Live alife

Чёрное небо — становится ярким

Это страшное время, но не надо бояться

Хочу всё исправить, …

Это всё, что мне надо

***

      — Приветик, — Рёку взмахивает ладонью ещё в перчатке перед открывающейся дверью, друг наваливается с объятием.       — Заваливайся! — он сам тянет её через порог, затем отлипает и начинает быстро рассказывать всё, чё хотел. — Во-первых, как же меня задолбало под слежкой! Нет, сначала, вот твои ключи, — он указывает пальцем на связку на тумбочке у входа. — А теперь, КАК МЕНЯ ЗАДОЛБАЛО ПОД СЛЕЖКОЙ! — выдыхает. — Это ужас, за-дол-ба-ло! Я кровать даже перестелил к твоему приходу. Ты ж явно в душ? Капец, кошмар, я так соскучился, ты разувайся быстрее! — он треплет по волосам, поторапливая добродушно. И тут резко громко вдыхает, вспомнив. — Ты ещё главный прикол не видела! Я б выкинул к чёрту, но сначала ты поржёшь! — Рёку хихикает заранее, ставя наконец ботинки на подставку, готовая проходить в дом. — Это фантастика! Я многого ждал от Мидзухары-сенсея, но это!!! Бо-о-о-о-же… — Чуя проводит ладонью по лицу в демонстрации попытки отделаться от шока.       — Ладно-ладно, чё там? — уже открыто посмеиваясь, спрашивает Рёку, следуя за другом в его спальню.       — Да как чё! ЭТО! — и он взмахивает руками в сторону тумбы под телевизором, где рядом с приставкой стоит аккуратная баночка. Рёку выдаёт лишь вопросительный взгляд. — Дык ты возьми и посмотри! Это урна с прахом! — девушка вздёргивает бровь, не сводя взгляд с друга, пока приближается к тумбе, и берёт предмет в руки. — Надпись! — многозначительно говорит Чуя.       Рёку поворачивает урну, пока не находит табличку с гравировкой.       И комната разрывается ярким смехом. Оседая на корточки, девушка одной рукой прикрывает рот, затем делает вид, что вытирает слезу, и продолжает ржать.       — Мать его, серьёзно? — через попытки вздохнуть выдавливает Рёку. И ещё просмеивается, прежде чем осилить следующую фразу. — Нет, ну мой ему поклон! Так отвратительно.       — СЕРЬЁЗНО! — вскрикивает Чуя. — А МНЕ, ДУМАЕШЬ, КАК ТЯЖЕЛО БЫЛО?! — и тоже срывается на истеричный смех с возмущёнными взмахами и указаниями руками на бедную урночку.       — Понимаю… — ржёт Рёку, присаживаясь всё же на пол, — фантастика…       И ребята продолжают ухахатываться, пока первой Рёку не спрашивает, еле хватая воздух:       — Так а чё, мы это выбрасываем?       Чуя не сразу способен ответить, всё ещё размахивая и возмущаясь, демонстрируя, какой взрыв мозга ему устроили. Но парень таки останавливается перед ней и говорит:       — Слуш, а я чёрт его пойми — не в силах остановить сокращения живота. — Она же всё же была живая. Как будто совсем по-уродски просто выбросить.       И Рёку хмурится.       — Есть такое. Правда тут как бы нет хороших опций, её всё равно убили просто для того, чтоб я спокойно жила дальше. Ну, или полу-спокойно, — задумчиво оканчивает она.       Веселье Чуи явно понижается с этой фразой, и парень становится серьёзнее.       — Рё…       — Да чё, поздно уже, — девушка жмёт плечами, опускает взгляд на урну. Открывает ту с интересом, начина разглядывать пепел. Подруга думает недолго. А затем поднимает глаза обратно к Чуе. — Итак, по правилам прах либо хранят, либо развеивают, так? — получает кивок. — Но, поскольку мы не можем узнать пожелание этой девушки, да и её главным пожеланием было бы, скорее всего, остаться в живых, предлагаю посадить маленькое деревце. Ну, — поясняет она свои слова, — не обязательно маленькое, я имею в виду, что садят молодые де… Да ты понял, — в подтверждение, Чуя кивает.       — Хорошо. Тогда посадим деревце. Мне нравится. Если это вообще приемлемо для ситуации… — парень с неловкостью почёсывает свои волосы.       — Угу, — с подбадривающей улыбкой подруга кивает, явно намекая не грузиться сейчас. Как минимум ему. — Что ещё хотел рассказать? Нам надо нагонять последние недели, — хихикает она в конце, смотрит на Чую и потом поднимается с пола.       — Та-а-а-к, — тянет парень в раздумьях, с какой темы слетел, — надоело под слежкой… неделя… а! — восклицает, стукая кулаком о ладонь. — Как с Акутагавой?       — Зашибись, — через плечо говорит подруга, пока ребята сменяют местоположение и двигаются на кухню, — должен написать, когда и на какую выставку мы пойдём.       Круглые глаза Чуи заставляют девушку рассмеяться.       — Да не настолько! — она хихикает. — Выглядишь поражённым!       — В самое сердце, — негромко отбивает шутку.       — Давай это потом, как закончим синхронизировать рабочие вопросы?       — А, да, точняк, конечно, — они пришли на кухню и Рёку наполняет чайник, Чуя остановился у холодильника на входе в комнату. — Документы из твоей сумки я боссу передал, всё супер. Сумка в гостевой. Винишко я нам подобрал, хотя это, наверное, — с хитринкой улыбается Чуя, — не совсем та работа, о которой ты спрашивала. Ладно, если серьёзно, то всё чисто, квартиру от прослушки очистили и проверили при мне и Тачихаре, он же её ставил. Так что по работе мы абсолютно чисты, да и Босс выглядит довольным, — Чуя бросает взгляд на часы над кухонной тумбой, — сейчас, конечно, уже начался понедельник, так что «выходные наши» сказать не получится, но ближайшие пару псевдо-рабочих дней мы отдыхаем со спокойными душами. Чё-то забыл?       — Я то как знаю? Но вроде это всё, — она улыбается, спокойно опираясь о тумбу поясницей. — Слуш, давай я реально сейчас в душ, хочу что-нибудь чистое и мягкое надеть поскорее. А ты можешь мне чай заварить? Сорри за перескакивание мыслей, еле могу собрать голову обратно в спокойный режим.       — Зелёный? Да без проблем, осваивайся, понимаю.       — В точку. И спасибо, — она целует его в висок, проходя мимо, Чуя оборачивается, чтоб выкрикнуть в коридор.       — Полотенце рыжее! Одежду сама выберешь в гардеробе потом.       — Хорошо! — долетает в ответ, и затем щёлкает замок двери.

***

      А уже в оверсайз тёмной футболке и светло-серых спортивных штанах, с мокрыми волосами, завёрнутыми пока ещё в полотенце, Рёку потягивается на кровати, свистяще вздыхает и задаёт вопрос сидящему рядом на скомканном одеяле Чуе:       — А насколько долго можно у тя оставаться?       — Да сколько хочешь, — жмёт плечами парень.       — Типа дня три? Неделю?       У Рыжика округляются глаза.       — Какой там! Пока дом себе новый не обустроишь, живи здесь. Ты чё, — он аж акцентирует утверждение-вопрос. — Месяц там, два… Скоко надо. Я ещё пока ты отсутствовала думал тебя заселить сюда, но оставался вариант, что у тебя где-нибудь припасён запасной дом. А когда ты сказала, что спишь чёрт пойми где и хотела б на ночёвку, то вопроса вообще не осталось! — и он подтверждающе кивает головой, вскинув брови.       — Серьёзно? — Рёку с искренне вопросительным взглядом смотрит на друга. — Прям на месяц? Нормально?       — Ну да, конечно, — он разводит ладонями в непонимании. — Оставайся, короче. Отдохнём, поработаем, отдохнём, поиграем. На источники сгоняем, — с игривостью говорит Чуя.       Подруга, умилённо хихикнув, начинает наконец более облегчённо улыбаться и кивает головой.       Рёку вешает полотенце сушиться, напоследок ещё раз пройдясь им по волосам. Ребята ложатся, с намерением отоспаться поскорее, уже третий час ночи.       Но их планы не сбываются. Потому что, уже лёжа, с выключенным светом, в тишине… заткнуться не получается. Внезапно для каждого, у обоих есть силы высказаться за всю пропущенную неделю.       Чуя пересказывает все идеи названий этой миссии, которые придумывал одиноко в своей голове. «Мудаки и тупицы» было первое, которое понравилось Рёку при перечислении. «Закадровый голос молчит» девушка оценила ещё выше, ответив про свою любовь к поэтичности. А после сказав, что, по-хорошему, это название подходит ещё и молчанию Мори, но не захотела его дальше вспоминать вне работы.       — «Увольте главного героя».       Подруга смеётся, делая грустное лицо, что еле различимо во мраке.       — Сочу-у-вствую, — искренне и по-детски тянет она, погладив друга по волосам.       — Спасибо… Нормас. Но я выбесился конечно, неделя насильной медитации какой-то, — фыркает парень.       — «Почему я ненавижу электронику» тоже офигенно.       Когда они доходят до варианта «я поджигаю свои нервы», подруга прикладывает на краткие мгновения пальцы к подбородку, размышляя.       — Как на счёт «я поджигаю свой дом»?       — Звучит уже как название для трека, а не постановки, — усмехается парень. — Мне нравится.       И девушка угукает, затем хихикая вновь от варианта «мудаки и тупицы».       В их длинный «мы уже спим» диалог Рёку решает не вставлять рассказ об общении с Гин, равно как оставляет на следующий световой день и рассказ о том, с какого перепугу они с Акутагавой-старшим идут на выставку. Она, впрочем, не знает ещё, идут ли они всерьёз.       Зато она рассказывает всё, что было не с кем разделить ни в каком виде — моменты в одиночестве. Как надоело просыпаться с кошмарами, постоянно в рабочей одежде, как нужно было невидимкой ходить по магазинчикам, чтоб взять поесть, чтоб не жрать неделю консервы. И как неудобно мыть длинные волосы в раковине.       — Кстати да, — говорит Чуя, — тебе краситься пора же?       — Да, — устало выдыхает девушка, — корни отрастают, тон смывается в жёлтый.       — Помочь? — спрашивает он, мелькая глазами куда-то вниз. На руки, предполагает Рёку. Ребята попривыкли к темноте, и стало лучше видно детали мимики.       — Не знаю даже, — она переворачивается на спину, — я обычно не даю кому-то меня красить, а то даже в парикмахерских всё каждый раз шло наперекосяк. Это, конечно, было до того, как у меня появились деньги на любой салон в любом городе, но осадочек остался, — она думает пару-тройку секунд. — Скажем так, я могу объяснить, чё делать, но я могу, и вероятнее всего буду нервной в процессе. Когда я себе факаплю что-нибудь в причёске, мне нормально, а когда кто-то другой, очень обидно становится.       — Понял, — шуршит Чуя своей подушкой, запихивая руку под голову, — я тогда посмотрю пару обучалок, для твоего спокойствия. И ты объяснишь. И всё зашибись сделаем!       — Спасибо, — поворачивает голову девушка. — Это всё очень ценно.       И Чуя тянет её к себе, поворачивая обратно на бок, чтоб обнять. Поглаживает и говорит:       — Понимаю. Всё хорошо. Тебе хватит этих последних месяцев. Ты сейчас отдохнёшь и всё станет получше. Сходишь на свиданку с Акутагавой. В какой-нибудь о-о-о-очень скучный музей и…       Подруга прыскает смехом у его груди:       — Слушать не буду о скуке от человека, который мне однажды объяснял, что пол-градуса разницы в температуре влияют на вкус вина! — она хихикает. — И это, кстати, было очень интересно, хотя я еле способна почувствовать разницу.       — Вот видишь! Виноделие интересное!       — Музеи тоже!       — Если они про вино!       — Чуя! — смеётся Рёку.       И друг тоже.       Не настолько он зациклен вокруг вина, знает девушка. Но шутка прижилась, стоило Рёку увидеть шкаф с вином, при попытке открыть который прозвучал пронзительный визг «Сто-о-ой!»       Впрочем, шутка кажется была и прежде, потому что в первые разы Чуя полу-шутливо возмущался, мол чего всем не даёт покоя именно коллекционирование вина.       — Вообще, — поправляет Рёку, — мы скорее не в музей, а в картинную галерею. «На выставку» же.       — Всё одно, — фыркает Чуя показушно.       — Ага, белое и красное вообще одинаковое, можно в один бокал залива…       — НЕТ!       Задыхающийся тихий прыгающий смех Рёку заполняет пространство.       Через ещё, наверное, минут двадцать бурления Чуи о том, как невыносимо надоело сидеть молча со скорбной мордой, ребята таки становятся способны закрыть рот на время достаточное, чтоб уснуть.

***

      «Утром» (около двух часов дня) Чуя видит, что подруга наконец зашла в сеть, и появляется в спальне перед потягивающейся девушкой с подносом горячего капучино, панкейками и кусочком классического чизкейка из ресторана.       — Встречай вкусности! — восклицает парень, усаживаясь на кровати рядом. — У нас ещё попкорн и сериальчик.       Рёку вдыхает с восторгом, протягивая руку к чашке кофе.       — Спасибо большое, — она поднимает глаза, отпив глоток, и гладит друга по волосам благодарно.       Ребята садятся смотреть японский сериал про патологоанатомов, который ещё давно рекомендовала Рёку. Чуя объяснил, что наконец посмотрел трейлер и согласен глянуть, а раз подруга его обожает, то это суперский способ отдохнуть.       С большим интересом девушка ожидает, будет Рыжик рыдать взахлёб, как она при первом просмотре, или нет.

***

Прошедшей ночью же сиблинги Акутагава с их тихой радостью воплотили в жизнь появившийся шанс отоспаться ночью. Обоим. Под одной крышей.       По спокойному на вид брату дома и благодаря переброске парой слов с Тачихарой в здании Мафии Гин поняла, что всё прошло по плану. Накахара-сан проскочил мимо них торопливый и радостно взбудораженный, после чего испарился из стен организации. Гин, впрочем, и не по статусу интересоваться у него о чём-то, касающемся миссии. Но Накахара-сан был очень доброжелателен с самого их прихода в Мафию, так что она изредка подходила перекинуться парой слов до сих пор.       Дома она решила не рыть ничего и не поднимать вопросы о работе. Пусть у них будет вечер, где внешнего мира вновь не существует. Так сиблинги Акутагава приготовили незамысловатый тёплый ужин, посидев в их личной уютной тиши. Рюноске задержался в спальне сестры, сидя на краю кровати и поглаживая девушку по плечу, напоследок поцеловав невесомо в макушку, шёпотом желая добрых снов.

***

      Рыжик держится молодцом, на серии про пожар всё же разрыдавшись в конце.       Рёку знала. Рёку, честно сказать, только предполагала. Но по привычке жизни — Рёку знала. Парня, который с самого детства чувствовал себя лишним в этом мире, одиноким, человеком, чьё существование непростительно и несёт лишь разрушения… не могла не задеть хотя бы чуть-чуть серия о принятии отвергнутого сына. Посмертно.       В два носа увлажняя салфетки, ребята продолжили смотреть.       Отойдя от искреннего порыва боли, Чуя вернулся в более радостное состояние, шутливо возмущаясь о том, что подруга не предупреждала, что придётся рыдать.       Впрочем, это оказалась не последняя серия, которой пришлось проникнуться. Молчаливо гордая своим вкусом на кино, за который вслух ей всегда стыдно, девушка сидела, обернувшись в тёплое одеяло и фокусируясь на вымышленных героях, давая слезам течь и за сюжет, и за свои свежие шрамы.

***

      «Если окружающего мира не существует, что бы ты позволил себе, что ощущается таким неправильным сейчас? У меня нет моральных стопоров, сколько бы я их не искала. В том смысле, что любой вариант выглядит интересным. От каннибализма до полигамных отношений. Я б попробовала собачатину и вскрыла кита, увидеть размер артерий, — монолог прерывается паузой, а затем следует более тихая фраза, сказанная аккуратно, без зашученной иронии. — Если бы боли и вины не существовало. В настоящем мире же я не поступлю так ради своего интереса».       Чуя полу-лежит на кровати рядом, оперевшись на подушку, рассматривая лицо по ходу рассказа. И интересуется:       — Разве понимание, что так в реальности нельзя, не является моральной рамкой?       Рёку хмыкает задумчиво, пожимая плечами слегка.       — Не знаю. У других людей как будто есть ощущение, что что-то никогда нельзя или совсем не интересно, противно. Будто я сумасшедший учёный в фильме, и никто не понимает, каково это, иметь живой и животный интерес ко всему окружающему. Как для городских разделывать свиней — дикость. А для меня что-то знакомое. Плюс что может быть увлекательнее для изучения биологии, чем видеть настоящее строение. Может, я бы заделалась хирургом, — улыбается с усмешкой, — но никогда не тянуло на медицину достаточно, чтоб всерьёз посвятить ей карьеру.       Чуя же бросает взгляд на потолок и цокает языком как окончание какой-то мысли в голове.       — Я бы… Поехал изучать море. И… — парень прерывается на мгновение, — не знаю, глубокая синева воды очень привлекательна. Но, не пойми ошибочно, мне тут тоже очень нравится. Не то чтобы я какой-то восторг испытываю от мореплавания, где грязно и трудно с хавкой. Мне сама вода и подводный мир нравится, рыбы, медузы, кораллы, касатки. Хотя, — он ёжится с неприязнью, — после Лавкрафта идея нравится меньше, бр-р.       — Неожиданно. Я ожидала услышать… ну, явно не про море.       — А что? — усмехается Чуя. — Про шмотки, рок, Дазая? Даже я не столь зациклен.       Рёку собирается извиниться, но Чуя продолжает дальше:       — А кита я б вскрывать не стал, но если б ты это сделала, я б тоже посмотрел. Плюс ты бы объяснила, какой орган где у него, — он поворачивается с лёгкой улыбкой.       — Я бы точно объяснила, — отвечает улыбкой и Рёку. — Извини, нет, я не имела в виду конкретно Дазая, я просто не ожидала услышать про море, никогда не всплывало.       Друг прыскает тихим смехом.       — Так и осталось бы на дне, — хихикает он, — если б ты не спросила, — и ребята смеются вместе. — Ну, кстати, про рок была бы неплохая догадка. Но ответ не подходил для отсутствия окружающего мира, мне же нужны слушатели на концертах. Впрочем тогда тебе нужны киты, — шутливо произносит, дёргая бровями.       — Да-а, с формулировкой я не постаралась, — улыбается девушка.       Тихой тишиной растворился вопрос, как долго ещё Чуя будет вспоминать Дазая в обсуждении любой темы.

***

      — Гин, — зовёт Рюноске тихо и задумчиво за завтраком, сестра мыкает вопросительно, жуя, — если бы все обязанности, вся нынешняя жизнь испарилась, и ты могла бы выбрать любой вариант в мире, чем бы ты занялась?       Сестра откладывает палочки, запивает глотком воды еду и, сглотнув, медленно начинает формулировать ответ:       — Я бы… — она замолкает, отворачиваясь на окно, скользя глазами по небу, а затем останавливаясь на одной точке, глубоко задумавшись. Несколько минут молчания фокусируют Рюноске на окружающем их пространстве. Кухонные часы мерно тикают спокойно и глухо, мерно и тихо жужжит рисоварка, сестра медленно почёсывает ноготками слегка шершавую столешницу. Гин начинает говорить, — я бы занялась реставрацией, работала с деревом. Мне нравится мелкая и кропотливая работа. Хочется по кусочкам, по крошкам сидеть и очищать, восстанавливать. Или не реставрацией, — как-то смущается она, — может, мне хочется хоть что-то чинить…       Рюноске хмыкает.

***

      — Хочешь куда-нибудь сходить? — Чуя интересуется, пока ребята всё так же валяются на кровати.       — Не, — жмёт плечами подруга, — я отлежусь лучше, нет сил куда-то топать, — и вновь жмёт плечами.

***

      — А ты? — сразу следом после своего ответа задаёт вопрос Гин.       — Я? — с неким удивлением спрашивает брат, будто этого вопроса и вовсе не могло прозвучать, до того очевиден неведомый ответ.       Девушка кивает. Рюноске говорит дальше:       — Я просто поинтересовался. Последнее время этот вопрос вертится на языке.       Гин, на редкость, вздёргивает бровь.       — Я не помню у тебя ни одного «просто», брат, — она с лёгким умилением хихикает.       Он ведёт плечами, будто сейчас просто согласится с шуткой и переведёт тему. Но он откладывает палочки и надолго погружается в раздумья.       Гин наблюдает почти ощутимый процесс перебора варианта за вариантом.       — Я не знаю, — спустя время отвечает с сожалением Рюноске. — Я даже не думал о таком варианте всерьёз. До того несбыточно… — парень проводит взглядом по столу. Поднимает глаза на сестру и для поддержки слегка улыбается. — Если я что-нибудь придумаю, я тебе расскажу.       Она кивает.       Дальше Рюноске терпеливо продолжает есть, будто всё ещё хочет. Он бы спросил. Он бы спросил совета у кого-то умнее себя, не брось его… Сейчас же не может он сидеть и пытаться вытащить ответы из своей младшей сестры.

***

Под конец завтрака атмосфера уюта возвращается к сиблингам Акутагава, ребята обсуждают, какую зимнюю одежду Гин хочет докупить, вместе убираются, а потом брат исчезает в своей комнате.

***

Чуя и Рёку остаток дня смотрят фильмы, выбирая по повышению глупости, нарыдавшись на сериале. Под конец вовсе удаляют вкладки со списками фильмов и открывают обзоры игр.

***

«Иногда хочется умереть». Молодая девушка в чёрном костюме выходит на огромную сцену под аплодисменты. Конференция мирового масштаба, уровня явно не меньше TED. А может, это и есть TED? На прямоугольной сцене нет красного ковра. Декорации с зелёными элементами, ярко-фиолетовая подсветка за спиной. «Иногда хочется умереть. Нет, скажу иначе, иногда хочется больше не быть,» — начинается речь в микрофон. «Однажды подруга сказала мне, что мысли о своей смерти уже являются суицидальными. Когда ты не думаешь, как хочешь повеситься, а когда невинно проскакивает вопрос, что будет, если сейчас прыгнуть под поезд метро — это уже пассивные суицидальные мысли. Даже нежелание проснуться на следующий день — это уже пассивные суицидальные мысли. Для меня тогда это стало первым шагом в осознании, как же реально выглядит моя жизнь. И как же много вокруг людей как я. Все подруги и знакомые в моей юности, в моей школе — все отвечали, что понимают меня. И только став взрослой я узнаю, что так никогда не должно было быть. Что это нездорово, и нам всем нужна помощь. Нам всем нужно другое ощущение от нашего социума — более безопасное, более принимающее, более объединённое. Спустя пять лет я стою на этой сцене, чтобы рассказать вам, как это решить. … Да, — девушка смеётся, — моя работа — знать, как всё решить. … Аудитория хлопает оглушительно и радующе. … Спустя все описанные путешествия, все описанные различия меж городами, странами и состоянием людей в них, я хочу подытожить, собрать речь в единую мысль. Я приложила много усилий, чтоб подобрать слова, которые сейчас произнесу…»       — Доброе утро, отсыпающаяся фасолька! — звучит восклицание и друг приземляется на кровать, инерция передаётся по всему матрасу.       — Доброе, — открывает глаза Рёку, медленно перевернувшись, и смотрит ещё немного замутнённым и расплывающимся взглядом на Чую.       «Мне что-то снилось…» — проскакивает в голове. Следующий день. 26 ноября. Вторник.

***

В этот день Рёку вновь отказывается выбираться из кровати. И особенно из дома. Акутагаве в ответ на приглашение прилетает лишь просьба встретиться на несколько дней позже. И они договариваются на утро пятницы.

***

Но и в среду девушка отказывается куда-то идти, сославшись на недостаток отдыха.

***

Четверг начинается с Чуи.       Парень жахает дверью спальни. Случайно. Потому что терпеливо и принципиально несёт завтрак в постель. И потому что не расчитал.       — Рёку! Доброе утро, конечно, но не говори мне, что сегодня не хочешь вставать.       Девушка поднимает глаза с «упс» выражением лица, со сведёнными бровями, разводя лишь одной рукой, потому что лежит на боку.       — Я да, я надеялась ответить ту же самую правду, что и вчера, — говорит немного шутливо или аккуратно, не желая расстраивать друга и не желая отступать от своего ответа.       — Не-не-не, нет уж, нет, а-а, — мотает головой Чуя, — не-а! Нет. Ты лежишь тут растекающейся зефириной уже день третий, я протестую, — он ставит поднос на край кровати у ног и садится рядом, ближе к подушкам. — Что происходит? Я понимаю и поддерживаю, что тебе нужен отдых, но что-то мне сильно подсказывает, что тебе нужна ещё и радость. И видеть мир вокруг в конце концов! Нет?       Девушка делает совсем жалобно-несогласный взгляд.       — Может реально не сегодня?       — Что происходит? Нет, мне жопу не жжёт никуда идти, не пойми неверно. Но вся моя интуиция говорит, что что-то не так, и ты и не собираешься никуда вставать.       — Ну, завтра встреча с Рюноске…       — Ага, и что-то способно помешать тебе её перенести? Рё, расскажи, а? Я же вроде не сумасшедший.       — Ты не сумасшедший, — ноет девушка и переворачивается лицом в подушку. А потом переворачивает подушку поверх своей головы, прячась, — Если я выйду, там придётся находиться…       Чуя смотрит на неё с вопросом. Но она так и остаётся под подушкой, так что парень озвучивает:       — И… что это значит?       — Там придётся находиться, — ещё грустнее отвечает девушка глухо из-под подушки.       — Так… — парень ворочает варианты в голове, но так и не может придумать подходящий для объяснения сути этой фразы.       Рёку высовывает кусочек лица:       — Там всегда чё-то надо. Я столько сделала, что не могу понизить градус. И я так долго разбиралась со своим похищением, что выпала из большинства дел. У меня… — девушка уводит взгляд в простыню, — тупо нет сил всё это наверстать, понимаешь? Чем меньше уважения ко мне, тем выше вероятность моего убийства. Чем хуже я вливаюсь в дела, тем более хрупким становятся идеи о моей всесильности или опасности. Да и Лиза… — она глубоко выдыхает, — у меня кончаются отмазки для неё, это всё уже выглядит так неправдоподобно.       — Ага… — Чуя угукает на пару секунд раньше, чем успевает переварить её речь и свой ответ. — Так, хорошо, и чё дальше тогда? Здесь под подушкой навсегда?       — Мхм, — девушка пожимает плечами, прячась обратно полностью.       — Нет, я серьёзно. Чё тогда? Здесь быть? Я люблю тебя, и твоё присутствие здесь. Но не можешь же ты не вернуться жить вне спальни, так? Так. Сейчас всем очевидно, что ты сотрудничаешь с Портовой Мафией, а значит лезть к тебе — мешать нам. А такого остерегаются. Плюс давай быть реалистичнее, может ты взяла отпуск?       — Если Мори возьмёт отпуск, он не будет делать вид, что умер.       — На то он и Мори-сан, — усмехается Чуя. — А если кто из среднего звена возьмёт отпуск, они испарятся со всех радаров, равно как ты. Так что не паникуй заранее. Давай исходить из предположения, что никто не планирует выстрелить тебе в лоб как только ты выйдешь из квартиры. Да и вообще, здание Мафии же, нужно очень глубоко потерять любой намёк на мысли о самосохранении, чтоб тебя здесь поджидать.       — Да не, я понимаю… Не, я не имею в виду, что меня сразу захотят убить, только я вернусь на поле. Я имею в виду… Мне нужно столько всего наверстать, что я хочу умереть уже думая об этом. И я всё это время выжимала из себя силы, мне уже нечего выжимать сейчас.       Чуя вскидывает бровь.       — Рё, а сядь напротив.       — Мхм, — несогласный звук.       — Давай-давай.       Девушка со вздохом и «ладно» садится напротив с явным психологическим усилием.       — Я тебя слушаю.       — Не-не, ты рассказываешь, а не слушаешь. Ты почему стала так быстро столь успешной в ночном мире?       Пару секунд Рёку морщит непонимание.       — Потому что мне нужны были деньги, чтоб защищать себя и радовать Лизу.       — И это как-то изменилось?       — Не-а, — с подозрением смотрит девушка.       — Благодаря чему ты справлялась и не сходила с ума все предыдущие два года?       — Ну, у меня есть хобби, жизнь, и я умею переключаться эмоционально меж этим всем, чтоб не думать сто процентов времени о мраке… — на её лице постепенно отражается понимание.       — Так, и чё изменилось?       — Я совершенно погрузилась в работу и нигде не могла просто пожить.       — Ага. А ещё, ты же категорически боишься умирать, когда тебя не спроси. Откуда всё это «хочу умереть»? Звучало на этот раз совсем не так шутливо, как обычно, — тут Чуя уже осторожно спрашивал.       — Ох, — глубоко вздохнула Рёку, — не, я и правда боюсь умирать. Просто иногда всё ощущается таким дерьмом, что я больше и жить не хочу. Это вообще длинная история…       — Давай, — парень усаживается поудобнее.       Девушка делает скорбный взгляд. Вздыхает.       — Возьми салфетки, пожалуйста.       Пока парень выходит сбегать за пачкой салфеток, девушка протирает глаза. Вскоре Чуя вновь сидит напротив.       — У меня первая депрессия была в Англии. Знаешь, в чём поганая фишка… Оно начинается очень медленно, но когда ты достаточно глубоко, чтоб заметить, уже не хочется ничего делать, никуда возвращаться. Хочется тонуть глубже, — она жмёт плечами и выдыхает. — Я только сейчас понимаю, что это была депрессия. Уже спустя годы поняла. Тогда мне и спросить было не у кого, и сходить к врачу особо никак. Я впрочем и не думала, что это уже психиатрия. Подумаешь, сижу дома, ничем не могу заниматься, режусь и ем, — она явно некомфортно хихикает на этом предложении. — Так, просто «лёгкая грусть», что-то в жизни не получается, прошлое тяжеловато, надо «перезарядиться». Я ложилась и думала, что, если завтра я не проснусь, всё будет гораздо проще. Может я смогу проснуться лет через десять, когда всё уже решилось, и мне уже просто. «Может оно как-нибудь само…» Но «само» так и не происходило. Я поэтому так люблю Кару, — она поднимает глаза на Чую, — когда я бы уже никогда не встала, она пришла в комнату и начала выпинывать меня на улицу, выпинывать пойти с ней. Вернула меня на танцы, хотя я так глубоко ненавидела себя, — Рёку вздыхает. — Честно, я так избегала всего, что, честно, если б не Евгения, дети б умерли с голоду там без нормальной поставки денег, — девушка проводит рукой по затылку и говорит гораздо тише, — не сказать, что это не выедало чувством вины… Сейчас слегка лучше.       Весь монолог Чуя сидит напротив и иногда кивает.       Рёку продолжает:       — Я явно и сейчас шла туда же… Я постараюсь не пойти. Я не хочу так низко предавать ни Лизу, ни себя.       — Ни меня.       — Хех, ни тебя, — она поднимает глаза и поглаживает парня по коленке.       — Рё, — Чуя смотрит ей в глаза, — я уверен, что ты справишься. Работы не стало больше, чем было прежде. И прежде ты справлялась с ней, а потом мы виделись и круто проводили время. И, честно, ты можешь спокойно отлежаться здесь ещё много дней. Просто с ощущением, что ты имеешь полное право на отдых, а не со страхом, что ты не можешь вернуться. Понимаешь?       Девушка кивает, смаргивая влагу с глаз.       — Хорошо, — она поджимает губу, смаргивая ещё одну слезу, — я хочу вафли из Лэндмарка, — смотрит на Чую взглядом грустного оленёнка.       — Хорошо, — улыбается парень и тянется её обнять, — хорошо, пойдём за вафлями.       И спустя минуту, когда девушка больше не пытается расплакаться и интуиция Чуи больше не мигает красным светом, от парня звучит вопрос:       — Стоп, серьёзно, вафли из торгового центра?

***

Мобильник высвечивает «получено сообщение» и Рёку лезет проверить, что там начиркал ей хакер.

«чё ты, выбралась в люди наконец?»

«Я говорила не следить за мной»

«да я не слежу. чисто уведомления»

«чел, это жутко» «для твоей вероятности выживания»

«всё-всё, прекратил»

«но так»

«ты серьёзно вернулась к работе?»

«нет, по приколу тебе писала, что я в деле»

«аааа, так всё понятно!»

«тебе чё-то нужно или тебе чисто small-talk в жизни не хватает?»

«слушай… тут и да, и нет.

не, никаких «ток» мне не надо» «но дело есть»

«очень деликатное»

«слушай, у меня не деликатное настроение, могу только массовые беспорядки организовывать сегодня»

«нет. только ты подохдишь.

очень деликатное»

«о, только я! вот это дело, однако. оплатишь х4? а то такой забитый день»

«к чёрту тебя»

«оплачу»

«адрес, дом, номер квартиры»

«срочно»

«о пресвятые шевелюры, ты меня на квартирник что ли зовёшь? хDDDD»

«ты думаешь все должны

как положено в зловещих

башнях собираться?»

«конечно» «еду»       — Чу.       — Мгм? — парень жуёт вафлю.       — Я исчезну щас, очень загадочная работа подвернулась.       — Я думал ты отдыхать планируешь.       — Да тут… Клиент ненавязчивый и платит икс-четыре, — девушка с ехидством улыбается.       — Это не какая-то сложная аналогия на Акутагаву?       — Ноуп, серьёзно, есть тут один забавный… Дома поведаю.       Она встаёт.       — Тебя типа «ждать вечером»?       — Меня типа «чёрт знает когда» ждать, но если до вечера никак не отмечусь в сообщениях, бей тревогу на всякий случай.       — Понял.       Ребята кивают друг другу и она уходит по торговому центру.

***

      Девушка подходит к зданию с желанием присвистнуть. Очень скучная, хоть и красивая, многоэтажка. «и чё, гений, я тебе как должна в многоквартирный дом проникнуть? по трубе?»

«ты стебёшь? будто первый

раз работаешь»

«нет, пытаюсь понять, чё ты хочешь. никогда так невнятно ничего не просил»

«это критически тайно»

«ага, и поэтому ты прислал адрес» «а, уже стёр» «что там, чёрт его? собрание культа? мамы района?»

«хватит выпендриваться»

«на»

      Домофон пиликает, и девушка заходит в подъезд. Испаряется в лестничном пролёте, осмотревшись на отсутствие камер.       Останавливается перед дверью нужной квартиры.       «и?»       Замок шуршит и дверь приоткрывается.       Рёку появляется за спиной парня, приставив пистолет к затылку.       — Э-э-э-э! Тихо, тихо! — он захлопывает дверь. — Я должен объяснить тебе суть задачи, а не красоваться пятном на стене, — он приглушает голос под конец фразы.       — Не могу поспорить, — саркастично отвечает она. — Объясняй.       — Мне нужно показа…       Она надавливает дулом сзади:       — Не, не думаю.       — Понял-понял-понял, тихо! — парень вскидывает ладони. — Тебе нужно спасти кота, который съел очень важную флешку с данными. Он спрятался в этой квартире, и я его сторожу, но не могу достать… Это критически важно, поэтому и оплату мы согласились выдать соответствующую.       Рёку прикладывает усилия, чтоб в первую же секунду не выдать «что, мать твою, за бред». Наредкость.       — Так, тебе надо, чтоб я вытащила и препарировала… кота?       — Не-не-не! Препарировать здесь никого не надо. Только достать из вентиляции.       Рёку абсолютно фоном прощупывает его на оружие, комментируя только:       — Это ситуация для вызова дереалки…       — Чего?       — Дереализации. Educate yourself. Ты сам кто?       — Наёмник, который должен доставить животное…       — Кто заинтересован?       — Не имею права рассказывать.       — Очевидно. Но было интересно. Знаешь, — она делает тон несколько едким и пугающим, — может, я помимо денег всегда беру сверху информацию и жизнь…       — Ты жуткая, — нервно выдаёт парень.       — А ты странный, — вскидывает бровь девушка. — Показывай, — и она взмахивает пистолетом в коридор, намекая топать.       Парень ростом не выше её самой быстро начинает двигаться вглубь квартиры, пока они не заходят в тёмное помещение, освещаемое лишь светом трёх экранов компьютера и ещё несколькими единицами техники.       — Вон там, — парень тыкает пальцем в правую стену, внизу которой с вентиляции снята поломанная сетка.       — Фантастика… — тихо комментирует Рёку, которая свободной рукой печатает хакеру:       «ты сам в курсе, чё тут за цирк с конями, гений?»       И пищит уведомление на компьютере.       Девушка быстро приписывает: «гы».       И уведомление приходит второй раз.       — Ага, — бросает Рёку, опуская пистолет и отталкивая парня. Тот разворачивается с напуганным лицом.       — Убивай быстро! Но лучше не убивай!       Она кратким движением протирает глаза рукой с телефоном и убирает его в карман.       — Ты болван. И никнейм у тебя нечитаемый.       — Это хе-ри. Но я предпочитаю Е-ри.       — Как скажешь, но это набор символов.       — Это отсылка на клинопись, но ты видимо предпочитаешь не напрягаться искать, — осознав, что его не собираются убить, манера общения стала более узнаваемой.       — Ха-ха. Тебе серьёзно надо спасти и распороть кошку?       — Не надо распарывать здесь!       — О боже… — девушка фейс-палмит и потирает лицо, — это твоя квартира.       Парень выглядит, будто глубочайше спалился.       — Так это ещё и просто твоя кошка? И ты серьёзно щас откинешь мне 2.8 млн йен за кошку?       — Не в твоих позициях осуждать мои жизненные решения! Ты вон ночуешь у мафиозника.       — Прекрати следить за мной. Так даже в тетрис на туалете не поиграешь.       — Ты реально играешь в тетрис? — он удивлённо спрашивает, хмурясь, будто перед ним динозавр в золоте.       — Нет, в шахматы. Тебя волнует? — она усмехается. — Ладно, чё, давай доставать кошку.       — Серьёзно? — «Е-ри» как будто в упор не верит, что Рёку всерьёз собирается помочь.       — Ну да. Тебе ж нужна твоя кошка. А мне мои деньги.       — Тебе нужны только деньги, — он закатывает глаза показушно.       — Да-да, а ты у меня оплату за каждый чих просишь из чисто антикапиталистических взглядов.       — Ладно. Доставай её поскорее уже.       Девушка ответно мимолётно закатывает глаза и шагает к вентиляции.       Парень протягивает фонарик, который валялся поблизости. В вентиляции вдалеке сидит взъерошенная, пушистая и упитанная рыжая кошка с милой мордашкой и белыми пятнами на щеках.       — А ты, — девушка смеётся, — когда меня звал, предполагал, что у меня рука примерно два с половиной метра?       — Нет, что ты маленькая… А ты чё-то ничерта не такая маленькая, как на камерах.       Девушка поднимает брови.       — Ага.       — Ну ты выглядишь непонятно какого роста, но вроде очень мелкая. А тут такая огромная.       — А ты никогда разные расы на одной фотке даже не видел?       — Так докопалась, будто это что-то очевидное.       — Вообще, да, если ты хотя бы ну порно межрасовое смотрел.       — А вот тут не надо. Я эксперт.       — Ты клитор не найдёшь, о чём ты. Нет, вот прям щас загугли межрасовое европейско-японское и скажи мне, что они одинакового телосложения.       — Ну тебя, — парень розовеет и отворачивается, — я просто средний рост посмотрю.       Пока он отходит к рабочему столу, Рёку осматривает весь кусок пыльного металла и думает, как вынуть кошку.       — Ну к чёрту! Сто восемьдесят?       — Это парни, — за спину отвечает девушка.       — Сто шестьдесят семь…       — Во.       Девушка снимает пиджак и лезет в футболке внутрь, протягивая одну руку к кошке.       — А чаевые за вид принимаешь?       — Ну ты и тварь, — комментирует она почти по пояс в вентиляции.       — Вредина, — фыркает парень.       Девушка высовывается.       — Не, чувак, я не достану, у тебя есть её корм, вкусности? Ты её игрушками пытался вытащить?       — Я всё попробовал, но она как застыла там, — грустно выдаёт парень, — я уже подумал, может она застряла или прилипла…       — Дай корм.       — Да не сработает это! — восклицает он, но с места поднимается.       Ери, честно думает Рёку, так подходит под стереотип хакера, будто прям по учебнику жил. Тёмная комната с LED подсветкой, парочка кресел-мешков, коробочки от доставки еды, да и сам он полный и неаккуратный, в застиранных шмотках. С другой стороны, рабочий стол идеально чистый. В отличие от пола.       — Держи, — он передаёт миску, наполненную кормом.       — Как кошку зовут?       — Рам.       — Нян-нян-нян, Рам, иди сюда, — девушка мягко подзывает животное, подкладывая в вентиляцию кусочки корма. Один отскакивает от металла и прыгает ближе к кошке. Та хлопает лапой и притягивает кусочек, после чего активно сжёвывает. Но к остальным не ползёт.       Рёку оглядывается на Ери:       — Чем ты напугал животное, а? А то может я заберу у тебя животину к чёрту.       — Вау, какая моралистка. А детей убитых людей ты к себе не забираешь?       Девушка смотрит не меняясь в лице. Ери приходится что-то ответить по делу:       — У нас было дружеское соревнование. И один чел заставил всю комнату мигать и пищать. Я потом взломал ответно и крашнул ему всё, но Рам уже спряталась.       Девушка закатывает глаза.       — Ок.       Выгребает кусочки корма и лезет сама вновь, на этот раз медленнее и с расчётом, чтобы плечи вошли в узкое пространство. Процесс трудоёмкий и пыльный, но она старается удержаться от того, чтоб чихнуть, это потенциально оглушит и её, и кошку. К радости, Рам не отползает и боязливо прислушивается к нежно подзывающему голосу, и через несколько пыльных минут Рёку хватает кошку за шкирку. Животное пугается и рвётся из хватки, впиваясь когтями в бинты на руках и застревая, пока девушка так же медленно пытается выползти, выбираясь в основном за счёт ног, цепляющих ковролин комнаты.       Пока она не вытягивает руку с кошкой в сторону Ери, который подхватывает любимицу, и девушка выдыхает, наблюдая, как рыжее чудо пытается выцарапать из болвана-хозяина душу и совесть.       — Рам, стой! Рам, тихо! Рам, извини!!! Я больше не буду так шуметь! Нет, фу, нельзя кусать! Рам!!!       Девушка хихикает в ладонь. И потом отряхивается, пока непутёвый хакер всё так же борется за спокойную жизнь. Теперь пыль таки настигает, и Рёку чихает. Размеренно оборачивается, прикидывая, чем прикрыть вентиляцию, раз её дверца явно не играет уже никакой защитной функции. Кто и зачем ломает дома вентиляционную решётку? Вряд ли же это сделала кошка-берсерк, это всё же пластик, не напролом же она туда пробилась. Девушка временно припихивает кресло-мешок к отверстию, пока Ери не извинится перед кошкой достаточно, чтоб решить этот вопрос самостоятельно.       — Итак, ты закончил извиняться? — Рёку смотрит на запыхавшегося гика, который протирает салфеткой из пачки на столе свежие царапины на руках и плечах.       — Тебе смешно?! — восклицает на высокой ноте возмущённый Ери.       И тут девушка таки прыскает смехом.       — Тебе смешно! Ты видела, как Рам напугалась?! — он бросает суровый, но совсем не воздействующий взгляд, и нагинается погладить кошку напоследок, но та лишь сбегает в другую комнату, и от вида обиженного паренька становится только смешнее.        — Да, — смеётся девушка на полу. — Я думала, ты из другого фильма про хакеров, где все серьёзные и «я не разговариваю», а ты из «я люблю технику и посмотрел всё порно» фильма.       — Вот чёрт с тобой!       Степень наивности реакции никак не помогает остановить смех. И парень только загорается сильнее:       — Хочешь серьёзности?! Смотри.       Он жёстко отрезает фразу, и Рёку абсолютно меняет расслабленность на собранность, изучая взглядом дальнейшие действия.       Ери касается рукой монитора, и окна закрываются железными жалюзи, свет исчезает, помимо всё тех же мониторов, а парень возмущённо но серьёзно повествует:       — Во-первых, это пусть и простой многоквартирный, но не сохранивший оригинальную постройку дом, и я переделал эту квартиру, или ты меня совсем за дурака держать думаешь.       — Я с тобой работаю, — ведёт бровью девушка, — я не работаю с дураками и я имела много возможностей наблюдать за тобой в деле. А смотреть, как кошка атакует тебя сродни дикому еноту очень смешно.       — Не прерывай!       — Ери, замолчи, пока не произнёс что-то, что я не должна о тебе знать. Мне это выгодно, но я с тобой сотрудничаю, и набор принципов на этот счёт у меня тоже есть. Рассказывай, если доверяешь информацию, иначе сам рискуешь.       Парень останавливается и возвращает свет в квартире, но не открывает окна. Выдыхает.       — Ты в жизни ещё большая зануда, чем в переписке. Но ты права.       — Но похвастаться кому-нибудь относительно безопасному хочется? — ухмыльнулась девушка. — Давай, — взмахивает рукой пригласительно.       Пару секунд Ери оценивает предложение.       — Я сделал быстрый доступ ко всем уже взломанным базам, которые чаще всего просят. Тебе вон в частности постоянно достань то один реестр, то другой, я их все взломал в какой-то свободный вечер и сделал автоматическую выгрузку раз в сутки с уведомлением в случае, если доступ не будет получен. А то вас таких «войди в тот банк» или «кинь номер сто восемьдесят двести три Б-Б омфгвтфчзх три пять ноль из реестра «неудобное сокращение» срочно» много, и я, как настоящий гений, ускорил весь процесс, чтоб каждый раз не разбираться.       — Аплодирую! Сидя…       Ещё некоторое время Ери хвалится нейросетками и самыми интересными взломами, прежде чем на время замолкает, отвернувшись, изучая на мониторе свежее обращение нераскрываемого лица.       Девушка печатает Чуе, что выдвигается, сама же встаёт и проходит мимо хакера, кидая тому «будем на связи» и совет заменить решётку вентиляции, и уже у входной двери ожидает быстро шагающего парня, который на скорость прощается с явным намерением погрузиться в заинтересовавшую задачу.

***

«Чу, встреть меня в молле? Цапни деньги с собой, если можно»

«Оке!»

      Ребята заходят вместе выбрать какой-нибудь одежды для Рёку. Мерять девушка логично отказывается, боль до конца никуда не исчезла, пусть и стихла в сравнении. Она кидает в руки друга пару платьев с длинными рукавами, плотные колготки, лонгслив в зелёном и чёрном цвете, на последний Чуя смотрит с удивлением, затем она добавляет полу-облегающие брюки карго, и уже в другом магазине докупает ещё демисезонные полусапожки на молнии. В конце заходят за новыми зелёными конверсами. Девушка постепенно выглядит всё более уставшей, хотя в начале встретила друга весёлой и с фразой «ты прав, мне нужно было развеяться». Видимо, как бы прав не был парень про наблюдение мира вне четырёх стен квартиры, сил у девушки жутко мало.       Совсем на выходе из магазина Чуя вспоминает о покраске волос, и ищет на информационном стэнде, есть ли здесь, где купить всё нужное. Подруга просто поднимает руку и указывает пальцем в сторону правого коридора, прокомментировав, что когда-то тут уже закупалась.       Два осветляющих порошка, 3% окислитель для разведения 1 к 2, тонирующий крем и 1,5% окислитель к нему. Она присматривается к полке нужной фирмы и изучает стэнды с примерами красок на прядях, после решает на всякий случай купить холодный оттенок, если решит уже в процессе смешать с тонирующим кремом.       Довольный Чуя и выдохшаяся на вид подруга выходят и садятся в такси.

***

      Дома, усевшись в спальне, пока неумелый рыжий парикмахер парикмахерит осветлитель девушке на корни, растягивая на несколько сантиметров по длине, от Рёку звучит громкий выдох:       — Честное слово, мне так надоело за эти недели постоянно думать о том, как себя поддержать, как не свалиться с концами, как бы так провести день, чтоб от него не тошнило. Что бы такого придумать, чтоб не было больно, — она усмехается. — Сейчас я могу точно придумать, что тебе надо кисточку более полого держать, чтоб именно намазывать, а не пытаться ударить прядь и мой скальп.       — Извини! — восклицает искренне Чуя, и пытается приложить совет к реальности. — Так лучше?       Девушка угукает и продолжает:       — Это просто такая жестокость по отношению к моим будням. Пару месяцев назад я занималась работой, музыкой, общалась с людьми, которых люблю, подкатывала к парню, который мне понравился, проживала эдакий подростковый сериал восемнадцать плюс с жанром драма и предупреждением «насилие». А сейчас единственное, чем я реально занимаюсь, это бесконечно ищу способ справиться с травмой. Я понимаю, что это была дикая жесть. Я понимаю, что на грани со смертью человеку несравнимо страшно. Я понимаю, что это оставляет кошмары и дыру в психике, которую потом надо закрыть. Но я не понимаю, почему она настолько невыносимая.       Пару минут они молчат. Чуя думает, что ответ очевиден, но старается сформулировать, почему.       — Слушай, мне кажется, если ты с таким ещё не встречалась…       — Я не знаю, как сравнивать с тем, с чем я уже встречалась, — произносит подруга, явно имея в виду, что это могло быть не хуже других событий.       — Не, ну, мне всё же кажется за время твоей работы это было самым жестоким.       — Может… — девушка жмёт плечами.       — Так вот, во-первых, это и правда было невыносимо. А во-вторых, ты же, как и мы все, после окончания плена продолжала быть занята работой по поимке остальных членов банды. И неделя отсидки в одиночестве тоже звучала по рассказу как травмирующее, а не успокаивающее событие. Я думаю, сейчас так тяжело, потому что ты только сейчас и оказалась в безопасности. То есть всё изматывало тебя никак не четыре дня и не неделю, а полноценные две-три. И это поверх того, что мы все всё равно живём с привычным, но постоянным страхом за жизнь, — в перерыве меж речью Чуи Рёку жмёт плечами вновь. — Я отходил годами от того, как жил в юности. И многие события меня преследовали месяцами. Я до сих пор в быту поёжусь, если вспомню, как больно от перелома ноги, хотя тогда я был на адреналине столь сильном, что дольше секунды об этом не думал. Мне последнее время кажется, что ты сравниваешь себя сейчас и меня сейчас. Но я сейчас не пережил самый сильный страх за свою жизнь и не пытаюсь от него оправиться. Я чуть не потерял тебя, но это совсем другой вид страха, пусть я и не стану ни за что сравнивать разные страхи по силе. Ты не видела меня в юности, и может я кажусь каким-то очень сильным или бесстрашным, но я тоже жил… имел периоды, когда мне страшно стоять в тёмной комнате, страшно засыпать, страшно открывать глаза с утра, не зная, что я сейчас увижу перед собой. Чёрт! — Чуя ругается на каплю краски, которую уронил на стул и на свой носок.       — Ты прав по-своему. Вернее, ты просто прав, думаю. Это просто так сложно понять изнутри, — комментирует девушка. — Чё ты там, всё пролил?       — Не-не, пара капель, — парень гравитацией протирает салфеткой стул и сдёргивает носок, после выпрямляется и продолжает свои покрасочные труды. — Конеш это тяжело. Ходишь и кажется что все какие-то правильные, один ты всё не так понимаешь. А потом вот встречаешь такого же человека, — он улыбается в конце.       — Взаимно, — отвечает, судя по голосу тоже с лёгкой улыбкой, Рёку.       — Это щас будет звучать не очень помогающе, но не размусоливай в мыслях то, как быстро или как правильно ты должна справиться. Просто делай чё делаешь, и постепенно вновь почувствуешь себя… собой, видимо.

***

Пятница. 29 ноября. 10:54       Рёку цепляется взглядом за ожидающего снаружи галереи Рюноске ещё за много метров. Ей одновременно очень интересно рассматривать спокойно ожидающего парня и слегка страшно, что он заметит её уже сейчас, потому что она не будет знать, куда деть глаза, пока идёт эти несколько десятков метров. Когда человек смотрит на тебя, и идти сразу становится неловко, будто каждый шаг ощущается ненатурально, и хочется уже научиться телепортироваться. Он милый, в сером пиджаке с большим зимним тёмно-фиолетовым или даже винным длинным шарфом, в тёмных брюках. Он выглядит на редкость на свои 20 лет, завёрнутый в эту плюшевую и мягкую штукенцию, и Рёку спонтанно вспоминает, что ей самой и двадцати нет, её всё ещё можно назвать подростком, и, возможно, сегодня и она выглядит так «невзросло» и натурально, искренне в соответствии со своим возрастом, и внезапно хочется плакать. Девушка сглатывает и проводит пальцем по внешнему уголку глаза. Хочется как-то может глупо и мило бежать навстречу и запрыгивать в объятия, как в других подростковых сериалах, без меток 18+. Она кратко хихикает сама себе и встряхивает головой, чтоб вновь не заплакать.       Картинная галерея выглядит восхитительно и в то же время настолько по-японски. Колонны на входе добавляют массивности и некоего пафоса, сказала бы Рёку, одновременно с этим не пытаются выделиться или затмить окружающие дома, единственное, для чего они расположены вокруг входа — создать образ храма, не восхваляющего самого себя, а уважающего искусство внутри. Всё вокруг, что галерея, что дома, такое аккуратное и ненавязчивое, уважающее соседство друг с другом, светлое и напоминающее о том, какие красоты уже создали люди за предыдущие эпохи, всё создаёт очень красивую сцену для любого диалога с Акутагавой. Он не выглядит классическим жителем Японии, тем более не ведёт себя так. Но одновременная схожесть и различия его с культурой вокруг создают изюминку. «Может быть, я выгляжу так же, делая картинку вокруг интереснее из-за своих особенностей…»       Рюноске осматривается и замечает девушку в толпе прохожих. Йокогама столь живой город, даже когда большинство уже расселось по рабочим местам. Туристы, доставщики, прочие люди, которым в утро пятницы нужно прийти на встречу. Впрочем, Рюноске считает их встречу совсем другой.       Девушка очень красивая в вязанном платье-свитере. Вернее, девушка очень красивая, идёт в вязанном платье-свитере с сумочкой через плечо. Но у парня много вопросов. Где она поселилась? Как себя чувствует? Что ей хотелось бы услышать?       — Привет, — Рёку открывает диалог за пару метров до того, как остановится перед парнем, не желая дальше страдать от смущения куда бы деть глаза. Рюноске кивает.       — Не замёрзла?       Девушка мотает головой:       — Не. Но и куртку забыла купить, — почему-то это звучит невероятно забавно и её тянет улыбаться.       Диалог не бежит куда-то, скорее медленно катится на велосипеде по летнему дню по дорожке спального района. Двое смотрят друг на друга и, кажется, далеко не каждую секунду имеют какой-то вопрос по делу, который нужно было бы спросить.       — Как ты?       Девушка жмёт плечами и с грустной нежностью отвечает:       — Потихоньку отхожу.       — Ты даже не спросила на какую выставку мы идём, — интересуется Рюноске.       — Хотела узнать всё в моменте, — ведёт головой Рёку, — хотелось не обдумывать заранее всё до последней детали.       Парень кивает. Кажется, понимающе.       У неё же не хватает сил на «а ты как», вне зависимости от ответа нет сил реагировать всерьёз. Она чувствует, как сковывает невозможность открыто и свободно трогать человека при разговоре. Ей всегда сложно сблизиться чисто словестно, не имея тактильного взаимодействия, поглаживаний, касаний, не зная наверняка, может ли она взять человека за руку или хлопнуть мягко по плечу, зовя обернуться.       — Ну, теперь рассказывай всё. Какие картины идём смотреть, что их объединяет.       — Хорошо, — отвечает Рюноске, начиная следовать ко входу в здание, он оборачивается на ходу, чтоб сказать, — я искренне был уверен, что ты опоздаешь.       — Да ну, ты б такое не простил, — улыбается девушка, следуя рядом.       — Я б не обиделся.       Это напоминает ответ Чуи, мелькает мысль у Рёку.       — А как же вся культура пунктуальности? — интересуется она, смотря на парня в ответ.       — Культура это общее и среднее, — слегка жмёт плечами парень, бросая взгляд в сторону дверей и затем вернув его к девушке, — она не обязательна для каждого частного.       Рёку усмехается в ответ с радостью:       — Не поспоришь. Но мы впервые вот так видимся, мне очень хотелось прийти заранее. И, — признаётся она, — наверное всё же было немного страшно опаздывать.       — Всё было бы нормально, — спокойно отвечает Рюноске и открывает дверь.       — Спасибо, — в ответ на жест кивает Рёку, проходя вперёд.       Акутагава собирался ещё на улице начать рассказывать о выставке. Но они стоят внутри у шкафчиков и выставка всё ещё не стала центром внимания. Мысли совершенно не хотят фокусироваться на истории и выстраиваться в понятную линию.       Рёку смотрит, как парень, оставшийся в чёрной расстёгнутой на пару верхних пуговиц рубашке, убирает вещи и кладёт ключ от дверцы в карман брюк. Ей не надо ничего снимать или оставлять, в сумочке всё нужное, платье… ну, один элемент одежды и всё. Колготки в музеях вроде не запрещены, думает она и хихикает бесслышно.       — Ты очень красивый. И в выборе одежды тоже.       Рюноске проводит взглядом по Доре сверху вниз и обратно наверх и пару секунд ещё смотрит в глаза.       — Ты тоже. Всегда.       Кажется, уже после до парня доходит, что грамматически её фраза была неверно построена, но на это, пожалуй, плевать. Где-то между её милой улыбкой и желанием продолжать диалог вокруг комплиментов, вопрос сочетания слов совершенно не стоит внимания.       — Я не понимаю, — говорит Рюноске, — как можно предположить, что я стану тебя ненавидеть, когда я так восхищаюсь.       Он сказал то, что просилось. Говорить о выставке всё равно было всё также нечего. И сейчас парень наблюдает, как девушка смущается и, что кажется ещё интимнее — не скрывает. Через буквально секунду Рёку, в самой что ни на есть её манере, перескакивает в более уверенную и твёрдо стоящую на земле версию своего поведения:       — Так, у меня аж слова на ответ потерялись, — заявляет девушка и протягивает руку, — пойдём?       Рюноске успевает прокатиться взглядом по ней ещё раз, пока они стоят на отдалении, и берёт её за руку, сокращая расстояние. Что-то очень привычное, хотя никогда не происходило вот так. И почему-то теперь про искусство хочется рассказать.       — Здесь на втором этаже выставка самых известных работ направления Укиё-э, принадлежащих художникам восемнадцатого и девятнадцатого веков, когда направление расцветало и становилось популярным. Зародилось оно раньше, но восемнадцатый и девятнадцатый века это время, когда Укиё-э приняло форму, которая знакома нам сейчас, прежде же всё изображали в чёрно-белом виде.       — О, это не картины с плоскими изображениями, без теней? Направление, которое следовало за реализмом.       — Это гравюры, — отвечает Акутагава, — в остальном — да. То время ещё и период развития массовой печати, благодаря чему укиё-э стало не только первым, вышедшим за рамки реализма, но и первым общедоступным. К девятнадцатому веку обычный гражданин мог позволить себе купить вещь с изображениями гравюр, например зонты, бумажные двери, а знатные и богатые жители заказывали оригиналы ручной работы.       Двоица заходит на второй этаж.       — Так, а почему конкретно билеты восемнадцать плюс? — Рёку смотрит на парня с интересом. — Кровь, насилие, секс?       — Секс. Укиё-э демонстрировало в основном быт и людей в нём, и порнографических материалов там хватало. Нечасто сейчас открываются столь большие выставки, которые готовы показать все стороны искусства, а не только те, которые нынче разрешены всем возрастам.       Они показывают билеты и проходят внутрь.       — Люди иногда неостановимы в желании запретить секс и уговорить население размножаться активнее одновременно, — усмехается Рёку.       — Очень удивлюсь, если кто-то в нынешнее время испытывал желание кончить на работы укиё-э девятнадцатого века, хотя… — парень жмёт плечами и усмехается тоже, — иногда самая странная идея уже кем-то исполнена.       Девушка ржёт.       — Заинтриговал, чё там как отображено.       Рюноске же пробегается глазами по помещению и произносит под нос:       — Так и не понимаю, зачем пейзажи расположены у входа, они стали популярны ближе к концу. Пойдём, — он ведёт её через три комнаты вперёд и влево. — Вот так будет правильнее пройтись.       — Чёрно-белые это самое начало по таймлайну, так? — Рёку указывает рукой в сторону нескольких картин в углу помещения и они подходят ближе.       — Да.       — Гейши, ремесленники, пейзажи, — Рёку сама осматривается вокруг, — и где-то там, — она кивает в сторону арки меж этой и предыдущей комнатой, — картинная эротика.       Акутагава издаёт смешок.       — Ты в курсе, что «картинная» в данном случае совсем не «на картине» означает?       — Ага, — кивает девушка с улыбкой, — «выразительная».       — Либо «впечатляющая красотой», но да, ты права, «выразительная», и вряд ли даже эротика, эротика обычно не подразумевает открытую демонстрацию соития.       — «Соитие»… Сразу видно, мы в музее, — усмехается.       — Ты скоро тоже увидишь, о чём я, но я не могу охарактеризовать это иным словом — со смешком комментирует Рюноске.       Рёку тихо смеётся:       — Окей.       — Вообще, началом развития укиё-э считают афиши спектаклей кабуки, — Рюноске указывает ладонью на стену слева и они вдвоём подходят ближе, — эти три я посмею назвать яркими представителями. Только позже укиё-э выделился в самостоятельный жанр, изображая сначала красоту женщин, после быт, после пейзажи.       — Гейш, ты имеешь в виду?       Парень ведёт головой:       — Не только. Куртизанки, работницы чайных домов, знакомые самих авторов.       — М-мм, благородство, — с сарказмом произносит девушка.       — Не стали совсем убегать от реализма, — отвечает Рюноске, и Рёку смеётся.       — Рисо… Гравировали то, что любят.       — Серьёзно, — останавливается брюнет, — ты понимаешь, что оголённые портреты, изображение секса и прочие старания запечатлить человеческое тело это большая часть всего искусства?       — Да, — спокойно отвечает девушка, — не, я не то чтобы удивлена или ещё что, тот же например ренессанс в Европе сам нет-нет да хоть одну грудь голой постарается оставить, — поясняет она, — просто есть что-то такое непривычное в том, как выглядят работы укиё-э, из-за чего первое время они воспринимаются очень забавно. Смех же построен на неожиданности.       Рюноске кивает.       — Возвращаясь к куртизанкам…       — Так вот как ты справляешься без партнёрши, — вырывается такая напрашивавшаяся шутка изо рта Рёку. Девушка стоит и сама смеётся, поднимает глаза на внезапно абсолютно улыбающегося Акутагаву, который выглядит невыносимо непривычно и очень мило.       — У всех свои методы, — отбивает он пас шутки, — но, серьёзно, нет.       — Понимаю.       — «Куртизанки» не эффект музея, так буквально и названа одна из работ, — он указывает себе за плечо.       — Никогда не знала, — Рёку подходит близко к изображению, — как это пишется, — всё ещё хихикая, и затем смотрит на текстовое пояснение рядом с гравюрой. — А, это «jo: » из «женщина», — она вновь хихикает, — стоп, а по такому принципу, если рядом поставить «мужчина», будет что, куртизан? — и улыбается, оборачиваясь обратно на Рюноске.       — Было бы отрадно, но такого слова нет, — он поднимает глаза, раздумывая, — а стоило бы. Но, видимо, не было развитой культуры — не было и слова.       — А зря. Хотя, знаешь что, — Рёку в голову приходит мысль, — просто женщины занимались сексом в обмен на деньги, а мужчины сексом ради секса. Пахнет каким-то новым социологическим размышлением, — она щурится и потирает подбородок театрально.       Рюноске всерьёз оценивает сказанное:       — Честно, это умная характеристика целого пласта истории секса.       — Да, — кивает Рёку.       — Не думал, что ты будешь так открыта обсуждению чего-либо, связанного с сексом.       — Я всегда открыта в обычной жизни, — слегка жмёт плечами девушка. — Особенно, когда это обсуждение не подразумевает, что мне нужно срочно лечь на горизонтальную поверхность. Историю я люблю. Секс — интересная часть жизни.       — Ты асексуальна? — спрашивает он уже тише, всё же не для общественного места вопрос, даже если в помещении сейчас пусто.       — Не, — Рёку мотает головой, — я би. Но на вопрос, который ты имеешь в виду, я в двух словах ответить не смогу, и давай к чёрту это пока что, пожалуйста. Считай, я просто из любителей медленного начала.       Акутагава кивает, не желая дальше тревожить что-то личное в неподходящей обстановке.       — В этой части выставки много работ Китагавы Утамаро, он очень известен за свой вклад в развитие подраздела укиё-э, изображающего как раз красавиц. И он же одновременно с тем активно создавал откровенные изображения.       — Блин, — Рёку смотрит на «Куртизанку», с которой кажется и начались все шутки, или раньше… — вот ты сказал, что не особо привлекательно всё это покажется нынче, но в её груди есть что-то. То есть это одновременно и странно, — она переглядывается с парнем, — плоское изображение, отсутствие каких-либо теней, очень напоминающие мультфильмы контуры тела, складочки эти под грудью и реалистичные, и совсем не, но одновременно и привлекательно: гладкость, мало деталей, из-за чего взгляд сильнее цепляется за соски, — Рёку встряхивает головой. — Я готовилась скорее на цветы и пейзажи смотреть, да.       — Можем пойти дальше, — спокойно отвечает Рюноске.       — Не, я хочу всё посмотреть. Просто если это не забавно, то это становится горячо, — комментирует девушка, ещё раз бросая взгляд на гравюру.       Парень смотрит на Рёку молча, пока та не поворачивается обратно:       — Современные люди в среднем, кажется мне, — говорит он тихо, — не возбуждаются в картинных галереях.       Пару секунд девушка неотрывно смотрит ему в глаза.       — У них не такое интересное сопровождение, — отмирает она, жмёт плечами и идёт дальше.       Рюноске как-то непростительно активно тянет улыбаться от всей атмосферы их диалога. Он идёт следом.

***

      — Откуда взялась причёска? — интересуется Рёку, когда они минули несколько потретов японок того времени.       — Варэшинобу?       — Момоварэ же?       — Часто используются как взаимозаменяемые, но варэшинобу исторически принадлежит гейшам, момоварэ же использовалось и обычными юными девушками. Обе относятся к нихонгами, устаревшим и вышедшим из активного использования традиционным японским причёскам. Все подобные причёски с собранными сверху волосами развивались примерно в одно время, в период Эдо. То есть стали входить в моду за столетие до развития укиё-э. Началось тогда с артистов кабуки и куртизанок, а также сыграло роль влияние Китая на восприятие красоты, у них, сколько веков могу вспомнить, всегда ценились собранные волосы. А в Японии затылок и шея считались самыми привлекательными частями тела женщин, что тоже повлияло на возможность такой моды распространиться и прижиться.       — При чём здесь шея я понимаю, но при чём здесь затылок, если причёска максимально его закрывает?       — Потому что акцент всей причёски собран именно на затылке. К слову, воротник кимоно тогда претерпевал изменения, что тоже сошлось с желанием убирать волосы наверх.       — Я по-своему поражаюсь, — Рёку останавливается перед картиной «Женщина и кошка» всё того же Китагавы Утамаро, — сколько влияния на моду было в том числе от куртизанок. Может, конечно, везде так и я недостаточно изучала историю искусств других стран, всё же я больше по двадцатому веку, но впервые встречаться с этим удивляет.       — Учитывай, что не на каждом шагу узнаешь о таком. Как я говорил, что мало какие популярные выставки имеют смелость продемонстрировать всё разнообразие, так и многие книги, например, часто умалчивают такие «детали». Особенно, когда книга новая, и написала была с намерением соблюсти современные законы и быть доступной широкой публике, — Рюноске недовольно ведёт головой. — Для меня влияние в том числе сферы секса и сексуальных услуг на развитие культуры — очевидно, но я ещё более менее отдаю себе отчёт, что гораздо глубже погружён в историю, чем большинство известных мне людей.

***

      — Мне кажется, — начинает Рёку с подозрительной интонацией, — мне кажется две вещи. Первое: кто-то здесь гиперкомпенсирует. — Рюноске издаёт смешок. — Второе: вы! Вы причина зарождения современных артов покрытых венами членов. Прародители фаллоимитаторов.       Акутагава за её спиной активно хихикает, и девушка быстро оборачивается. Парень смеётся приглушённо в ладонь, прикрыв веки, и Рёку глазеет на эту картину не отвлекаясь.       — Это так абсурдно, — выдаёт Рюноске. — Про гиперкомпенсацию ещё могу понять, — он справляется со смехом и относит руку от лица, — но про вены, это было такое сильное заявление, — он посмеивается вновь, — ты серьёзно? — поднимает глаза с заинтересованной улыбкой.       — В ка-а-аждой шутке доля шутки, — с непониманием тянет Рёку.       — Но они же и в реальности с венами, — почти спрашивает парень.       — Ну не настолько.       — Если вычитать гиперболизацию всего укиё-э, то как раз реалистично, — вновь вопросительно оканчивает утверждение Рюноске.       Девушка хмыкает задумчиво и ещё раз смотрит на картину. Оборачивается:       — Серьёзно?       — Серьёзно, — парень даже хмурится слегка, будто вопрос должен был быть ироничным.       — Да-а, — звучит от Рёку, — это было сильное «я не имею опыта» заявление. Честно — несколько неловко, с другой же стороны она старается быстро забить и пролететь мимо этой сковывающей эмоции.       — Меня даже, пожалуй, удивляет, что нереалистичный размер члена ты отметила, а грудь у всех девушек как на подбор третьего и четвёртого размеров комментария удостоена не была.       Рёку усмехается.       — Видимо, просто сексуализированных женщин повсюду я видеть привыкла. А у вас тут, так сказать, равноправно.       Рюноске издаёт смешок:       — Крайне. Женщин в рабство мужчинам, мужчин императорам.       Рёку поджимает уголок губ, бросая ещё раз взгляд на картину.

***

      — Утки! — восклицает Рёку и шустро оказывается у картины, из-за которой и восхитилась. Акутагава с опозданием оказывается рядом.       — Утки.       — Не, у-у-утки, — тянет она с демонстрацией максимального восторга.       — Любишь их? — интересуется Рюноске.       — Да. Да! Уток, жаб. У меня есть любимая, я про неё в детстве узнала и не смогла вы-влюбиться.       — Любимая кто из них двоих?       — Ой, у меня и утка, и жаба любимые есть. Выйдем я нагуглю.       — Почему?       — Почему нравятся?       Он угукает.       — Потому что они просто очень круто выглядят. Утки в частности, у них лапы офигенные. И крылья. И шерсть очень, ой, то есть перья очень красиво переливаются на свету на голове и шее, я просто смотрю и наслаждаюсь. И жабы очень забавные и милые, ква́кушки такие, мягкие пухлые булки. Вообще, — девушка оборачивается на Рюноске, — они меня чем-то цепляют, — жмёт плечами, — иногда что-то или кто-то просто нравится, а чем зацепило, я затруднюсь объяснить, это так давно произошло. Утка-мандаринка была первой настолько цветастой животиной, которую я увидела в детстве. А со временем мне начали разные птицы нравиться. Я вот голубей обожаю, — она оканчивает с мягкой улыбкой, — я много времени на улице в их компании провела.       — Интересно, наверное, иметь хорошие воспоминания о прошлом, — в воздух произносит Акутагава.       — У тебя их нет?       Парень жмёт плечами.

***

      — Дальше работы Катсушики Хокусая, одного из главных столпов развития и популяризации укиё-е. Он жил с тысяча семьсот шестидесятого по тысяча восемьсот сорок девятый годы. Автор известных циклов «100 видов Фудзи» и «36 видов Фудзи».       — О! — восклицает девушка и кивает в сторону одной из гравюр, — не знала, что эти волны именно ему пренадлежат.       — Да, «Большая волна в Канагаве» это его.       — Поразительно, — выдыхает Рёку. — Я активно изучала искусство, когда только начинала учить язык, а это было до приезда сюда. А по приезду я уже пошла вглубь, и какие-то очевидные вещи стёрлись. Просто эта работа, — она поворачивается на Рюноске, — буквально кажется самая известная из всех, что распространились за границы Японии. Эти волны… и сто миллионов изображений горы Фудзи, — девушка издаёт смешочек. — Совсем стёрлось из внимания, что это волны Канагавы. Сейчас же так тепло на них смотреть. Гораздо более родными стали образы.       Рюноске спокойно кивает по ходу того, как слушает Рёку.       — Не способен понять, о чём ты, но, пожалуй, могу прийти к осознанию через сравнение, — он пару медленных секунд молчит в задумчивости, и видимо находит подходящий пример внутри собственной жизни. — Хочу обратить твоё внимание на то, что не получило такой массовой популярности, — говорит Акутагава и ведёт её к конкретной картине.       Женщина в шикарном голубом кимоно с бело-красным поясом из огромной белоснежной бочки льёт саке в блюдо самураю, лежащему на земле в ало-золотой броне. Кажется, земля почти вся покрыта сухой травой. По крайней мере, так кажется Рёку.       — Сейчас, — говорит Рюноске, — есть много слухов и откровенной лжи по поводу этой работы. На самом деле на изображении Оойко или Оой, женщина-легенда из собрания сказок «Кокон Чомонджу», собранного Тачибаной Нарисуэ ещё в тысяча двести пятьдесят четвёртом году. Я видел, — с усмешкой говорит парень, — как кто-то при описании писал, что Катсушика Хокусай изобразил на картине свою дочь. В уверенной манере объяснять, что эта девушка — его дочь, лишь потому, что у них схоже звучат имена, должно быть наказуемо… — выдыхает с недовольством Рюноске. — В углу гравюры, красным, сам Хокусай разъяснил, что на изображении Оой и Фэн Хуэй, храбрые люди из Японии и Китая. Мне импонирует, каким образом автор, прошедший школы как классического китайского подхода к искусству, так и классического японского, принёс в культуру свой уникальный взгляд. Притом, — Акутагава бросает взгляд на картину, — я считываю размышление о лживости восприятия странами друг друга. Саке как благородный подарок, да, одна из версий, но взгляд Китая на Японию тех времён как на дойную корову и взгляд Японии на разложение Китайского общества, которое, распространяя своё влияние, всё больше впускает в самого себя чужую глупость и непотребство. Будто слишком щедра и даже расточительна женщина из легенд, и слишком жалок в свободное от битв время пьянеющий воин. Лживость восприятия и пролитый свет на ошибки каждого, которые для себя видит Катсушика Хокусай.       — Чёрт, какая интересная интерпретация, — комментирует на тихом выдохе Рёку.       Она чувствует, что сил на яркие эмоции у неё остаётся совсем не много. Переплетает их пальцы, приобнимает предплечье и кладёт голову на плечо Рюноске, продолжая слушать рассуждения о картине.

***

      — А мне нравится эта больше всех, — девушка кивает на изображение цветка и птицы, и они подходят ближе. — Мхм, из всего названия я могу прочесть только «ирисы».       — «Зимородок, ирисы и дикие гвоздики».       — Зимо… Что?       — Это птица. Питается мелкой рыбой, водными насеко…       — Мне кажется, я её видела, — тихо произносит Рёку.       — Да, не маловероятно, они обитают в Японии, их можно заметить у водоёмов, если достаточно внимательно наблюдать.       — Не, — девушка кладёт голову обратно на плечо, — не здесь, дома…       Парень молча рассматривает картину с новой стороны. Потом поворачивает голову к девушке, чтоб совсем рядом с ухом шёпотом поинтересоваться:       — Ты из тёплой части России?       Девушка мыкает отрицательно.       — Тогда, видимо, они к вам на лето прибывали. Зимородки перелётные птицы. Но здесь могут вести осёдлый образ жизни из-за климата.       В ответ она угукает.       — Всё нормально? — Рюноске отмечает, что Рёку слишком тихая.       — Да, мне очень нравится, просто я… последнее время очень быстро устаю, и наконец могу это не игнорировать.       — Пойдём?       — Но ты не всё успел показать, я могу слушать дальше, — она отнимает голову от плеча и смотрит в глаза, — мне нравится тебя слушать.       Акутагава кивает.       Они смотрят друг на друга в ожидании, которое, впрочем, абсолютно самостоятельный полноценный элемент, и ответ или результат не очень важен.       Рюноске спустя время говорит:       — Что-то мне подсказывает, что ты, с которой я познакомился, сказала бы что-то вроде «никакого приятного времени в измотанном состоянии не выйдет».       — Ох, — девушка потирает нос, — и не напоминай, что я мало похожа на себя полноценную, — она несколько секунд молчит, смотря в пол. — «Никакого удовольствия насильно», — она поднимает глаза, — я б так сказала. Но я не хочу никуда уходить всё равно.       Парень смотрит на неё внимательно и изучает несколько секунд, затем просто кивает.

***

      — А где ты сейчас ночуешь?       — У Чуи.

***

      Они присаживаются на пуфы музея перед ещё парой гравюр.       — А знаешь, что мне больше всего нравится, — выдыхает парень, — наблюдать, как сквозь века истории видно, что разные виды искусства медленно перетекают и по каплям видоизменяются, пока не появляется кто-то, сохранивший и нынче громкое имя, и привычное течение не трескается напополам под его или её новым творением. И там появляется новая веха истории, которая вновь течёт, пока не придёт следующий такой творец.       Рёку молча обдумывает выслушанную мысль, вспоминая относительно скудные примеры, которые знает, примеряя на свой опыт взаимодействия с искусствоведением.       — Когда я впервые погрузилась в историю искусств, в частности картин, меня очень оскорбило, — говорит девушка, — как многие люди осуждают современное искусство за нереалистичность образов. И я даже не говорю об импрессионизме, например любая современная картина, где силуэт человека искажён в сравнении с реализмом. Потому что я тогда обратила внимание на картины той же средневековой Европы, и у меня появился очень даже обоснованный вопрос, мол чего это те же самые люди к тем картинам питают уважение, а современные им не нравятся. Как будто там люди, кони, сражения, хоть что-то изображено в соответствии с реализмом.       — Реализма тогда ещё не существовало.       — Да, — девушка кивает, слегка отклонившись назад и оперевшись руками на пуф. — Но реализм хоть сейчас и известен, он всё же был уже давно, можно было и привыкнуть, что искусство теперь не только такое. Почему традиция реализма получила такое уважение, что затмила следующие витки, я не поняла пока.       — Массовость? — рассуждает вслух парень.       — Типа раньше крестьяне не могли обсуждать, какой автор прав, а когда стало общедоступным, это выпало на реализм?       — Если говорить про Европу, то да, примерно так, — парень останавливается, задумавшись. Перебирает эпохи, примеряет на Японию. — А неплохая гипотеза, — комментирует он, — здесь же уважают вариации искусства, схожие с традициями Укиё-э, а это как раз совпадает с началом массовой печати.       — Реально хорошая идея, — Рёку просто соглашается, скользя глазами по одной из гравюр перед ними, после чего издаёт зевок. — Блин, кажется вот теперь и правда пора закругляться. К сожалению.       Акутагава кивает, вставая, и продолжает отвечать, пока двое медленно двигаются к выходу:       — Ты умеешь задавать неожиданные вопросы. Может потому, что я редко спрашивал, как к тому или иному периоду относятся массы, только о том, как что повлияло на следующих художников и творцов.       Девушка пожимает плечами, оценивает идею…       — Это же такой родной вопрос, не знаю, может я с просто_людьми чаще общаюсь, поэтому они успевают поведать, что им что-нибудь в современной реальности обязательно очень не нравится. И половину времени это подозрительным образом именно то, что мне, блин, нравится, — она возмущается, — то есть я не знаю, что у меня такого на лбу написано, типа «поговорите со мной», но, вне работы, прохожие очень любят мне что-нибудь рассказать посреди ничего. И часто это очень милые пожилые дамы, конечно, я с радостью, но иногда это очень болтливые мужчины, которым нужно обязательно поведать мне всё, что нынешняя молодёжь делает не так, начиная с картин и оканчивая модой, — девушка выдыхает. — Сейчас я хоть давно уже научилась с ними не разговаривать в ответ, — она улыбается. — Но иногда бесит.       Рюноске смотрит на неё, слегка нахмурившись.       — Вообще не понимаю, о чём ты, кроме пожилых женщин.       Рёку смеряет его взглядом сверху-вниз и поднимает глаза:       — У нас на лбу просто что-то разное написано. Или ты в такси не ездишь?       — Почти никогда.       — Или в этом дело, — Рёку поднимает брови, хмыкая.

***

      Девушка потягивается с довольным вздохом, ожидая, пока Рюноске с присущей ему аккуратностью забирает вещи из шкафчика.       — Слушай, если не слишком личный вопрос, а в кого ты такой аккуратный?       Парень вскидывает вопросительный взгляд.       — Ну, из всех, кого я знаю, ты такой единственный. Обычно манера поведения откуда-то перенимается, и если не из всех, кого я знаю, то от кого-то, кого я никогда не видела.       — Я даже не совсем понимаю, какую ты имеешь в виду аккуратность. Но вроде всегда такой был.       Девушка жмёт плечами, из чистого детективного любопытства желая вычислить ответ на свой вопрос когда-нибудь позже, потому что не бывает такого, думает она, чтоб дети вырастали страшно чёткими и изящными в своих действиях. Может, конечно, это какой-то неожиданный эффект тренировок Дазая, но всё же, почему сам Дазай не такой тогда.       — А ты не хочешь поесть? — интересуется Рёку.       — А ты?       — Голодная.       — Я думал, ты домой поскорее хочешь.       — Ну, я хочу домой и лежать, но перед этим остановиться на горячий обед мне нравится как идея.       Парень кивает.       — Хочешь куда-то?       — Не, любое, которое предложишь. Я седьмым чувством чую, что ты знаешь места, о которых я не имею понятия, и мне интересно. Ну и… В общем, мне проще, если ты выберешь, если тебе окей.       Парень кивает.       Рёку видит, что он оделся, и разворачивается, начиная двигаться к выходу, с краткой задержкой на доли секунды, чтоб парень успел сделать один лишний шаг и они поровнялись друг с другом.       Рюноске берёт её за руку и быстрее привычного ей прогулочного шага ведёт к выходу.

***

      А потом куда-то направо. Перейти дорогу. Перед светофором она спрашивает, как работала печать гравюр, и парень рассказывает в подробностях весь процесс. Шагая куда-то следом за ним, Рёку продолжает задавать уточняющие вопросы, жестикулируя, пытаясь продемонстрировать описываемые материалы и процессы, и наблюдает, как парень в ответ исправляет её и отвечает, сопровождая более верными жестами, объясняя буквально «на пальцах» непривычное ремесло. Они останавливаются на переходе.       Девушка спокойным и слегка усталым взглядом смотрит в глаза.       — А тебя когда-нибудь раздражало, — интересуется серьёзно Рюноске, — что европейское правило открывать двери женщинам появилось из того, что их здоровье ценилось меньше?       — Да, — не нуждаясь ни в одной секунде размышлений отвечает она. — И в серьёзной ситуации я отнесусь соответствующе. Но в быту я как-то привыкла, или, вернее сказать, меня приучили, что это «просто мило».       Он угукает и кивает.       Двоица переходит дорогу.

***

      — Почему это место? Миленькое, — интересуется Рёку, когда они уже держат в руках меню, сидя за маленьким столиком с диванчиками друг напротив друга.       Местечко совсем микроскопическое, четыре столика, три из которых рассчитаны на двух человек. Пахнет семейным кафе. Что это за запах? Есть какая-то определительная черта у мест, которые созданы столь маленькими и оттого примечательными, как только учишься выцеплять их в пространстве. Запах чего-то приятного и слегка жареного, который разносится по всему заведению, так близка и невелика кухня за стойкой. Постоянное мерное шуршание или тихий голос владельца, который комментирует приготовление заказа или просто обсуждает жизнь со своей женой, или сыном, или дочерью. Но в Японии больше распространены уличные стойки, вроде знаменитых в узких кругах раменных. Лучшее, на что ты можешь рассчитывать, это отличная еда и возможность найти в таком месте барный стул, чтобы расслабить ноги во время еды. Отчего вопрос…       — Здесь… очень вкусно.       Рёку даже поворачивается на Рюноске со слегка удивлённым взглядом:       — Это всё?..       Парень непонимающе наклоняет голову.       — Ну… — поясняет девушка, — я ожидала, что тут будет какой-то глубокий комментарий о сезонной кухне или конкретных блюдах. Просто… вкусно?..       Рюноске жмёт плечами:       — Здесь и правда отличные сезонные блюда, и всё постоянное меню исполнено идеально, что не выбери. Но приводя к общему — здесь вкусно.       Девушка не удерживается и хихикает, на что получает ещё один вопросительный взгляд.       — Это… Неожиданно кратко и по-человечески. Да, просто вкусно это супер, — она улыбается.       К ним подходит официант (и владелец, по мнению Рёку), пожилой японский мужчина.       — Добрый день. Глубоко прошу прощения за ожидание. Могу ли я взять ваш заказ? — он мило улыбается, исполнив все традиционные этапы вежливости.       — Можно, пожалуйста, суп из красной фасоли с моти, — кивает Рюноске и владелец друг другу, обмениваясь подтверждением взаимопонимания.       — Конечно!       — Рекомендую попробовать, — начинает парень говорить Рёку…       — Можно мне то же самое, пожалуйста, — мило кивает девушка, — и зелёный чай, пожалуйста.       — Обязательно! — подтверждает пожилой мужчина и отходит поскорее приняться за дело.       Рюноске вопросительно смотрит. Между заинтересованно и обиженно, интерпретирует Рёку.       — Я уверена, что ты порекомендовал бы мне лучший новый опыт, но мне оч интересно, что ты взял. Я же не последний раз здесь. Плюс суп этот я тоже не пробовала, в любом случае новый опыт.       Парень кивает оценивающе:       — Лучше сейчас брать разновидность набэ, как раз согревающий суп для зимы.       — О, так я даже знаю о чём ты.

***

      — Всё равно не понимаю, зачем ты предпочла стандартный суп из фасоли какому-то интересному набэ, — заключает парень, сидящий со скрещенными на груди руками.       Рёку посмеивается, участвуя в этом супном диалоге последние минут так пять.       — Ты его сам зачем взял? — спрашивает она то, что напрашивалось с начала.       На редкость прямо и понятно парень выражает всем своим удивлённым лицом, что его спросили, с какой частотой солнце встаёт из-за горизонта. Но с ответом медлит.       — Он вкусный.       Рёку кивает многозначительно и медленно.       — А я просто хочу попробовать.       — Ладно, — как-то он всё же примиряется с тем, что кто-то посягнул заказать то же самое, что и он. Как будто раскрыли какую-то неожиданную тайну.       — Когда у тебя день рождения?       Рюноске усмехается:       — То есть адрес ты знаешь, а день рождения мой нигде не написан? — парень пропускает улыбочку.       — Надо иногда что-нибудь хоть проговорить, будто я не узнала всё по работе, — девушка веселится.       — Первого марта.       — О, какая новость!       — Абсурдно, — Рюноске усмехается, прикрыв рот ладонью.       — Именно.       И Рёку замолкает, удовлетворённо кивнув.       Парень несколько секунд выжидает, смотря на неё. И это уже что-то напоминает. «Спроси меня» пауза в её поведении явно намеренная.       — Да, а у тебя?       — Шестого. Марта! Я в основном поэтому обратила внимание на твой, когда читала. Это прикольно. Есть в этом что-то. Не в смысле гороскопов или прочей неподтверждённой эзотерики, просто ёкает.

***

      Рёку высоко оценила суп из фасоли, на что получила вопросительный взгляд от Рюноске и уточнение, нравится ли ей фасоль. Из всего у девушки сложилось впечатление, что то ли в Японии, то ли конкретно в Мафии, может из-за уровня достатка, к такой еде относятся предосудительно и негативно. Что странно, подумала девушка, Япония вроде страна, где огромная часть кухни ориентирована вокруг бобовых, к которым фасоль, вроде как, напрямую относится. Может быть это считается дешёвой едой, но чтоб проверить, надо было бы заглянуть в цены меню, которое уже унесли. Не столь велик интерес.       На вопрос о том, как Рюноске узнаёт о выставках (а это этап, который всегда вызывает страшные приступы прокрастинации Рёку), он ответил, что «просто посматривает на сайты музеев» и «иногда это обсуждается в кругах искусствоведов».       — В смысле «в кругах»? — уточняет девушка.       — Форумы и тематические сайты.       Рёку ведёт бровью удивлённо, но молчит. Форумы так форумы. Неожиданно, что парня вообще можно найти в какой-то части интернета, где люди общаются друг с другом, но в целом… В контексте искусства это можно представить. И правда хороший способ быть в курсе последних новостей.       — Если ты скажешь, что у тебя ещё и Твиттер есть, то я точно поражусь. Рюноске отрицательно мотает головой, и Рёку театрально выдыхает.       — Ну, значит, всё в границах моих представлений, пока что, — улыбается девушка.

***

      Разговор постепенно сходит на нет и наступает пауза. Ребята доедают, Рюноске оплачивает, Рёку не пытается вставить раздельный счёт. Спасением жизни обменялись, какая уже разница, кто заплатит сегодня за кусок жрачки.       Все идеи о том, что хотелось и можно было бы спросить, иссякли в мыслях. «Это так прикольно, когда есть младшая сестра!» «А как тебя подобрал Дазай?» «Блин, я впервые знакомилась с Японией через внезаконщину, это было таким посвящением с места в карьер.» «Ты когда-нибудь сталкивался с тем, что всё планирование приводит к тому, что начинаешь только с ума сходить?»       Казалось бы, последний вопрос нормальный, но звучит как-то глупо. Может парень особо и не планирует… Он же всё же исполнитель «в компании», нежели «самозанятый», ха-ха. Тяжело придумать, что ещё обсудить, когда тайны публично нельзя, да и даже иносказательно ничего весёлого, а всё остальное о самих себе явно умалчивают… Рёку знает, что умалчивает, и глубочайше уверена, что Рюноске тоже не на всё подряд ответил, раскрыв всю душу в подробностях. Да чё далеко смотреть, он свои эмоции на счёт заказанного супа решил не объяснять.       Поверхностный диалог можно устроить о чём угодно. Нет желания.       Девушка потягивается на сиденье, оглаживая взглядом помещение ещё раз. Бежевые стены, мягкое нежно-шоколадное дерево, ненавязчиво красноватая обивка сидений. Маленькая картина цветка на дальней стене и какое-то изображение с каллиграфией у входа.       Рёку сводит брови, вглядываясь парню за спину.       — А что там написано?       Рюноске оглядывается на краткое мгновение, подтвердить свою догадку, и оборачивается обратно:       — 鏡花水月.       Но девушка всё так же смотрит с вопросом.       — Это означает что-то видимое, но не осязаемое и не материальное. Красота, которая не может быть выражена словами. Исполнено в стиле «сощо» с некоторыми авторскими отступлениями.       Рёку внимательно слушает и в конце кивает, следом делая страдающее лицо:       — Мне никогда не поддавалось читать сощо… Кьё-ка-суи-гецу, — девушка вбивает в телефон. — О боже, «кьё» как в «зеркало». Поняла, — она поднимает глаза и щурится, — нет, ничерта не понимаю. Вообще никак не могу найти там все нужные элементы.       Рюноске издаёт звук крайне похожий на недовольный фырк и встаёт.       — Смотри, — говорит он и подходит к картине, разблокируя телефон, — вот «канэ», — он рисует пальцем в каком-то приложении, повторяя стиль с картины, — вот «рицу» из «рицуан», вот «хи» и, — он делает два размашистых финальных штриха, — вот «десятый радикал».       — Это «ножки» радикал? — девушка с интересом сличает то, что ей только что показали, с готовой картиной.       — Да.       Удовлетворив интерес к художественной составляющей, Рёку присматривается к приложению в руках Акутагавы. Кисти, толщины, кнопка включения сетки холста. Художественное, думает девушка, и поднимает глаза, чтоб встретить взгляд Рюноске:       — А кто автор? — она делает краткий кивок на картину.       Парень смотрит на неё вблизи длинные несколько секунд. И жмёт плечами, убирая телефон:       — Не знаю.       Девушка хмыкает совершенно беззвучно, смотря в спину Рюноске, который проходит и садится обратно за столик.

***

      Когда чай допит, но её чашка ещё не коснулась стола, Рёку выдыхает и произносит:       — Ну, что, я поехала обратно к Чуе.       Лёгкая нота вежливого вопроса застывает в интонации, у девушки нет желания строго заканчивать встречу именно сейчас, но она и готова поехать отдыхать, а потому в утверждении остаётся лишь мягкий след вопроса.       — Статистически, если тебя не провожать, всё принимает неприятный оборот.       Рёку смотрит на Рюноске в ожидании какого-то продолжения для этого утверждения. Но его не следует.       — Не могу сказать, что ты не прав, но я не поняла, что из этого следует. Ты со мной на такси? — она слегка склоняет голову вбок. Старая фишка из интернет-советов, которая так долго практиковалась из интереса, что вошла в привычный и бессознательный обиход.       — Не понимаю твоей любви к такси.       — Ну хочешь я личного водителя сюда призову, — жмёт плечами девушка. — Я б не сказала, что я мало хожу в жизни.       Парень ведёт головой отрицательно:       — Дорого.       Рёку не успевает проконтролировать, как её брови ползут наверх.       — Это то, что тебя беспокоит? — обескуражено, она ждёт ответа. Рюноске как-то слегка растерянно жмёт плечами, но общей недовольной позы не меняет.       — На улице… — он начинает и исправляется, — Даже на улице более приватно, чем в закрытом пространстве с водителем.       Рёку мотает головой в непонимании:       — И ч… — прерывается, протирает переносицу, — Допустим. И что?..       — Можем на такси, — внезапно соглашается Рюноске, без единого понятного обоснования.       — У тебя какая-то тайная проблема с такси?.. — девушка теряется в вопросах.       Но он отрицательно мотает головой. И всё продолжает быть непонятно.       — Ты же в курсе, что меня всё равно не обязательно провожать? — тянет вопросительно последний придуманный валидный тезис Рёку.       — Но я хочу, — утверждает уверенно парень. — Поехали. Всё нормально с такси. Я не знаю.       — Ок, — девушка с японским рефлексом кивает при подтверждении, так ничего и не поняв. «Но и он, видимо, не понял». И открывает приложение бизнес-класса такси.

***

      На выходе он придерживает для неё дверь. Рёку благодарно прощается с хозяином кафе и так же благодарно кивает Рюноске, проходя мимо него вперёд. С первым же шагом на улицу ищет взглядом нужную машину, что не занимает времени, потому что у дороги стоит лишь одна красивая чёрная тачка, напоминающая бизнес-класс.       Незаметной даже средь бела дня чёрной тенью Рюноске успевает обогнуть девушку, чтоб открыть перед ней дверь машины, и Рёку на мгновение бросает на него удивлённый взгляд. А следом она вспоминает, как неловко садится в машину, когда кто-то держит дверь, и как давно она думала, что это стоит научиться делать более грациозно и снизить количество ударов головой о крышу до нуля. В идеале.       А уже сев (не ударившись, не упав, не зацепившись ни за что рукавом, «без косяков»), она думает, ту секунду, что парень огибает машину, как пропустила его движения боковым зрением, как это странно, и как это нехорошо для её навыков.

***

      Накахара сидит в единственном баре во всех ближайших районах, который работает в сраные четыре часа дня.       Отхлёбывает виски.       Стукает углом телефона по столешнице, прежде чем убрать его в карман брюк.       И оглядывает ещё раз комнату, которую рассмотрел уже многократно за последние полчаса.       В поисках, в кого захочется погрузить член.       Но, как и полчаса назад, безуспешно.       Пьющий днём контингент не воодушевляет, вовсе и не говоря о стояке.       Чуя откидывается на спинку дивана. Приятно отдаётся под шеей бархатистая ткань. И это единственное приятное сегодня. После Рёку. Видимо, не единственное… Кого чешет.       Парень отпускает взгляд в тёмный потолок низкого помещения. Почему-то только сейчас, в послевкусии виски, доходит, что он чуть не потерял единственного живого человека, который его понимает. Единственного близкого, кто сейчас способен быть с ним. И послевкусие становится ещё мерзче, чем было уже.       Ей бы помочь. Не бы. Ей конечно же помочь. Поддержать, восстановить.       Ему бы помочь. От чего? Жизни? Жизнь нормальна, насколько бывает его.       Ему бы. Ей бы. Ему бы. Ей бы.       Было       Страшно?       Он вздрагивает в плечах, отникает от спинки дивана, прихватывает стакан, вставая, и допивает единым большим глотком, ударяя пустое стекло обратно о стол, и выходит срочно, напрягая мышцы у глаз и заглатывая комок в горле.       «Да».       На улице, недостаточно серой и дождливой для этого ноябрьского дня, вытирает нос и рот единым движением руки в перчатке. Чёрт его!       Он ускоряет шаг домой. Рёку же скоро наверняка вернётся. Надо обняться будет. Он кивает себе, встряхиваясь.

***

«Да, уже еду» — Рёку отвечает на сообщение Чуи в такси и обратно убирает телефон.       Освободившись, девушка цапает руку Рюноске за локоть, подтягивая мягко к себе, и обнимает предплечье, кладя голову на плечо его пиджака.       Она разглядывает в полумраке машины, как уголок одного из пластырей на пальцах начинает потихоньку отходить. Черноту не до конца ещё сросших ногтей хотелось как угодно скрыть из виду, но замотав пальцы полностью пришлось бы прибегать к слишком неудобным вариантам управления телефоном. Гораздо легче на бегу знакомым способом нажать несколько клавиш на сенсорном экране, чем находить в кармане стилус и вынужденно задействовать обе ладони.       Рёку слегка царапает грязный липкий уголок большим пальцем правой руки, затем оглаживает пластырь.       И не ловит из-за опущенного вниз лица взгляд Рюноске, который думает, что вся чернота и грязь в мире бесчестна по отношению к живым людям.

***

      Машина понижает скорость очень мягко, еле заметно, и останавливается у входа в жилой небоскрёб.       Оба выходят на улицу.       Нависает пауза. Облачное небо. Повышенная перед дождём влажность. И всё это со старательной нежностью пытается сдуть лёгкий и прохладный зимний ветер. Воздух забирается сквозь шерстяные нити вязаного платья и оглаживает бодряще рёбра и плечи.       — Что ж, пока? Я рада тому, как всё прошло, — Рёку улыбается и кивает, ожидая подтверждающего кивка в ответ.       Рюноске смотрит на неё, затем смеряет кратко взглядом здание.       — Я тебя до двери провожу, — заключает в ответ парень и получает вопросительный взгляд.       — Квартиры, что ли?       Кивок.       Она жмёт плечами, слегка поведя головой. Проходит к двери, разблокирует электронный замок своим дублем ключа, и идёт вглубь подъезда первой, принимая то, что Рюноске пропускает её вперёд.       Мерный шорох лифтовой шахты сопровождает пару людей в тишине. Этаж на табло сменяется один за одним, и всё ближе становится дом. Всё быстрее течёт замедляющееся время и ценнее становится каждая секунда. И всё более пресными становятся слова, которые не найдут себе взаимного ответа.       Дора подаётся вперёд и обхватывает парня у самого начала рёбер, прижимая ближе и надавливая комфортно ладонями на лопатки. Одинаковый рост. И её подбородок спокойно располагается на его плече, вынуждая сделать то же самое в ответ. Рюноске аккуратно приобнимает её за плечи, но несколько мгновений и руки прокатываются по направлению друг к другу, обвивая плечи, чтоб тоже крепко сжать в ответ.       «Я не знаю почему.» «И я не знаю зачем.»       Неслышный вдох поднимает медленно лопатки под её ладонями, и расширяющаяся грудная клетка, плотно прижатая к её телу, давит безболезненно на грудь. Последующий выдох освобождает от этого минимально дискомфортного ощущения.       Со вдохом плечи самую малость сильнее давят на руки, приподнимаясь. Грудь чуть сильнее упирается в грудную клетку парня. И глубокий тёплый выдох мягко задевает шею.       Рюноске опускает лицо и утыкается носом в щекотную пряжу платья, вдыхая смешавшиеся с её запахом её духи.       Рёку ложится щекой на укрытое мягким шарфом плечо,       и теперь её дыхание отчётливо ощущается шеей.       Кабина лифта останавливается в пространстве, и звонкий писк оповещает об окончании поездки.       Отодвигаясь, они обмениваются взглядом, и оба разворачиваются к начавшим открываться металлическим дверям. Мелькают перед лицом их размытые отражения, прежде чем становится виден этаж.       На всякий случай Рёку пару раз звонит в дверь, затем засовывая свой ключ, но обнаруживает, что дверь закрыта изнутри, и затем звонит первый попавшийся короткий ритм. Напоминает, как отстукивала каждый раз какую-то новую мелодию о дверь кабинета Рюноске.       Чуя открывает в брюках с расстёгнутым ремнём и полностью расстёгнутой рубашке, собираясь обняться с порога, и следом:       — Чёрт! — он пересекается со взглядом Акутагавы, отскакивает на полшага и захлопывает рубашку на себе, для верности застёгивает одну пуговицу которая попалась под пальцы. — Ты то отк. Привет!       Рюноске кивает:       — Добрый вечер.       Чуя обращает снова внимание на подругу синхронно с моментом, как она прижимает руку к лицу и начинает смеяться.       — Ну тебя!       — Не-не, — она смеётся дальше, — ты супер. Привет!       — Ну тебя! — упёрто он повторяет.       — Стой-ка, — она принюхивается, наклоняясь ближе, — ага. Интересно. Окей.       Рёку оборачивается на Акутагаву.       — Ну всё, в идеальном порядке, — показывает руками на себя. — Спасибо тебе.       — Взаимно, — скромным согласием кивает парень и разворачивается.       Когда он проходит к повороту к лифту, Рёку ещё раз машет на прощание, разворачивается к Чуе, заходит и сразу закрывает за собой дверь.       Рыжий сходу обнимает подругу.       — Это всё чудесно, — она поглаживает его в ответ по спине заботливо, — но ты пил? Чё-то крепко пил. Посреди дня. Чё-то произошло?       — У-у, — отрицательно трётся о неё лицом Чуя, — всё нормально, — говорит он с лёгкой улыбкой, видной только ему самому, и обнимает девушку чуть крепче.