась гипотеза. Девушка не знает, кто может быть в курсе об этом, кто нет. Но часто, из-за серьёзности исследований, они, как и военные, политически засекречены со всех сторон. Спрятаны, как смерть Кощея, куда не докопаешься без хорошего помощника. И это сильно мешает науке. Чаще всего учёные, которые допускаются к таким вопросам, работают строго на одну страну, нередко строго в одном месте. Часто они не одарённые сами.       Став случайным аквариумистом, девушка завела речных и морских рыбёшек, продолжив эксперименты на них. Долго не прожили ни одни, но этого хватило для того момента. Результаты морских рыб всегда превосходили речных, даже когда она меняла виды. И, зная, что это посмертный ход, она попробовала запустить речных рыб в солёную воду, чтобы успеть произвести эксперимент.       И картина начала сходиться. А вопросы углубились. Солёная вода влияла.       Уровень соли в человеческом теле, в телах животных. Отсутствие её в растениях.       Вся эта необъятная невидимая картина на самом деле имела законы. Рёку не могла описать детали и конкретные правила, но улавливала взаимосвязь. Считала что получалось пронаблюдать. Доверяла своему чутью там, где наблюдение не срабатывало.       Другое важное исследование, которое СССР смогли завершить на должном уровне — влияние эмоций на силы. При одинаковом намерении и одинаковой специфике одарённости, человек производил разный объём разрушений в зависимости от испытываемой эмоции. Всё было до подозрения линейно в одной части: эмоции, призывающие тебя к движению, такие как злость, страсть, страх, вызывали более сильный выброс сил. И всё было подозрительно неожиданно в другой части: негативные эмоции вносили искажение и деформацию в результат, а позитивные подчиняли силы и давали несравнимо лучшую точность. При задаче разрушить определённый участок, один и тот же человек показывал себя разительно более аккуратным при ощущении любви, например, чем при злости.       Эта чертовщина, как решила тогда Рёку, просто чертовски интересна!       С удивлением, она обнаружила по приезде в Йокогаму, что в Японии эмоции не изучали.       Зато Англия, тогда ещё при Европе, отлично знала.       Стал заметен информационный дисбаланс. И стало лишь интересней овладеть самостоятельно.       Девушка подозревает, она в мире не единственный сумасшедший учёный по данной теме. И однажды ей встретится тот, кто может оказаться гораздо страшнее в своих знаниях. Хорошо, если получится победить и допросить.       Шёл пятый час. Нэра повторно раздала всем перекус. Люди выглядели измотанными, но ещё держались. Брюнетку радовало до какого-то момента, что Рёку сдержала слово и в этот раз, всё проходило без насилия, и люди явно боролись за обговоренную награду, но сейчас уже и её усталость требует отдыха.       Она мелкими глотками успевает отпивать ещё тёплый чай из термоса в перерывах меж речью. Горло начинает всё заметнее ныть. Но ей не приходится даже применять свою одарённость, а потому остальным точно гораздо хуже. Человек, сконцентрированный на своём страдании, долго не продержится. А Рёку акцентировала, как важна непрерывность воздействия. И Нэра продолжает свой медитационный монолог, стараясь сохранить их фокус на задаче, подальше от собственных тел.

***

      Первый эксперимент с домом был шагом во тьму. Это была гипотеза. Не выверенная, не проверенная ничем. Предложенные за участие деньги были огромны для девушки тех времён. Но что-то подсказывало, что может получиться. Возможно, самоуверенность.       Просто однажды Рёку проснулась от очередного кошмара и, подгибая коленки к груди, сидя на кровати, она подумала, что так не сможет жить. Еле получается уснуть. Ещё реже получается проспать все восемь часов, не подскочив вот так ни разу. Всегда кажется, что сейчас найдут. Точно отомстят. Вот-вот поймают.       И тогда было принято решение рискнуть. Ведь в худшем случае — не получится.       В прошлом доме стоял аквариум. Пустой. Лишь солёная вода и одинокая ракушка. Ненужные декорации. Чуя однажды задал вопрос, но лживым ответом удовлетворился и рыб докупить не предлагал.       Что-то в растворах соли помогает магии двигаться. Но вода не позволяет закрепить магию в самой себе. Это подогревается отсутствием известной информации о хоть одном одарённом с возможностью контроля воды. Потому там лежала ракушка.       В целом, аквариум можно было и опустошить по окончании ритуала, оставив важную морскую раковинку одиноко пылиться. Но в лживом ответе другу была и нота правды: Рёку искренне нравилось смотреть на воду; как она журчит, выливаясь из трубки фильтра, как спокойно находится к контейнере стекла.       В новом доме лежит сейф. Повторяя шутку про Кощея, лежит всё так: в полу том сейф, в сейфе том спрятан вакуумный ящичек, а в нём насыщенный раствор солёной воды, крупные кристаллы соли, куски магния и алюминия — тех немногих металлов, которые показали высокую восприимчивость к магии в существующих исследованиях.       Рёку предполагает, все их усилия прикрепятся к одному из камней и металлов, но не знает наверняка. Покажет практика.       Шестой час прошёл как в дымке. Девушка, готовая похвастаться своей выносливостью и вредностью, и сама уже была готова бездыханно лечь на пол, время начинало смешиваться в единую кашу.       К началу седьмого часа усталость сменилась болью в теле и голове. Молчим уже о желании наконец сходить в туалет.       Четвёртый, Ишихаро, начал плакать. Кажется, от утомления. Рёку заметила случайно, падение слезы на землю встрепенуло её внимание. Девушка передала информацию Нэре, надеясь, что та сможет как-то помочь, и брюнетка сходу двинулась к человеку. Что добавило утомления уже Рёку, поддерживать её невидимость через контакт с землёй, когда она ходит… Мука.       Глубокий вдох.

***

      Капля пота стекает щекотно по виску, впитывается в прядь волос. Одежду, кажется, можно отжать. Но от жары и высыхание происходит быстрее. Происходило. Кажется, сейчас даже воздух влажный, и тепло не помогает высохнуть. Возможно, и снаружи намечается дождь, и влага проникает через барьер.       Будто держишь планку. Когда всё уже трясётся, и единственное, что ты чувствуешь, это стекающий пот, жжение по всему телу и своё намеренно выровненное дыхание. Не хочется ничего. Прекращать нельзя. Никакой боли не существует, только равномерное жжение, будто изнутри варишься в кипящем масле.       Рёку равномерно дышит, кончившимися силами сохраняя концентрацию. Голос Нэры сел, но девушка продолжает стараться для них. Если бы были чувства, сейчас Дора даже была бы ей благодарна. Но только жжение.

***

      «Но что, но что, но что?»

***

      Восьмой час минует.       — Барьер и температуру сохраняем, остальные, по моей команде, отключайте силы разом. Подтвердите мне, что все услышали. Первый?       — Да.       — Второй?       — Да.       — Третий?       — Есть.       — Четвёртый?       — Да.       — Пятая?       — Есть.       — Шестой?       — Есть.       — Седьмая?       — Да.       — Восьмая?       — Да.       — И три, два, один!       Все сбрасывают способности, кроме Рёку и двух других одарённых. У девушки дрожат пальцы, касающиеся земли.       — Теперь, слушайте. Щит держать надо ещё недолго, продержишься. Температуру понижай, начиная с центра дома, не с краёв. Подтверди.       — Услышал, — говорит Абэ-кун и аккуратно останавливает нагрев с центра.       — Нужно несколько минут размеренного охлаждения, не торопись, медленно, — аккуратно объясняет девушка. Наверное, говори она вслух, её голос бы непростительно сильно дрожал от истощения, но связь не передаёт таких деталей.       Нэра наконец получила возможность замолчать, и, сидев на том же месте, где и большую часть процесса, сейчас растянулась и легла, утомлённо. Докатывается медленным нарастанием поражающая мысль — у них получилось. Девушка так долго вела свою незапланированную группу в медитации, что будто уже сжилась со всеми людьми здесь. Как будто они «старались вместе на общее благо», хоть ничего подобного и не произошло.       — Постепенно, постепенно, давай, вот так, — Рёку поддерживает Абэ-куна в процессе, и на себе уже чувствуя долгожданный холодок, — осталось совсем чуть-чуть.

***

      Рюноске проверяет телефон с утра, прежде чем пойти немного поспать. Хочется, пожалуй, что-то написать. Но достойная идея не приходит в голову. Даже неприятно. Столько прочитанной литературы, столько мастеров пера, и вдруг все слова становятся дешёвыми.       А «дёшево» — не то, что подходит этой девушке.

«Куда хочешь сходить?»

— пишет он в итоге.

Не смотря на дешевизну.

***

      Как вызов, пространство вокруг всё ещё существует. Хотя кажется, что всё должно было расщепиться. Исчезнуть из реальности. Более, исчезнуть должна была и реальность.       Но минуты охлаждения неумолимо истекают, сладостно, но зубодробительно медленно.       — Нагрев снят, — констатирует Абэ-кун.       — Принято. Первый, снимай барьер, — Рёку произносит, слегка не веря себе.       Тёмная сфера вокруг исчезает.       — Закончили.       Финальное слово, как печать на последней странице документа. Рёку открывает глаза, ещё храня всех в невидимости, осматривается. На просветлевшей к семи утра улице проходит одинокий работник офиса. Девушка ждёт, пока тот скроется из виду, и снимает невидимость.       Сейчас, в полноте красок и света, все выглядят ужасно. Мокрые, бледные, слабо осевшие или прилёгшие на подстилках на земле. Пытающиеся дышать и не упасть без сознания.       Дора должна встать к дому. Проверить, что сработало, что закрепилось. Но сейчас она опасается отнимать ладонь от земли. Двигаться хоть на миллиметр. Кажется, тело упадёт сразу же. Девушка с невозможным усилием наоборот отклоняется слегка назад, и падает на спину, головой приземляясь уже на влажную холодную траву. Перед глазами свежее и морозное небо. «Какое прекрасное утро,» — она думает, и непроизвольно прикрывает глаза. Но сразу открывает. Нельзя отрубиться.       Дует слабый ветер. Мокрое от пота тело ощущает каждое его движение.       Даже поднять руку с первого раза не поддаётся, её трясёт при малейшем напряжении мышц. И Дора терпеливо дышит, равномерно, размеренно, пока не получится хотя бы встать. Применение способности делает что-то столь особенное с твоим телом, что не сможет повторить ни одна физическая нагрузка. Как критически упавшее давление, опасно низкий сахар — оно отключает саму возможность функционировать. Это бессилие — это не боль, не недосып, не утомление бегуна марафона, это истощение внутри, как атрофия, не перенапряжение.       — Отлежитесь пока, скоро пойдём, — она говорит вслух, получая в ответ лишь пару подтверждающих усталых звуков. Кажется, остальные уснули, лишь коснувшись земли.

***

«Однажды, становясь двадцатилетней,

я принялась читать. Не зная,

что влюблюсь в манеру

умело и аккуратно складывать

каждое слово.

В творчество, которое

держало на плаву человека

в глубокой депрессии.

Я не знала, что мне

будет так больно за тебя.

Но ничего; эта боль не омрачает

радость жить эту жизнь.

Тебе хватило вины за всё.»

— Из моих записок в книге Акутагавы Р.

***

      Продышавшись слегка, съев ещё два протеиновых батончика и запив всё банкой энергетика, которые по любезной просьбе подала Нэра, Рёку стала готова развести всех по назначенным точкам и проконтролировать стирание памяти. Закончить сразу, чтоб никто не передал информацию и не сбежал.       Подходя к микроавтобусу с частным проплаченным водителем, она отвечает на сообщение.

«Куда хочешь сходить?»

«Хороший вопрос. Щас хочу лежать и лежать. Тяжёлая ночка.» И следом: «Как на счёт выставки современного искусства? Обмен» А потом, уже сидя в машине, ей приходит ещё одна мысль. «Ты новый год празднуешь? Я да.» «Давай ко мне и Рыжику на празднование приходи?» Она думает ещё раз. Дописывает: «Или вдвоём.»

***

      «Отдай всё, что тебя волнует, что тревожит, что бере…» — Нэра приговаривает тихим шёпотом, что Рёку слышит не все слова. Мягким свечением отдаётся кожа под нежной рукой брюнетки, и на несколько длинных секунд та задерживает дыхание с закрытыми глазами. И затем констатирует: «Готово.» Девушки кивают друг другу, и оставляют заснувшего в его комнате. Сумка с назначенной суммой денег остаётся у кровати.       Тихо они вдвоём исчезают из помещения.       И пора ехать на следующее место.

***

      Закончив объезд, Рёку потягивается в машине.       — Давай тогда доедем до Йокогамского парка, а дальше расходимся. Я тебе через день оплату занесу, подходит?       — Угу, — Нэра спокойно кивает, — может, чаю? — затем девушка улыбается. — Кофе?       — Не, — Рёку мотает головой, — спать.       — Хорошо, — брюнетка будто слегка пожимает плечами, — заходи тогда завтра на подольше.       — Может, — бросает в ответ Дора.       Когда они доезжают до финальной точки, девушки мимолётно переглядываются с еле заметным кивком, и Нэра протягивает руку со спины водителя, касается лба.       Через пятнадцать секунд они закрывают дверь машины.       — Приятно иметь с тобой дело. Честно, — говорит Рёку и протягивает руку.       — Взаимно, — Нэра мягко пожимает. — Обнимемся?       Рёку кивает, с осторожностью и подозрениями, но принимает девушку в объятие.       Они разворачиваются и расходятся в разные стороны. 19 декабря.