Vampire's Pet

Герта, ушедшая на «несколько часиков», пропадает уже три дня, и Серебряный Волк не знает, можно ли этому радоваться. И присутствие, и отсутствие вампирши напрягает. Когда ее нет в непосредственной близости Волк находится в почти осязаемом напряжении, думая лишь о ее возможном появлении. Когда же Герта рядом… Тут и объяснять не стоит. Немного, прям совсем самую малость, от хмурых мыслей смогла отвлечь Светлячок. Ровно до того момента, пока не вспомнила о чудо-женщине, что изобрела чудо-лекарство. Какого же было ее разочарование, стоило ей узнать всю подноготную Герты: отлавливала оборотней для тестирования лекарства, заколдовала Серебряного Волка и обязала ее обеспечивать себя кровью (конечно, оборотень сама это предложила, но не сделай она этого — вампирша заставила бы ее силой). Столько ругани из уст невинной с виду подруги Волк никогда не слышала. Брошенное невпопад «как хорошо, что у меня на эту хрень аллергия» поселило в душе странное чувство, ведь ранее Светлячок по этому поводу только и делала, что грустила. Неужели разоблачение Герты оказало настолько сильное влияние? Серебряный Волк не ожидала такой реакции, но была весьма довольна теперь уже не в одиночку крыть вампиршу последними словами. Как никогда остро встала тема ее возвращения. Светлячок, не желавшая оставлять подругу наедине с Гертой, вознамерилась переехать к ней на неопределенный срок, но ее быстро осадили. Теперь, после заключения договора, Волк чувствовала себя в относительной безопасности, пусть и находилась в напряжении. И несмотря на то, что главным условием договора была полная неприкосновенность жителей деревни, к которым относилась Светлячок, Серебряный Волк не была уверена, что Герта совсем ничего не сделает. Еле уговорив подругу бросить свои попытки «незаметно» следовать по пятам, Волк занялась необычным для себя делом. Чтением. Герта не врала, когда говорила, что одна из книг на полке была дневником одного из предков оборотня. Прежде чем действительно начать читать, девушка проверила их все, как оказалось, в каждой из них велись записи от руки. Где-то почерк был совсем неразборчивым, где-то из-за потёртости и желтизны бумаги невозможно было разглядеть текст, а где-то он вовсе был на незнакомом языке. Даже не глядя на то, что дневники, вероятно, хранят интересную информацию, сама Серебряный Волк ни за что не взялась бы за их чтение, но возможность того, что Герта знает что-то, чем в перспективе может манипулировать, мало радовала. Например, в той книге, что прочитала сама Герта, история была уж совсем сказачной. И меч, подвешенный над камином — вещь, о которой писали в дневнике — не добавлял истории убедительности. «Сегодня был… ну, не обычный день, скажем так. Мы опять вляпались, хотя правильнее сказать — этот щенок, Лиам, вляпался и нас за собой потянул. Только недавно прибился к нам, а уже дерзит, спорит. В этот раз решил, что мы просто обязаны помочь каким-то бродячим ведьмам. И ведь по-своему прав, зараза, у него это от отца, кажется — чутье на выживание. Ведьмы эти, тоже, видать, скитальцы, как и мы, но провизии у них оказалось с гулькин нос. Пришлось делиться, хоть и нехотя. А в ответ? Они нам, представляете, карту сокровищ вручили! Смех да и только. Я, честно, тогда чуть не расхохотался. И вот тут-то стало совсем не до смеха. Этот мелкий пройдоха, Лиам, — у меня из-под носа умыкнул эту самую карту! Надеялся втихаря сбежать и найти сокровища в одиночку. Дурак. Мы, конечно, почти сразу заметили пропажу — и его, и карты. Нагнали быстро, куда ему деться от нас. Но знаете, он такой упертый! Умудрился нас убедить… ну, вернее, просто достал так, что мы сдались и пошли искать эти чертовы сокровища вместе с ним. И что вы думаете? Нашли! На краю пустоши, конечно же, оказалась какая-то древняя пещера. Признаюсь, мне было жутко туда спускаться. Темнотища, сырость, того и гляди, обвалится что-нибудь. Но этот малец! Лиам просто рвался вперёд, как угорелый. Приходилось его буквально за уши оттаскивать от каждого нового хода, а то заплутал бы там, ищи-свищи потом. А в глубине… Там был меч. Простой, ржавый, весь в сколах, с почти чёрной от грязи и времени тканью на рукояти, которая когда-то, наверное, была белой. Но вы же знаете нашу слабость к оружию! Мы с Лиамом — да, я тоже — бросились к нему, как голодные волки. Конечно, я был быстрее. Схватил его за рукоять. А Лиам, ну что с него взять — он не успел среагировать и вцепился прямо в лезвие! Меч оказался острым, да таким, что мало не покажется. Лиам вскрикнул, отдёрнул руку, а по ладони уже тоненькой струйкой потекла кровь. Моя первая мысль была — бросить к черту этот меч и помочь мальчишке. Но я не смог. Будто зачарованный, просто пялился на то, что держал в руках. Он начал светиться! Сначала еле-еле, потом всё ярче и ярче, пока не стало почти невыносимо смотреть. Слепило глаза, я прищурился. И так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Когда я снова смог открыть глаза и взглянуть на него… Вы не поверите! Меч преобразился. Ржавчина исчезла без следа, металл засиял таким глянцем, что можно было увидеть своё отражение. А ткань на рукояти — она стала белоснежной, как только что сотканная. Настоящее, чёртово чудо!» В голове Серебряного Волка после прочтения крутилось «я не верю», уж слишком складной получалась история. Предки и ведьм в пустоши встретили, и провизия им понадобилась, а у оборотней ее было в достатке, и, конечно, чудесным образом у них нашлась карта сокровищ, которую они передали не раздумывая. Интересно, поверила ли Герта? Должно быть, нет, ведь ее «Прямо-таки история про короля Артура» было так сдобрено иронией, что становилось дурно. Отвлекаясь от этих мыслей, Серебряный Волк начала читать дальше (надежды на что-то дельное мало, но вдруг? вдруг...). «Сегодняшний день… он просто не укладывается ни в какие рамки. Я до сих пор не могу поверить, что это произошло. Глядя на этот сияющий меч, я понял. Ох, понял, что случилось, и почему он преобразился. Это кровь Лиама. Его юная, живая кровь пробудила его! Теперь всё стало ясно, как летний день. Дабы этот меч пробудить, нужно было окропить его кровью. Конечно! Поэтому те ведьмы, что бродили здесь до нас, так легко и расстались с картой. Они наверняка тоже были в этой пещере, ходили мимо него, может, даже касались. Но они не смогли понять его тайну, не разгадали, что это не просто ржавый кусок железа, а нечто большее. Они приняли его за обычную, старую железяку и посчитали, что такой «награды» нам будет достаточно за нашу провизию. А он… он просто ждал. Ждал того, кто судьбой своей должен был его найти и пролить кровь. И этим «избранным» оказался Лиам. Он до сих пор держит свою порезанную ладонь. Кровь уже не льётся, но рана глубокая. И самое удивительное — она не затягивается! Вы же знаете, как быстро у нас, оборотней, всё зарастает, такие порезы исчезают почти на глазах. Но ладонь Лиама… она остаётся открытой, как самая обычная человеческая рана. Будто магия меча или его собственная новая связь с ним сдерживает привычное исцеление. Это не страшно, это… это просто поразительно! Кажется, рана теперь — это нечто вроде метки, напоминания об их судьбоносной встрече. Мы, конечно, попытались взять меч по очереди. Я попробовал — и он, прямо у меня в руках, начал тускнеть, ржаветь! Словно старый, никому не нужный лом. Каждая царапинка и скол проявлялись вновь. Но стоило Лиаму взять его — даже его, сочащейся кровью, ладонью — как меч снова преобразился! Стал сияющим, белоснежным, от него будто исходило тепло. Вот так мы и поняли: этот меч принадлежит Лиаму. Он выбрал его. Что теперь делать? Куда идти с таким сокровищем? Мы нашли не просто ржавый клинок, а Меч, который выбрал своего Владельца. Это похоже на сказки, что рассказывали нам у костра в детстве. И теперь Лиам — наш мелкий, но отважный щенок — стал героем одной из таких историй. Он так горд! И, признаться честно, я тоже чувствую что-то вроде гордости. Это начало чего-то… великого.» Чего-то великого, да? Серебряный Волк ни разу не слышала ничего про этот меч, да и оставался бы он, будучи артефактом, висеть в ее доме? Вероятнее всего старейшина изъял бы его, после чего стал бы хранить в собственной усадьбе, непременно хвастаясь перед гостями. Даже несмотря на недоверие, Волк малость заинтригованна. Что, если история правдива? Может ли быть так, что меч, отталкивающий своим внешним видом, является необычным артефактом? Откладывая дневник в сторону, Серебряный Волк встаёт с кресла и подходит к камину, глазами разглядывая меч. Он совсем неухоженный, такой, как описывался предком до преображения: ржавый, со сколами на лезвие, с потемневшей от времени и грязи тканью на рукояти. Достав его из подставки, она вертит его в руках, тщательно разглядывая на признаки чего-то необычного. Ничего не найдя, раздумывая всего несколько секунд, Волк прислоняет ладонь к лезвию и сразу же отдергивает ее, не ожидая, что и правда порежется. Порез не затягивается в то же мгновение, а меч начинает мелко сверкать, привлекая взгляд оборотня. Неожиданно резко свечение заполняет всю комнату, отчего приходится жмуриться, пока сознание поглощает чувство дежавю. Все прекращается быстро. Серебряный Волк открывает глаза только тогда, когда в руке чувствуется лёгкость, словно меч стал весить значительно меньше. Да и внешне он преобразился, точно как в истории, написанной предком, и начинал вызывать восхищение. Ладонь на рукояти лежит идеально, лезвие сверкает под искусственным светом, и его аура, незримая, но осязаемая, исходит теплом. — Ты правда поверила в эту сказку? Всю очаровательность момента прервала словно из ниоткуда возникшая Герта. От неожиданности Волк подскакивает на месте и позорно вскрикивает, выранивая из рук меч. Утратив контакт с ее кожей он принимает прежний облик. — Откуда ты взялась? — Вошла в дверь. Переведя дух, Серебряный Волк рассматривает Герту, с удивлением отмечая ее плохо скрытый интерес. И сверкающие аметистовые глаза. С замедлением понимает, что второе - реакция на сочащуюся из пореза кровь, и, не думая, прячет руку за спину, после чего стоически игнорирует в насмешке вздернутые брови вампирши. — Зачем? — Чтобы выпить всю твою кровь, конечно же, — закатывая глаза, она подходит ближе и наклоняется, дабы поднять меч. В ее руках он лишь немного сверкнул, оставшись в том же виде. — Думаешь, что особенная? — комментирует тщетную попытку преображения меча Волк. — Я знаю это, — звучит уж слишком самодовольно, — К сожалению, заклятие, связывающее нас, недостаточно сильное. Слова Герты Серебряный Волк оставляет без комментариев. Все равно добиться от нее толковых ответов не получится. — Почему тебя так долго не было? — Ты соскучилась? — Ещё чего, — она фыркает, — Столько же времени тебя с удовольствием бы не видела. — Отрицай сколько угодно, но я то знаю правду. — Ты в своем уме? Крыша из-за старости уже поехала? — Думай как хочешь, — меч возвращается на свое первоначальное место — в подставку над камином, — Перестань лить кровь понапрасну, — Герта меняет тему слишком резко, слишком явно, ее взгляд скользит по окровавленной ладони Волка. И, с вполне прозрачным, почти надменным намеком, она плавно разворачивается и неслышными шагами направляется вглубь дома, на кухню. Оборотень, ощущая боль от пореза и общую безысходность, не видя других вариантов, следует за ней, придерживая кровоточащую ладонь. От знакомого, гнетущего ощущения дежавю, у нее даже зубы сводит. Все было ровно также, как и в прошлый раз: Герта, словно по заранее заученному ритуалу, достает с полки ту же самую белоснежную кружку и протягивает ее Волку. Насмотревшись фильмов, Серебряный Волк ожидала, что и реальные вампиры будут, как положено, кусать в шею. Прокусывать сонную артерию и с животной жадностью пить из нее кровь. Герта же, напротив, с ледяным аристократизмом пригубливала содержимое из кружки, совсем как отборный чай (вероятно, в их первую встречу, когда та бросилась к шее оборотня, жажда была столь велика, что сорвала все маски благопристойности). — Кстати, — Волк неосознанно потирает запястье, — Спросить хотела… Почему ты не можешь пить кровь у кого-нибудь другого? Она едва успевает договорить, как Герта мгновенно, едва заметно, морщится. Губы сжимаются, глаза на долю секунды темнеют. Тема, судя по всему, была неприятна. Герта медленно ставит кружку на столешницу, ее взгляд прикован к Волку. И с таким невозмутимым, почти невинным выражением лица произносит: — Боюсь, что ты начнёшь ревновать. — Че? — выдыхает Волк, ошарашенная таким поворотом. — Ну, — Герта чуть пожимает плечами, — Или будешь крайне недовольна… Что, в общем-то, почти то же самое. — Я недовольна из-за того, что ты пиздишь как дышишь, — Волк выпаливает это на одном дыхании, — А дышишь ты… Ой. — «Ой», — с ехидной, почти торжествующей усмешкой повторяет Герта. — Я имела в виду, — оборотень лихорадочно пытается исправить положение, — Как не дышишь… Типа… — Щенок, — прозвище слетает с губ Герты, и Волк с удивлением отмечает, как почти ласково оно звучит. Она бы даже поверила в это, не будь оно оскорбительным. — Заткнись. Оборотень, повинуясь магии, замолкает. В ее представлении Герта ведёт себя как ребенок: избегает ответов, нехотя отвечает на самые незначительные. Это, а не вечные подразнивания и попытки вывести на эмоции, в ней раздражает больше всего. — Твои попытки дерзить, когда ты под моим контролем, вызывают лишь жалость. Ее контроль Серебряный Волк хотела послать к черту. Это, на самом деле, унизительно. Незнакомка, возникшая из ниоткуда, взаправду может управлять ее жизнью. Если Герта прикажет перерезать себе шею, магия заставит это сделать? Волк выхватывает телефон из кармана, заходит в заметки и быстро печатает текст. «поэтому меня заткнула? это ты жалкая» На подобный выпад Герта и бровью не повела. В полной тишине она преспокойно продолжила попивать кровь. Волк бесится, и, не находя себе места и смысла оставаться рядом с вампиршей, возвращается в спальню, вновь беря в руки меч. Он ожидаемо меняется, откидывает на стены блики. С ним в руках она проходит на кухню, и, дождавшись внимания Герты, тыкает себе в шею пальцем. Женщина на жест сгибает губы в усмешке, но, вероятно, по ее мысленному приказу, фантомная хватка на горле пропадает. — Я ухожу. — И куда же? — Не твое дело, комар недоделанный. Закатывая глаза, Герта отставляет кружку в сторону и поднимается со стула. Серебряный Волк тут же напрягается, но не сдвигается с месте, вместо этого усиливает хватку на рукояти. — Не важен сам факт того, куда ты идёшь, важно то, куда ты идёшь с этим мечом, да ещё и ночью, — Герта выпрямляет палец и изящно указывает им на оружие, не отрывая глаз от лица Волка, — Поэтому, будь добра, расскажи по-хорошему. — Ага, щас. И, прежде чем вампирша успела произнести подкрепленный магией приказ, Серебряный Волк бросилась к входной двери, выбегая на улицу. Герта, как ни странно, за ней не последовала. С многообещающим «ты охренеешь» Волк врывается к Светлячку, которая также имела свой собственный дом и проживала в нем в одиночестве. Она, сидящая на кухне за столом, поперхнулась от неожиданности чаем, начав судорожно кашлять. С кривой гримасой сочувствия и — совсем капельку — вины на лице, Серебряный Волк похлопывает подругу по спине. Сложно понять подбадривающий это жест или все же попытка помочь. — Произошло такое… И, подняв меч на уровень глаз Светлячка, Волк начала свой рассказ. Поведала о предках, дневнике и мече, продемонстрировала его преображение, не забыла упомянуть вернувшуюся Герту, от которой сбежала, и на весь этот спич получила скромное: — Вау… Круто. От такого ответа Серебряного Волка даже передёрнуло. Серьезно, «круто»? Не этого она ожидала от своего лучшей подруги (не стоит упоминать то, что она, по совместительству, была и единственной). — На ходу спишь что ли? — Нет, извини, просто скоро полнолуние и… — А-а-а, — понимающе тянет Волк. Все, в самом деле, встаёт на свои места. Чудесный меч сдвигается на задний план, пока на первый встаёт состояние подруги. Конечно, Серебряного Волка уже очень давно не беспокоили полнолуния, ведь лекарство предотвращало не только обращения, но и все побочки, в которые, разумеется, входило плохое самочувствие. Сколько бы Светлячок не открещивались от лекарства, «радуясь» своей аллергии, Волк уверена, не будь ее — подруга была бы одной из первых в очереди за ним. В раннем детстве, лет до шести, когда обычно и происходит первое обращение, прием лекарств строго запрещается. Это, по мнению Серебряного Волка, полный бред, подкрепленный предрассудками стариков о важности первого раза, о его значимости в жизни любого оборотня. Тогда, в пять с половиной, она проходила через него в одиночестве, жалась в угол своей спальни, сворачиваясь в комочек, пока безумно ломило кости. Потом, пойдя в шесть лет в школу, среди одноклассников она встретила девочку-аутсайдера, что все ещё не обратилась. С ней это случилось только в семь, во время летних каникул, и по глупому стечению обстоятельств Волк оказалась рядом. Помня о своем ужасном состоянии она оставалась вместе с ней. Не прикасалась, — это, на самом деле, было бы ужасно, ведь в момент обращения кожа от прикосновений горит адским племенем — не говорила, лишь молчаливо оказывая поддержку. Превращение Светлячка, кажется, было гораздо сложнее. Ещё несколько ночей после этого во снах Серебряного Волка преследовали ее стоны боли и мольбы о помощи, а отчаянное и надрывное «Больно… Не могу больше…» ещё надолго засело в памяти. Именно после этого момента они начали общаться. Сначала только в классе, спустя неделю даже сели за одну парту, а потом, когда подходило время к следующему полнолунию, стало известно об аллергии Светлячка. Тогда, излишне храбрясь, Серебряный Волк вознамерилась отказаться от лекарства, и, как и недавно обретённая подруга, проходить через все обращения, но по итогу сдалась под ее же напором и словами «Не обрекай себя на это». Сейчас, в более сознательном возрасте, отношение к обращениям было немного иным. Светлччок уже не испытывала настолько сильную боль (по правде говоря, они обе понимали, что это только из-за привычки, а не реального уменьшения болезненности). Серебряный Волк уже не находилась рядом каждое полнолуние. Они, наверное, выросли, раз куда проще для них стало проживать свою боль в одиночестве. Или, правильнее сказать, отстранились друг от друга? Волк чувствовала себя странно некомфортно из-за того, что забыла о таком важном периоде жизни подруги. Модно ли после такого называться друзьями? — Извини. — Не стоит, — Светлячок тепло улыбнулась, чуть морщась из-за явной головной боли; у нее, вероятно, начала подниматься температура, — Я и не представляла, что это меч может оказаться настолько необычным. Радуясь, что удалось избежать неприятной темы, Волк ухмыльнулась и гордо вскинула голову. Ее поза так и кричала «Да, мои предки, а значит и я, — крутые». Светлячок на ребячество хихикает, весело щуря глаза; на мгновение — всего на одно — боль и усталость отходят на задний план, уступая свое место счастью. — Тебе нужно выпить жаропонижающее и лечь спать. — Ты же знаешь, оно не помо… — Хоть немного оно температуру собьет, — не терпящим возражения тоном перебивает Серебряный Волк, поднимаясь со стула и находя в одном из кухонных шкафов необходимые таблетки, — Тебе нужно поспать. Прекрасно зная о упертости и настойчивости Волка, Светлячок принимает из протянутой руки лекарства, из другой перехватывая кружку с водой. Быстро глотает таблетку, запивая ее, и прикрывает глаза. — Все будет хорошо. Серебряный Волк хочет верит в свои слова, а Светлячок в подобное давно веру утратила. *** Дома у подруги Волк пробыла ещё несколько часов, дождалась, пока жар спадет и та провалится в сон, прежде чем уйти. Конечно лучше бы было остаться до самого утра, застать пробуждение Светлячка, поинтересоваться о самочувствии («Все хорошо», — ответила бы она, но Серебряный Волк, не будучи слепой, заметила бы — все хреново). Уйти — самая правильна стратегия, чтобы избежать смущения. В собственном доме ее встретила гробовая тишина, которая, однако, крайне редко прерывалась шорохом перелистываемых страниц. Герта, кажется, снова увлеклась чтением. — Долго ещё будешь стоять в коридоре? Дернувшись от испуга, Серебряный Волк фыркнула, и, возвращая себе самообладание, прошла в комнату. — Хотела тебя не видеть как можно дольше. — Как мило. — Для тебя и обезглавленный труп будет выглядеть мило. Со стороны Герты слышится смешок, после которого она с громким звуком закрывает дневник. — Снова пытаешься мне дерзить? — на ее лице расползается гадкая усмешка, — Выглядит забавно. В ответ Серебряный Волк вытягивает в ее сторону руку и показывает средний палец, на что Герта хмурится. Должно быть, не поняла значение жеста. Она ведь старуха. Улыбаясь собственным мыслям, оборотень подхватывает из шкафа сменную одежду и идёт переодеваться в ванную. Меняет топ на длинную серую футболку, а джинсы на короткие спальные шорты. Открывая дверь, собираясь выйти из комнаты, она уж никак не ожидала застать вампиршу прямо перед ней. Ощутимо вздрогнув, она отшатнулась на шаг. — У меня есть для тебе поручение. — Че? — Я не буду повторять дважды, — Герта вздохнула почти устало, Серебряный Волк могла бы поверить, не будь в ее глазах веселящихся чертей. Зная, что отказ, в общем то, не имеет смысла, Волк перешла к главному: — Что за поручение? — Завтра узнаешь. И, развернувшись на каблуках, вернулась в спальню, оставив Серебряного Волка один на один с множеством мыслей. Когда же оборотень готовилась ко сну — на самом деле она и глаза сомкнуть не сможет в присутствии вампирши — Герта в очередной раз прервала тишину. — Точно, хотела спросить… — выдержав интригующую паузу, спустя несколько секунд она продолжила: — Где же твои милые ушки и хвостик? — Не твое дело, — Волк ни капельки, вот прям совсем, не покраснела. — Неужели щеночек линяет? — издевательски тянет Герта, точно зная, что подобное запросто выведет из себя, — Не стоит смущаться, линька свойственна собакам. — Я не собака! Правоту Герты Серебряный Волк ни за что не признает. Пусть она, в самом деле, права. Пусть, скорее всего, заметила где-то в доме не убранную шерсть, обратила внимание на отсутствие привычных волчьих атрибутов и легко сложила два плюс два (чертово лекарство, каким бы хорошим оно не было, не устроняло дурацкую линьку, начинающуюся за неделю до полнолуния; к счастью, возможность спрятать уши и хвост отлично избавляли от этот проблемы). Не признает ни. за. что.