Диссоциация

Воздух в этот вечер был густым и сладким, липким, как сироп. Он въедался в одежду, впитывался в шерстяные волокна костюма, намертво прилипал к волосам, забивал лёгкие — приторный, удушающий запах жжёного сахара из тыквенных фонарей, разложившейся влажной листвы в канавах и едкого, дешёвого пластика от масок и украшений. Тим шёл по тротуару, заставляя себя делать медленные, ровные вдохи, но каждый раз грудная клетка сжималась, не в силах протолкнуть внутрь эту сладкую тяжесть. Руки в карманах костюма зомби сжимались в кулаки до хруста в костяшках, коротко остриженные ногти впивались в загрубевшие ладони, создавая новую, острую боль, чтобы заглушить ту, старую. Чтобы не думать. Не думать о том, что слой грима на его лице — не просто краска и желатин. Что под искусственными синяками, багровыми разводами и бутафорскими ранами скрывалась настоящая карта его прошлого. Старые, белые, будто молнии, навсегда врезанные в кожу. Автографы отца. Шрамы от пряжки ремня, от костяшек кулаков, от горлышка разбитой бутылки в прошлую зиму. Тим помнил происхождение каждого: этот тонкий на скуле — от пощёчины за разбитую тарелку, тот зубчатый на лбу — от удара об угол стены, когда отец в ярости схватил его за волосы и рванул на себя. Каждый шрам горел и пульсировал под слоем грима, напоминая, что маскарад кончится через пару часов, и правда снова вырвется наружу. Город вокруг бурлил и выл: стайки детей в костюмах носились по лужайкам, врезались в друг друга, их пронзительный, визгливый смех эхом бился о кирпичные стены домов. Родители в дверных проёмах, улыбаясь, протягивали миски с конфетами. Тыквенные фонари мигали неровным оранжевым светом, отбрасывая на асфальт прыгающие тени. Для всех это была ночь, когда можно было притвориться кем угодно: монстром, призраком, супергероем. Для Тима это была единственная ночь в году, когда ему разрешалось притвориться человеком. Обычным парнем без прошлого, без ноющей боли в рёбрах от старых переломов, без привычного, каменного напряжения в плечах и спине, как будто он всегда ждёт удара сзади. — Тимми, смотри! Смотри же! — Майки, маленькая мумия, путающаяся в своих же бинтах, тыкал липким пальцем в гигантского надувного паука на крыльце соседнего дома. Паук качался на осеннем ветру, его пластиковые ноги скрипели и постукивали по обшивке, а глаза, как два угля, светились красным от лампочки внутри. Майки подпрыгивал на месте, его бинты на руках и ногах окончательно развязывались, болтались, цепляясь за сухие ветки кустов. — Правда, как настоящий? Он сейчас спрыгнет и нас сожрёт! Сожрёт целиком! Тим заставил себя повернуть голову, мышцы шеи скрипели от напряжения. Он поднял уголки губ, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой, похожей на оскал. Голос прозвучал хрипло, снизу, как будто горло было пережато тугой удавкой. — Почти, Майк. Почти как настоящий. Но он не спрыгнет. Он просто висит там, дует ветер, вот и всё. Он поправил капюшон своего потрёпанного костюма зомби, чувствуя, как грубая, дешёвая ткань прилипает к влажной, липкой от напряжения коже под ним. Пот стекал по позвоночнику тонкими струйками, пропитывая тонкую хлопковую рубашку, и Тим смахнул рукой по лбу, стараясь не размазать густой грим. Его взгляд, острый и быстрый, скользнул по тёмным, как провалы, окнам их дома, скрытого в глубине улицы. Окна стояли чёрными, слепыми пятнами, шторы не шевелились, ни одного луча света, ни одной мелькающей тени. Тихие. Пока что тихие. Но Тим знал: тишина в их доме — самая обманчивая вещь на свете. Отец мог быть внутри, сидеть в кресле с бутылкой, уставившись в пустую стену, или лежать на провалившемся диване, храпя от усталости после смены. Или, что было хуже, — бодрствовать, ждать их возвращения в темноте, чтобы сорвать накопленную за день злость на чём-то мелком, на опоздании на пять минут, на громком дыхании. Майки потянул его за рукав, липкие от леденца бинты на его пальцах цеплялись за искусственные дыры и порезы на ткани костюма Тима. — А мы потом «Кошмар перед Рождеством» посмотрим? Ты же обещал! В прошлый раз не получилось! Джек Скеллингтон такой крутой, он всех пугает, но он добрый внутри, да? Майки задрал голову, и из-под неаккуратной горы бинтов выглянуло доверчивое личико с сияющими, полными восторга глазами, его щёки раскраснелись от бега и ночного холода. Он размахивал потрёпанным пакетом с конфетами, внутри громко шуршало — леденцы, шоколад, всё, что они собрали за час хождения по соседям. Тим сглотнул комок в горле, горький, как желчь, и с новой силой сжал в кармане кулак, ногти впились в старые шрамы на ладони, оставляя свежие, красные полумесяцы. Если позволят. Если всё будет спокойно. Если отец уже спит или слишком пьян, чтобы что-то замечать. Его обещания всегда висели в воздухе, хрупкие, как стекло, готовые лопнуть от первого же резкого звука — хлопнувшей двери, грубого окрика, тяжёлых, неуверенных шагов по лестнице. — Посмотрим, мелкий, — ответил он, заставляя свои голосовые связки вибрировать ровно, но в конце фразы голос дрогнул, выдав его. — Только если ты не будешь шуметь и прыгать. Разберём конфеты тихо, как мышки, ладно? И спрячем, как всегда. Быстро и тихо. Они свернули в их переулок. Здесь было тише. Темнее. Глуше. Единственный фонарь на ржавом столбе давно погас, его стеклянный колпак был разбит камнями, осколки стекла хрустели под их ногами, как кости. Весёлая, приглушённая музыка и чужие, далёкие радостные крики остались позади, словно их отрезали толстой шторой — они были теперь ненастоящими, из другого мира. Шаги братьев отдавались в наступившей тишине неестественно громко: чёткий хруст гравия под подошвами кед Тима и шлёпанье, шуршание размотанных бинтов Майки по неровному асфальту. Даже Майки притих, инстинктивно прижимаясь к брату, его маленькая рука вцепилась в край грязной куртки Тима. Он больше не подпрыгивал, его глаза, широко открытые, забегали по тёмным провалам между домами, по шевелящимся от ветра кустам. Тим замедлил шаг, его сердце стучало где-то в горле, как отбойный молоток, гулко отдаваясь в ушах. Его взгляд, выхваченный жёсткой тренировкой годами — выученный на школьных драках и домашних стычках, — быстро, по частям, просканировал фасад их двухэтажного дома. Доски на крыльце покосились, краска облупилась крупными хлопьями, в углах висели грязные паутины. Окна первого этажа — гостиная, кухня — были тёмными, шторы висели неподвижно, как саваны. Но это ничего не значило. Абсолютно ничего. Отец мог сидеть там, в полной темноте, курить сигарету, выдыхая едкий дым в потолок, или молча рвать газету в мелкие клочья. Тим вспомнил прошлую неделю: отец вернулся с смены, уставший, злой, и просто потому что Майки уронил стакан с водой, схватил Тима за воротник и швырнул его на стену. «Ты за него отвечаешь, щенок,» — прошипел он тогда, его лицо было в сантиметре от Тима, и тяжёлый кулак врезался в рёбра. — Ну что, командир, — Тим заставил себя улыбнуться, обернувшись к брату. Мышцы лица дёргались, улыбка вышла фальшивой, грим растянулся. Но Майки, казалось, не заметил — он был слишком мал, чтобы различать такие маски. Голос Тима прозвучал с усилием, как будто слова были тяжёлыми камнями. — Урожай какой? Хватит до Нового года? Покажи, что набрали. Мальчишка оживился, захлопал в ладоши, его бинты развевались, как ленточки, шурша по холодному воздуху. Он сунул пакет под нос Тиму, внутри блестели и переливались фольгированные обёртки, яркие цвета мелькали в густом полумраке. — Ого! Там шоколадные батончики, целых пять! И леденцы-глазки, они такие липкие, смотри! — Майки вытащил один, с шумом разорвал обёртку зубами и сунул в рот, громко чавкая. — И миссис Хиггинс дала целую большую шоколадку! С орехами, Тимми! Она сказала, мы такие милые мумии! Тим кивнул, чувствуя, как по его спине пробежал холодок, мурашки поползли под грубую ткань костюма. Целая большая шоколадка. Её придётся спрятать в первую очередь — отец обожал сладкое, и если увидит, то отберёт всё, не оставив ни крошки, а потом ещё долго будет ворчать, обвиняя их в жадности и обжорстве. «Вы, паразиты, только и знаете, что жрать мои деньги,» — скажет он, и его рука потянется к пряжке на ремне. — Отлично, Майк. Молодец, что не шумел у Хиггинсов. Помнишь план? — Тим присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с братом, и заглянул в его глаза, пытаясь передать спокойствие, которого сам не чувствовал ни в одной клетке своего тела. — Помню! — Майки сделал серьёзное, почти суровое лицо, неумело копируя выражение старшего брата: надул щёки, нахмурил брови. — Тишина и никаких конфет на виду. Мы просто гуляли, собирали листья или что-то такое. А конфеты — в тайник. Быстро. Их тайник — рыхлая, плохо прилегающая плитка под деревянной лестницей, ведущей в сырой, тёмный подвал, — был их маленькой крепостью, их сейфом. Они выковыривали цемент под ней несколько ночей, Тим ковырял старым кухонным ножом в щели, пока отец храпел наверху, Майки стоял на шухере, поднося ему отвертку. Туда они прятали не только конфеты, но и лучшие рисунки Майки, сломанные машинки, пачку сигарет, которую Тим нашёл на улице и держал на случай, если отец попросит закурить — чтобы отвлечь, чтобы смягчить. Их ковчегом, в котором они пытались спасти от ежедневного потопа обломки нормального, сладкого детства: смутные воспоминания о маме, которая ушла три года назад, её единственное фото, спрятанное под матрасом Тима. Тим взял брата за руку, чувствуя, как та хрупкая, воздушная радость, что наполняла их последний час — громкий смех у соседей, весёлый шорох пакетов, — начала таять, уступая место знакомому, тлеющему страху, который всегда жил где-то внутри. Маленькие пальцы Майки, замотанные в грязные бинты, были холодными и слегка дрожали. Тим крепче сжал их, переплетая свои, более длинные и узловатые пальцы с его, как будто мог передать через эту связку всю свою силу, всё своё мужество. — Ничего, — тихо прошептал он, больше самому себе, уставившись на тёмный прямоугольник входной двери. — Всё нормально. Мы справимся. Как всегда. Они подошли ближе. Тим достал ключ из кармана брюк, его пальцы, влажные от пота, скользили по холодному металлу, делая его неуклюжим. Ключ с трудом вошёл в замочную скважину и повернулся с приглушённым, но оглушительно громким в тишине щелчком. Звук отозвался в голове Тима эхом. Дверь со скрипом отворилась внутрь, ржавые петли завыли, выпуская на них затхлое, спёртое, густое дыхание дома. Запах старого пыльного ковра, плесени и чего-то едкого, химического — знакомого до тошноты, до спазм в желудке. Это был запах виски, смешанный с потом и въевшимся в обои сигаретным дымом. Тим втянул носом воздух, задержал дыхание, пытаясь уловить знакомые опасные ноты — перегар, запах свежего алкоголя. Пока тихо. Пока, кажется, пусто. Но его сердце колотилось где-то за глоткой, бешено, как загнанный зверь. — Пошли, — он толкнул Майки в сторону их общей комнаты, рука на плече брата была твёрдой и направляющей, чтобы тот не споткнулся о загнутый угол ковра в темноте. — Раздевайся тихо. Снимай бинты, клади в коробку в шкафу. Я проверю, всё ли в порядке. И пакет — сразу ко мне. Быстро. Мальчишка кивнул, его глаза в полумраке прихожей казались огромными, почти чёрными. Он встал на цыпочки и, стараясь не шуметь, зашлёпал по коридору. Его шаги были лёгкими, босые ноги шлёпали по потрёпанному, липкому линолеуму, бинты волочились за ним, оставляя на полу следы из пыли и уличной грязи. Тим закрыл дверь, повернул ключ два раза — щелчок, ещё один щелчок, — и замер, прислушиваясь. Тишина. Только монотонное, надоедливое тиканье часов в гостиной, старых, с разбитым стеклом, по которому паутиной расходились трещины. Его руки дрожали. Он прислонился лбом к холодной, шершавой деревянной панели двери, чувствуя, как дерево впивается в кожу, как грим на лице начинает дубить, стягивать, словно жидкий цемент, напоминая, что маска скоро спадёт. Струя холодной воды из-под крана в ванной смоет краску, и под ней останется только он. Настоящий. Тим с шрамами. Сын Стивена. Щит для Майки. Он должен был защитить брата — от всего: от пьяных криков отца по ночам, от случайных ударов, которые предназначались Майки, но по старой привычке падали на него. В прошлом месяце отец замахнулся на Майка за то, что тот не убрал свои игрушки с пола, и Тим встал между ними, принял удар на себя. Рёбра тогда болели почти неделю, он не мог нормально вздохнуть, но Майки даже не проснулся от шума, так крепко спал. Тим оттолкнулся от двери, сделал несколько шагов в гостиную, двигаясь на цыпочках, его глаза быстро скользили по знакомым очертаниям мебели. Диван был пуст, на столе стояла бутылка виски — наполовину полная, пепельница рядом была переполнена окурками. Отец мог быть наверху, в своей спальне, или в подвале, где он иногда запирался с инструментами и пропадал там часами. Тим заглянул в кухню: плита была холодная, раковина завалена грязной посудой, в воздухе висел тяжёлый запах прогорклого масла и испорченной еды. Никого. Он выдохнул, но каменное напряжение не ушло — оно сидело глубоко в мышцах, в каждом суставе, заставляя его двигаться скованно, как робота. — Тимми? — раздался испуганный шёпот из комнаты. Майки выглянул в коридор, уже без бинтов, в своей старой, но чистой пижаме, пакет с конфетами прижат к груди обеими руками. — Можно одну конфетку? Прям сейчас? Пожалуйста? Я тихо съем, ты даже не услышишь. Тим подошёл, опустился на колени, обнял брата одной рукой, чувствуя, как то маленькое тельце беззвучно дрожит, как у птенца. — Нет, не сейчас. Ни в коем случае. Спрячем всё, а потом, когда ляжем и выключим свет, я дам тебе один батончик. Обещаю. Идём, в постель. Я почитаю тебе про космос перед сном. Они вошли в комнату Майки — тесную и ничем не примечательную, где было лишь самое необходимое: шкаф, стол, стул и кровать, застеленная старыми, выцветшими одеялами. Майки забрался под простыню, Тим быстро засунул пакет глубоко под матрас, проверил, хорошо ли защёлкнут маленький замок на двери. Праздник кончился. Окончательно и бесповоротно. Осталась только гробовая, давящая тишина, в которой слышалось эхо их собственных испуганных сердец — стук, стук, стук, неровный и быстрый. И тень, которая ждала их за следующим поворотом, даже если сейчас её не было видно. Она всегда была здесь. Она была в самых стенах этого дома: в глубоких трещинах на потолке, в скрипах половиц под ногами, в воспоминаниях о прошлых ночах, когда отец орал, швырял в стены тарелки, а они вдвоём прятались в самом дальнем углу под кроватью, зажимая уши ладонями и стараясь не дышать. Тим лёг рядом с Майки, обнял его за плечи, слушая, как дыхание брата постепенно становится ровным и глубоким. Но сам он не спал — его тело было напряжено, как струна. Он ждал. Ждал знакомого скрипа половицы наверху, тяжёлых шагов по лестнице, хлопка двери. Боль и отчаяние сжимали его грудь стальными тисками, и Тим знал: завтра всё начнётся сначала. Но сегодня он хотя бы дал Майки один час настоящей, ничем не омрачённой радости. Пока этого хватало. Ещё хватало.