Волк и балерина

Камилла смотрела на свою дочь, которая, склонившись над Дженни, кормила ту овощным пюре, и не чувствовала ничего, кроме ненависти. С того самого дня, когда в родильном зале раздался её первый крик, абсолютно ничего не изменилось. Она так чётко помнила тот момент, как будто это было вчера: руки акушерки, протягивающие ей ребёнка, и последовавшее собственное требование убрать его от неё, крепко засели в памяти. Тогда врачи всё списали на послеродовый психоз, однако время шло, а ощущения оставались прежними. Роза Уайт отговорила дочь от моментально созревшего решения отказаться от родительства, взяв на себя ответственность за внучку на целых три года. Даже дала ей имя, происходящее от названия цветка, продолжив тем самым начатую её бабушкой семейную традицию. Камилла смотрела на своё отражение в зеркале крайне редко. Увеличившаяся до необъятных размеров грудь, обвисшая кожа на животе и уродливые вмятины на бёдрах из-за внушительной прослойки жира доводили её до истерики. Пострадавшая от гормонального дисбаланса щитовидка напрочь перечеркнула возможность быстрого возвращения, к хотя бы жалкому подобию прежнего состояния. Постоянная усталость, а также грузность и раздутость собственного тела не давали шанса продолжить карьеру даже в качестве тренера, не то что балерины. Как она могла заставить себя полюбить чудовище, которое сделало это с ней и уничтожило все её мечты и стремления одним своим появлением? Слишком сильно понадеявшись на мать, Камилла не ожидала, что вскоре ей придётся научиться притворяться. А зависимость от социальной помощи и тотальная неспособность уживаться с людьми не оставят ей путей к отступлению. Периодические нервные срывы, предрасположенность к конфликтам и очевидные проблемы с приспособляемостью послужили в дальнейшем абсолютному контролю со стороны соответствующих служб, пытавшихся выяснить, способна ли она вообще справляться с материнскими обязанностями. Вконец обозлившись, женщина наплевала на собственную клятву никогда больше не связываться с человеком, основательно испортившим ей жизнь, и решила рассказать ему правду, чтобы сбросить с себя часть ответственности. Избавиться от груза полностью не представлялось возможным, так как в этом случае она бы просто лишилась средств к существованию, а задержаться больше, чем на неделю, на очередной вакансии, никак не связанной с балетом, у неё не получалось. С ней занимался не один психолог, и каждый из них искренне пытался нащупать корень проблемы, чтобы научить работать в команде, однако в большинстве случаев она всё воспринимала в штыки. Сиюминутное восхищение со стороны окружающих, в те времена, когда мисс Уайт появлялась на сцене, безусловно, тешило самолюбие и служило подпиткой для и без того болезненной гордыни. Она мечтала снова окунуться в атмосферу, где худшие человеческие качества являлись двигателями прогресса, а не поводом для осуждения. К её величайшему удивлению, Кэмерон отреагировал на новость об отцовстве с воодушевлением и в дальнейшем любил их общего ребёнка за двоих. С одной стороны, ей это было определенно на руку, а с другой — бесило настолько, что в груди загоралось пламя. Такое желанное чувство, по которому она испытывала настоящую жажду, никто и никогда не обращал на неё. Даже родители. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что и в ней её было не много. Единственным человеком, сумевшим найти к Камилле подход и искусно создать видимость неравнодушия, оказался её будущий муж. Благодаря его умелым манипуляциям, она сумела получить новую профессию и продолжила эксплуатировать худшие черты своего характера без зазрения совести. Работа журналисткой в пресловутой жёлтой прессе пришлась ей по душе, и социальные службы, успокоившись, вскоре отстали. Об истинных мотивах Джеймса она узнала намного позже, когда обнаружила многочисленные записи с анализом её поведения и научную диссертацию с громким названием: «Нарциссическое расстройство личности». Официально такой диагноз не числился за Камиллой ни в одной из клиник. Будь по-другому, ей никто не позволил бы оформить опекунство над дочерью своей сестры и над попавшим полгода назад в аварию мужем. Она это сделала не потому, что любила хоть кого-то из них, а для того, чтобы улучшить финансовое положение, сократить количество выплат долгов по кредитам и заодно продемонстрировать окружающим собственное великодушие. Не разобравшись во всём как следует, она не подозревала, что на первых этапах полноценный пакет помощи ожидать не стоит, так как подобная опция, проходя все круги бюрократии, набирает обороты постепенно. Женщина не знала, кого ненавидит больше: Джеймса, изучавшего её, как лягушку на биологии, и послужившего причиной настолько неблагоприятного исхода для их семьи, или же дочь, с которой всё началось. О Кэмероне, оказавшемся настоящим уродцем и перевернувшим её мировосприятие с ног на голову, и вовсе говорить нечего. Камилла унижала Лили сознательно, в надежде на то, что рано или поздно раздавит её, словно надоедливую букашку. До недавнего времени это работало, но потом, вместо того чтобы безропотно принимать заслуженные оскорбления, она начала огрызаться. В процессе выяснения, в чём же, собственно говоря, дело, что выбранная ею тактика вдруг перестала приносить результаты, женщина, с каждым новым шагом, приближающим её к разгадке, всё больше злорадствовала. Даже она не могла придумать ничего изощрённей того, что случилось само по себе. Для уничтожения двух зайцев одновременно требовалась всего лишь одна связующая деталь, которая, к счастью, имелась у неё в наличии. Привычка мужа всё снимать и записывать грозилась обернуться против него самого и основательно очернить в глазах дочери. А момент, когда очередной импульсивный квилет превратится перед ней в волка и взорвёт к чертям все защитные блоки в её голове — просто вопрос времени. Однако миссис Мозер поспешила праздновать победу, потому что любой план, каким бы хорошим он ни был, из-за маленького вмешательства со стороны имеет свойство срываться. Раздавшийся звонок, свидетельствующий о приходе незваного гостя, заставил Камиллу перестать прожигать испуганно сжавшуюся Лили ожесточённым взглядом. Стремительным шагом выйдя из кухни, она быстро миновала коридор и, даже не подумав взглянуть в глазок двери, резко её распахнула. На пороге стоял мужчина, одетый в чёрное замшевое пальто, и, скользнув рукой в карман, вытащил удостоверение и ордер. — Полиция Форкса. Следователь Скотт Бишоп, — тут же сообщил он, вызвав на лице женщины искреннее недоумение. — Камилла Мозер, вы обвиняетесь в совершении насильственных действий против человека с ограниченными возможностями. Я прошу вас пройти со мной в участок для дачи показаний. — Что? — Негодующе и раздражённо переспросила Камилла, отбиваясь от полицейского, аккуратно попытавшегося подтолкнуть её к выходу. — Я никуда не пойду. Вы не можете этого сделать. — Ещё как могу, — безапелляционно заявил Скотт, вцепившись в плечо грубо оттолкнувшей его от себя женщины, руки которой в следующий момент оказались у неё за спиной, обездвиженные браслетами наручников. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете эти права? — Камилла ничего не ответив, оглянулась на звук приближающихся шагов позади. — Ну ты и дура! — Увидев трусливо выглядывающую из-за угла дочь, выплюнула Камилла и упрямо продолжила сопротивляться давлению следователя. — Если осмелишься ко мне наведаться, я расскажу тебе, что из себя представляет тот, кого ты так яростно защищаешь.