Тьма под кожей

      Дверь открылась с лёгким щелчком, и наступила тишина. Кассандра первой шагнула внутрь — с переноской в руках, из которой уже доносилось недовольное фырканье. Гермиона ненадолго задержалась в дверях, словно собираясь с духом. Затем, втянув воздух полной грудью, шагнула внутрь, словно сбрасывая с себя невидимый груз. — Ну, Касси, вот и наш… новый старт, — проговорила она.       Квартира была крошечной: две комнаты, маленькая кухня, такая же ванная. Всё немного старое, чуть скрипучее, но чистое. И пахло не плесенью, не пылью, а… свободой.       Кассандра открыла переноску, и рыжий комок шерсти вывалился наружу, недовольно мяукая. Феникс, лохматый, тяжеловесный, с выражением вечного достоинства на морде, поплёлся к дивану, похожий на оранжевый шарик на ножках. — Бедный Феникс, — хихикнула Касси, подхватывая его под мышку. — Он стал ещё тяжелее. — Он не толстый — он пушистый, — с трудом выговорила Гермиона, уткнувшись лбом в косяк. — Ну или просто толстый, ладно… — Он от меня не отстаёт, потому что я его таскаю на руках и чешу пузико. Кот-магнит, — пробормотала Кассандра и плюхнулась на кровать, тут же вытащив из кармана телефон. — Я напишу Элле. Она просила, чтобы я сразу рассказала, как тут всё. — Только не сиди в телефоне до двух ночи. — Мам, я просто переписываюсь. И ещё музыку включу. И, может, немного поиграю. — Угу, «немного» — как в прошлый раз? — Нет! Сейчас реально — минут двадцать. Потом порисую. Гермиона села на диван и тут же встала, ударившись коленкой о старый журнальный столик. — Дохлый бобёр! — выругалась она. — Мам! — Кассандра захихикала. — Мне почти одиннадцать, ты можешь сказать что-нибудь посерьёзнее. — Не порти момент, — буркнула Гермиона, сдерживая улыбку.       Некоторое время они молчали. Кассандра возилась с телефоном; Феникс, развалившись на полу, довольно урчал. Гермиона открыла окно. В комнату ворвался вечерний воздух — прохладный, немного влажный, но удивительно спокойный. За окном всё казалось иным — не просто новым, а… освежающим. Мир за гранью привычного. Магический и чужой.       Но сейчас — хоть и на время — он был их. И в этом была странная тихая радость.