Прошу

      Снаружи было шумно. Слишком шумно, чем это место когда-либо видело, даже в первые дни после последнего — теперь действительно последнего — истребления. По-хорошему, ему следовало бы остаться за стойкой, чтобы помочь с беспорядком, который пришёл в отель вместе с недавней серией потрясений, прогремевшей на весь Ад. Снаружи было полно грешников, алчуших выпивки и зрелищ, а у Чарли явно не хватало свободных рабочих рук, чтобы сотрудники, которых можно было по пальцам руки пересчитать, исчезали в самый ответственный момент.              Но Хаск не мог.              Даже Черри не рискнула ничего сказать. А это показательно: она обладала той поразительной беспардонной прямолинейностью, чтобы вот так в лоб выдать то, что у всех было на уме. В прочем, как и сам Хаск: потому, несмотря на довольно неряшливое начало, они удивительно быстро спелись. Мысли о том, как легко взрывоопасная грешница присосалась в только их уединённое пространство и как легко Хаск впустил её туда (и совсем не был против ещё одного отличного собутыльника) в любой другой день могли бы заставить потеплеть его очерствевшее сердце и вызвать лёгкую улыбку уголком губ. Но только не в эти. Сейчас он, похоже, даже не мог больше расправить крылья: как буквально, так и метафорически. Перья просто влачились по полу, и его едва ли волновало, насколько погнутыми и грязными они от этого станут. Во рту стоял знакомый кислый привкус, сгущающийся с каждым новым приливом слюны на язык. Но он продолжал стоически его проглатывать.              Впервые не хотелось запить. Это нелепо. Подумать только, спустя годы, как он был уверен, что в его жизни нет места свету — только горе, непроглядное горе и ещё больше горя, чтобы искать любовь на дне бутылки, — он понял, что это оказалось просто до смешного незначительным. Пребывание было полным дерьмом, но что бы с ним ни случалось, это не то, с чем он не смог бы смириться, проигнорировать, задвинуть далеко, оставить плесневеть и просто пойти дальше. Просто… существуя.              Удивительно, но желудок воротило от алкоголя. Сейчас это казалось фантастикой.              Хаск сел на кровать в своём номере, собирая грубые складки на покрывале. Он не потрудился включить свет; в комнате было темно и холодно, и лишь золотые кошачьи глаза светились в сопровождении розовых флуоресцентных рисунков на спине Толстого Наггетса. Звук втягиваемого через силу воздуха прорезал пространство; стоило закрыть дверь, как внешний мир, кажется, померк в одночасье. Не осталось ни красок, ни звуков, только давящая, всепоглощающая пустота. Несмотря на то, что вестибюль наполняли десятки или даже сотни грешников, галдежа которых бы хватило, чтобы достучаться до Небес, не то, что до его пристанища.              Он вспоминал призрачное ощущение лёгкой руки, идеально лежащей в его руках, словно они были предназначены друг для друга, как два кусочка пазла. Вспоминал тоску и обожание, что она подарила лишь тем коротким касанием, и как легко ускользнула. Как он позволил. Вспоминал жуткую сцену в пентхаусе, измученное и измождённое тело, холодок, пробежавший по его шкуре, и клокочущую ярость, разгоняющую кровь по жилам, проколотую когтями собственную ладонь. Вспоминал, какой же ослепительной была та улыбка накануне вечером и каждую секунду корил себя за то, что был настолько зацикленным на своих зависимостях, что позволил всему этому случиться.              И, о, конечно же это лицо.              Потёкший макияж и соль, которые хотелось немедленно стереть, затуманенная голова со спутанными грязными волосами, которую хотелось притянуть, чтобы подарить всю возможную ласку и заверить, что теперь они в безопастности… Что было бы наглой ложью, работающей только в моменте, потому что они не были свободны. Всего лишь пленённые души, влачимые на поводках своих хозяев. У них больше не было роскоши совершать собственный выбор. И в этой игре нельзя было вот так просто подтасовать нужные карты.              Судьба никогда не планировала заканчивать, не так ли? Она в очередной раз сыграла свою злую шутку. Стоило ему только понять… только признать… Снова найти в своей груди след давно забытого нежного чувства, которое Хаск думал, что исчезло бесследно, что он потерял его навсегда.              Именно в тот момент, когда он… Что ж, следовало наконец называть вещи своими именами.              Когда он, как дурак, влюбился по уши.              Он не мог прикрыть веки, потому что знал: стоит этому случиться, как непрошенные грёзы полезут через край и накроют, словно цунами. И тогда Хаск не смог бы за себя ручаться, теряя тот хрупкий и уже надломленный стержень контроля, что у него остался. В его глазах плескалось лишь дикое, первобытное отчаяние. Он пытался удержать, сдержать, подавить этот рвущийся наружу крик, но тщетно. Он даже не злился; вся его фигура сочилась скорбью. Его рвало внутри, и ничто не могло залечить рану. Ничего не имело значения больше.              Только Энджел.              В конце концов попытки оказались тщетны. Изображения, что он настойчиво отгонял, чтобы держаться на плаву с успехом утопающего, хватающегося за соломинку, произвольно посыпались перед глазами. Кусочки воспоминаний складывались в мозаику, резко мигающую перед глазами, словно кадры киноленты, заставляя сердце биться быстрее, и не осталось ни единого уголка внутри него, куда бы не проник характерный образ, голос, запах духов, каждое слово и движение.              — Что, не рад быть здесь со мной, Усач?              — Как я сказал, ты меня совсем не знаешь.              — Ай, выебал одного каннибала — выебал их всех.              И вдруг… прорвало.              Горе обрушилось с силой горного обвала, похоронив под собой все остатки самообладания. Первая слеза обожгла щеку, словно капля расплавленного свинца. За ней — вторая, третья… Они лились потоком, безудержные, неконтролируемые. Впервые за годы, десятки лет, Хаск плакал. Плакал, как ребёнок, потерявшийся в огромной толпе, ревел, как раненый зверь, загнанный в угол. Он рыдал, сотрясаясь всем телом, его плечи вздрагивали в конвульсиях, пока он мог только безучастно качать головой. Он не был в состоянии остановиться, да и не хотел. Слёзы — это единственное, что осталось у него, единственная возможность хоть как-то выразить ту безмерную боль, что пожирала его изнутри.              Влага скапливалась в уголках глаз, пока их щипало от усталости и жжения. Дыхание стало шатким. Не было даже смысла шмыгать носом, ведь и из него всё просто текло ручьём. И он захлёбывался, пытаясь собрать крупные капли когтями, пока сквозь размытую водную пелену не обнаружил, что его трясёт, а слёзы бессмысленно просачиваются сквозь пальцы и капают на штаны и на кровать.              — Эй, лузер.              — ХАСК!              — А вот и увидимся!              Его сердце забилось чаще, последние воспоминания становились особенно острыми. Когда тепло превращалось в холодное прикосновение прошлого, и ему оставалось лишь сожалеть о собственной слабости, недостаточной решимости защитить то, что стало значимым и дорогим. Он был сломлен, раздавлен, уничтожен. Каждый вздох напоминал ему о нём, каждый миг тянул назад, туда, где он остался далеко позади, вне досягаемости, заключённый в цепи чужой власти.              -… и забудь, что вообще меня знал.              Он был человеком, который полюбил, который потерял, который страдает.              Какая ирония. Он, тот, чьи щёки годами не трогала ни одна слезинка, чьё покерное лицо было сталью, а разум — непоколебимым бастионом, треснул. Разлетелся на осколки, освободив неконтролируюмую лавину подавленных эмоций, у которых не было выхода, потому что когда-то он поклялся больше не чувствовать, обернувшись полой оболочкой человека, что когда-то жил. Хаск задыхался, широко раскрыв рот, и каждый вдох причинял невыносимую боль, сжигая грудь изнутри.              О, он действительно не мог прервать проигрышную полосу, не так ли?              Хаск прижался щекой к Наггетсу, как к спасательному кругу, баюкая того в широких руках, пока демонический поросёнок, не менее подавленный, старался слизывать солёные дорожки на спутанной и липкой шерсти. На смешок пробивало от того, насколько странно найти такое необходимое утешение в говнюке, который принёс ему столько хлопот, что все и не упомнить. По крайней мере, в ближайшем будущем теперь он должен был позаботиться о нём. Ради Энджела.              А до тех пор всё, что ему оставалось, — молиться за него, молиться, чтобы они смогли найти выход, снова и снова прорываясь сквозь огонь, воду и медные трубы, пока из раза в раз тихо и отчаянно нашёптывал мантру:              — Возвращайся… Прошу.