The Fault in My Code

      Не медля ни секунды, Уилл помчался в Балтиморскую государственную больницу для невменяемых преступников.       Дрожащими пальцами он пригладил челку, стараясь скрыть под ней отвратительный, чем-то напоминающий засохшую кровь, оттенок. Обычно, для работы, он приглаживал волосы назад, — Молли говорила, что это придает ему особенно серьезный, профессиональный вид, — но теперь, пока он не придумает что-то, пока не найдет выхода из этой кошмарной, ужасной ситуации, в которой-то и оказаться не должен был, придется вновь ходить с взъерошенными волосами. Он будто вернулся в свои времена в университете, честное слово.       Не удержавшись, он посмотрел в боковое зеркало машины. Один глаз был голубым, другой — бордовым.       — Блядь, — выругался он, выстукивая пальцами по рулю. Это не могло в самом деле происходить с ним. Все это было просто недоразумением.       Ебаным недоразумением.       Охранник — Уилл поблагодарил небеса, когда тот никак не прокомментировал его глаза, — впустил его обратно. Барни был начальником охраны, и, пожалуй, единственным, кого действительно волновало соблюдение всех правил Чилтона относительно посещений Лектера.       — Он сказал, что вы вернетесь, поэтому мы убрали перегородки, но оставили стул. Я мог бы установить их обратно, если хотите, — Барни вопросительно посмотрел на него.       — Да, пожалуйста. Я хотел бы сохранить расследование в максимальной секретности, — ответил Уилл. Он слегка расслабился, стоило им оказаться под тусклым светом коридора. В полутьме людям будет сложнее увидеть его глаза.       — Как скажете, доктор Грэм.       Он последовал за Барни к залу, который покинул всего несколько часов назад. Его ровный шаг, однако, сбился, стоило ему достигнуть камеры Лектера; воспоминания о крепкой хватке на запястье пылали в его разуме так ярко, будто все это случилось несколько секунд назад. Ожидая, пока Барни установит перегородки, он сцепил за спиной руки и, судорожно сглотнув, наконец посмотрел в камеру.       Лектер стоял спиной к ним, и лицом — к своим картинам. Его плечи были широки; мышцы туго играли под натянутой тканью тюремного комбинезона. Он не подал виду, что заметил Барни или Уилла, по-прежнему стоя неподвижно прямо, с руками по швам.       — Добро пожаловать обратно, доктор Грэм, — сказал он, когда Барни оставил их.       — Что за херню ты сделал со мной, — требовательно выплюнул Уилл, и Ганнибал наконец обернулся, вскинув брови на такой резкий выбор слов.       — Не совсем понимаю, в чем вы меня обвиняете.       Уилл почти налетел на решетку, быстро шагнув вперед и ткнув пальцем себе в глаз; тяжелый вздох сорвался с его губ со свистящим шипением.       — Что. Ты. Сделал. Со. Мной.       Лектер уставился на него, и Уилл злобно встретил его взгляд. Два бордовых глаза. Ему захотелось кричать, пусть и крохотный голосов здравого смысла на периферии сознания зашептал, что для образования связи нужно уснуть, и, хоть Уилл это успел сделать, когда пытался вытравить Лектера из своего разума и кожи, сам доктор наверняка провел это время, изучая папку файлов, которую Уилл ему оставил.       Он подошел плавно, с изяществом в каждом шаге — и при этом с совершенно бесстрастным, пустым лицом. Его взгляд скользнул по лицу Уилла, и лишь легкая дрожь выдала идущую внутри борьбу за сохранение самообладания. Уилл заметил это, разумеется, и отчего-то это только больше взбесило его.       — Было два голубых глаза, теперь остался один. Встретили кого-то особенного, доктор Грэм?       — Что ты сделал со мной, когда схватил меня за руку? Что ты…       — Вы психиатр со специализацией на отклонениях и особенностях поведения родственных душ, доктор Грэм. Уверен, вам известно о них почти все — от биохимии создания связи до фундаментальных законов их поведения. Вы понимаете лучше меня, что именно с вами произошло.       Уилл затряс головой, отказываясь позволить этим мыслям пробраться внутрь. Все это было нереальным.       Все это не могло быть реальным.       — Мы не… это не…       — По правде сказать, я поражен не меньше вашего. Если бы я мог, я заснул бы прямо сейчас, чтобы проверить, проявится ли эффект. У меня никогда не было родственной души, однако я читал об эмоциях, сопровождающих образование полной связи, — мне всегда было любопытно, каково это — испытать нечто подобное.       Было невозможно понять, лжет ли он. Говоря, Лектер слегка склонил голову набок, словно так было легче заглянуть в саму его душу, и Уилл ясно прочитал удовольствие, которое тот получал от его панического ужаса.       Уилл покачался на пятках и нервно запустил руку в волосы, приводя в полный беспорядок и так запутанные локоны.       —...Ты сделал это специально, — выдохнул он. — Ты хотел найти способ пробраться в мою голову.       — Я схватил тебя, чтобы заставить посмотреть на меня, это правда, — Лектер пожал плечами. — Ты все никак не поднимал на меня глаз, и я вдруг подумал — что случится, если он посмотрит на меня? Как добрый доктор отреагирует, заглянув мне в глаза?       — Ты нарочно инициировал зрительный контакт, чтобы сбить меня с ног, найти слабое место…       — Я лишь хотел узнать, насколько ты растеряешься, встретившись взглядами с другим человеком. Моя теория подтвердилась.       — Это не подтверждение теории, это… — его голос сломался; он бессильно опустил руки и глубоко вздохнул. — Это происходит не со мной, — пробормотал он сам себе.       — Твой худший кошмар, Уилл Грэм? — поинтересовался Лектер. — Психиатр со всем своим огромным багажом знаний о родственных душах больше всего на свете боится найти соулмейта? Не говоря уж о том, что родственная душа окажется с такими… вкусами, как у меня. А я ведь спрашивал, боишься ли ты этого из-за того, с каким человеком твой разум ощутит родство.       — Твои глаза могут не измениться, — прошептал Уилл, пытаясь убедить в этом самого себя. — Всегда бывают исключения, односторонние связи, — добавил он, и Лектер отступил от него, согласно кивая.       — Да, мои глаза могут остаться прежними, и ты можешь никогда не испытать, каково это — быть связанным с кем-то вроде меня, — он остановился возле стола, пальцами пробегая по закрытой папке. — Но, впрочем, ты уже знаешь, каково это — быть связанным с кем-то ужаснее. Возможно, поэтому ты так испуган. Ты точно знаешь, какие монстры обитают в твоем разуме, — на секунду он замолк. — Пожалуйста, присядь.       Уилл сел, и все те ничтожно малые власть или влияние, которые он до сих пор имел над Ганнибалом Лектором благодаря своему безразличию, тут же исчезли. Пока он кропотливо раскрывал, анализировал каждое из переполняющих его чувств, пытался разложить их по оттенкам, его постепенно начало охватывать странное, вязкое и мутное ощущение не то страха, не то стыда. Он потер виски, размышляя, что сказала бы Алана Блум, увидь она его сейчас. Наверняка что-то вроде «не дай ему запустить когти в твой разум».       — Он очень стеснительный мальчик, Уилл, — произнес Ганнибал. Его взгляд метнулся, зажегся чудным огоньком; он смотрел теперь прямо на Уилла, стараясь заглянуть ему в глаза. — В отличие от тебя, у него есть определенная проблема с глазами и тем, как его видят люди.       — Он хочет увидеть цвет своих глаз в их, — заставил себя Уилл сказать.       — Это не связано с родственными душами, — по крайней мере, не напрямую. Он не испытывает этого… непреодолимого влечения к другому человеку. Концепт родственных душ ему ненавистен.       — Да.       — Но вы уже знали это, не так ли, доктор Грэм? — Лектер бросил на него быстрый пронзительный взгляд. На его лоб упала одинокая светлая прядь, чуть скрывая глаза.       — Я хотел услышать подтверждение своей теории, — съязвил Уилл.       — Приходило ли вам в голову, что, возможно, он обладает каким-то физическим дефектом, — или, может быть, он убежден, что обладает каким-либо физическим изъяном?       — Он разбил зеркала в домах не только для того, чтобы использовать осколки.       — Да, — это прозвучало как похвала. Уилл чувствовал, как его пристальное внимание скользит по его коже, словно острое лезвие. — Возможно, из-за этого, по его мнению, он еще не встретил своего соулмейта. Он думает, что ни одна душа не почувствует родства с кем-то, обладающим таким лицом.       — Вы говорили, что обладаете информацией о нем, доктор Лектер. Я способен понять все тонкости его «почему», но мне нужно знать «как».       — В свете последних открытый, полагаю, тебе стоит звать меня Ганнибалом, — с вежливой улыбкой сказал Лектер. Уилл на миг смутился, вспомнив, сколько раз за минувшие минуты они сменили формы обращения, перескакивая с ядовитой вежливости на прямолинейную фамильярность и обратно. — Теперь ты так беззащитно-раскрыт передо мной, и потому право звать меня по имени — та степень близости, которую ты заслуживаешь.       Щеки Уилла обдало жаром, и он злобно сверкнул глазами.       — Вы скажете мне, как?       — Ты назовешь меня по имени? — с любопытством откликнулся доктор Лектер.       —...Ты скажешь мне, как, Ганнибал?       Ганнибал улыбнулся; тонкая паутинка морщин расползлась вокруг уголков его глаз и углубила ямочки на щеках. Уилл стиснул зубы.       — Ты пришел не только для того, чтобы спросить «как», верно? Ты перестал консультировать ФБР сколько, три года назад? За годы работы с клиентами, переживающими потерю, терапией для родственных душ, во всех формах и проявлениях, и совсем потерял вкус к безумным убийцам, похоронил их в глубинах своего разума, так отчаянно стараясь забыть. Твой редкий дар эмпатии сделал тебя озлобленным по отношению к соулмейтам, способным чувствовать, но не прикоснуться, видеть, но не ощутить в полной мере.       — Моя эмпатия? — Уилл криво усмехнулся.       — Пусть сейчас это так же очевидно и явно для меня, как и в тот миг, когда ты сел напротив, старательно избегая моего взгляда, вынужден признать, что у меня, к тому же, давно есть открытый доступ к психиатрическим журналам, доктор Грэм. Твой разум является темой оживленных споров среди самых популярных авторов, особенно после твоей блистательной работы над делом Гарретта Джейкоба Хоббса. Но даже раньше, когда я только впервые встретил тебя, это было очевидно. Твои студенческие годы прошли в беспрестанной борьбе за понимание, в неспособности смешаться с толпой — ведь ты и был самой толпой. Даже в самые сокровенные мгновения с Аланой Блум тебе не удавалось переступить черту — превратить телесную близость в нечто большее. Поэтому вы так навсегда и остались просто друзьями?       — Я не знал тебя, когда…       — Тебя не было в числе моих студентов, однако ты часто был рядом с доктором Блум; этого было достаточно для меня, чтобы понять. Возможно, вы и не помните меня в те времена, доктор Грэм, но я уж точно помню вас, — Ганнибал склонил голову — в птичьей, хищной манере; легкая улыбка заиграла на его губах, пока он говорил. — Ты пришел сюда сегодня, чтобы освежить вкус того безумия, которое ты пытался стереть из своей памяти, уйдя из ФБР. И я спросил тебя, почему бы просто не заглянуть в зеркало? — он замолчал на мгновение, и жестокое, садистское выражение осветило его лицо. — Ах, но именно это ты и сделал… именно это и привело тебя обратно.       — Пошел нахуй, — прошипел сквозь зубы Уилл.       — Любопытно будет увидеть, что станет с тобой, когда ты окажешься вынужден примириться с чудовищами внутри себя — ведь одно из них теперь выдает тебя уже внешне, — произнес он, не обращая внимания на ярость Уилла. — Часть меня желает, чтобы мои глаза не изменили оттенка, чтобы я смог лучше проанализировать твое поведение, однако ничего подобного не смогу сделать, если ты — что в этом случае будет неизбежно — не вернешься; другая часть меня хочет, чтобы они изменились. Если они изменятся, ты будешь вынужден вернуться.       — Мы закончили, — сказал Уилл, поднимаясь.       Он подумал о том, что стоило бы убрать перегородки и стул, но решил, что не хочет больше ни секунды оставаться под Ганнибаловым взглядом. Он направился в сторону двери, сжимая руки в кулаки и пытаясь игнорировать издевательский смех, эхом раздающийся позади него.       — Как раз напротив, мой дорогой Уилл: мы только начинаем.       Он подъехал к дому на окраине Балтимора, крепко сжимая руль. Ганнибал Лектер не собирался раскрывать ему слишком много о убийце — не теперь, когда у него появилось нечто любопытное, с чем можно играть, как кот с клубком пряжи. Он подумал о том, чтобы позвонить Джеку, но отбросил эту идею.       Пусть и встретить свою родственную душу в тюрьме не было преступлением, это оставалось весьма деликатной темой, о которой предпочитали не говорить. Тем, чьи соулмейты были заперты за решеткой, разрешалось навещать их практически в любое время — им не могли отказать в праве видеть того, кого они чувствовали постоянно, не имея возможности коснуться. Уилл без труда мог назвать полдюжины его пациентов, чьи родственные души находились вне досягаемости — будь то военная служба или секретные операции. Их глаза были пусты; они часто жаловались ему на нечто вроде фантомной боли в утраченной конечности. Ему тоже придется ощутить что-то подобное? Он тоже будет скучать, нуждаться в Лектере?       Нет.       Волноваться об этом нет смысла: глаза Лектера не изменятся и все будет в полном порядке. Он станет неприятным исключением, погрешностью в статистической вероятности, частью односторонней связи, что так и не смогла до конца образоваться. Завидев его, люди сразу решат, что Молли — его родственная душа; они с ней посмеются над этим, возможно, купят парные разноцветные линзы, и просто оставят все как есть — пока не уляжется первый шок и все не забудется само собой.       Все будет хорошо..       Припарковавшись на подъездной дорожке, он выбрался из машины. Про себя Уилл отметил, как заскрипел под машиной гравий — значит, убийца выбрал другую дорогу. Он перерезал желтую ленту Департамента Балтиморской полиции на входной двери и вошел в дом, на ходу натягивая перчатки.       В доме не было эха криков.       Он не нашел их ни на кухне, ни на лестнице. До того момента пока он не поднялся на второй этаж царило мертвое спокойствие, и лишь когда он переступил порог спальни они ударили ему в грудь с такой жаждой, что он остановился, осматриваясь. Здесь все и случилось.       Если во всем остальном доме воздух был неподвижным и тяжелым, никаких брызг крови или следов беспорядка, то здесь вся комната была утоплена в крови. Джек сказал, что агенты по недвижимости хотели избавиться от этого всего немедленно, но одной недели после убийства было недостаточно, чтобы успеть снова превратить этот дом в пригодное для жизни место. От сцены преступления здесь теперь оставались лишь запах застарелой крови и разбросанные по полу осколки зеркала. И раз уж файлы остались у Лектера, Уиллу пришлось попытаться воссоздать случившееся по памяти; попытаться прочувствовать, понять. Он нашел относительно чистое место на полу и сел, скрестив ноги и закрыв глаза.       Когда он закончил, то, спускаясь по лестнице, все-таки позвонил Джеку.       — Не возникло проблем с тем, чтобы попасть внутрь?       — Дежурный детектив был более чем счастлив отдать мне ключи от дома.       — Я сказал им, что мы сотрудничаем. Никакого сокрытия улик, никакого перетягивания одеяла на себя. Эта чертовщина должна остановиться, и я сказал им, что это не соревнование, у кого длиннее.       — Ну, членами никто не меряется, а вот слюны тут порядком, — хмыкнул Уилл. Он вышел через задний ход, и остановился во дворе, оглядываясь по сторонам. — Он оставил мужа в живых.       — Мужа не было дома, когда все случилось.       — Несмотря на то, что случилось все ночью.       — Задержался на конференции в другом городе.       — Вот как. — Уилл прошелся по двору взад-вперед и задумчиво прикусил губу. — Я думаю, он должен был прикоснуться к ней.       — Ты знаешь, что он трогал ее, мы нашли сперму и…       — Нет, нет, прикоснуться руками, Джек. Она была красивой, она была так великолепна, и он хотел увидеть в ней себя, — внезапно вспыхнула догадка: — У нее были красивые ступни.       — Я перестал понимать, Уилл.       — Он использовал перчатки, но он должен был прикоснуться к ней. Вы нашли тальк на ней, верно? Он снял перчатки. Должен был прикоснуться, но к чему? Глаза? Вы можете проверить глаза?       — Черт, — выругался Джек, но голос его сочился мрачным триумфом.       — Ее маникюр был совсем свежим. Проверьте на отпечатки лак. Готов поклясться, ублюдок не был достаточно терпелив, чтобы дождаться, пока лак высохнет полностью.       Вешая трубку, Джек закричал кому-то позвать Прайса, и Уилл повернулся, рассматривая высокий, двухметровый забор. Хорошее место, если убийца захотел бы выйти подышать воздухом, — просторное, уединенное. Уилл зажмурился от бьющего в глаза солнца и вздохнул.       На самом деле, миссис Хесс заслуживала смерть. У нее был соулмейт, но то был неправильный соулмейт — она не должна была принадлежать ему, таковы были факты. К концу ночи Уилл был уверен, что по мнению убийцы, она сама была с этим согласна.       Он позвонил Молли после изнурительно долгого душа, где он выскреб каждый миллиметр своего тела, пока кожа не приняла раздраженный, ярко-розовый оттенок. Он сел, мокрый, на кровь и откинулся назад, прижимая к уху телефон.       — Привет, жеребец, — сказала она, тяжело дыша.       — Сейчас я больше чувствую себя картошкой фри, — поправил он.       — Соленым, обжаренным до золотистой корочки и вышвырнутым в бумажный пакет к сотне таких же, как ты?       — Немного вялым и жирным, — исправил он, и она рассмеялась. На заднем фоне он разобрал приглушенный голос ведущего вечерних новостей.       — Ведущий сегодня появился с одним глазом зеленым, а другим черным, — проинформировала она.       — Они сняли репортаж об этом?       — Вставили сразу после срочных новостей, — о Воре душ рассказывали, кстати, — Молли прошептала это прозвище как ребенок бормочет имя страшного чудовища.       — Так они его называют? — Уилл презрительно скривился.       — Знаешь, это начинает походить на массовую истерию. Он только нашел свою родственную душу, ну, ты понимаешь, прям влетел в свою удачу на полной скорости. Его девушка, Кристи Келли, тоже не была особенно счастлива. Все те же два карих глаза.       — Когда наступит ее черед, нам придется искать новый новостной канал, — предупредил ее Уилл. Основная причина, почему они любили Четвертый канал, заключалась в том, что почти ни у кого из репортеров не было родственной души, что значило, что они получали настоящие новости вместо сенсаций, написанных для аудитории одержимой соулмейтами.       — Кажется, на двенадцатом канале есть симпатичный мальчишка-синоптик без соулмейта. Тоже вариант, — она расхохоталась, когда Уилл фыркнул в ответ.       Они погрузились в приятную тишину; он слушал звук ее размеренного дыхания и редкие тихие проклятия, пока она решала судоку. Он представлял себя лежащим не на скрипучей кровати мотеля, в комнате, пропахшей хлоркой и дешевыми полуфабрикатами, а на диване рядом с ней.       — Так сильно скучаешь по мне? — мягко сказала она.       — Я подрастерял сноровку.       — О чем ты думаешь, Уилл?       — Ты не хочешь знать, — тихо ответил он. Уилл уставился на потолок и потер свой неправильный, дурной глаз.       — Я могу сказать что-то, чтобы ты почувствовал себя лучше?       — Все еще два голубых? — прохрипел он.       — Все еще два голубых, — заверила она со смехом. На фоне болтовня телеведущих сменилась рекламной паузой, и она выключила звук. — А у тебя?       — Все еще два голубых, — солгал он. — Молли, я…       — Да? — подтолкнула она, когда он не закончил фразу.       — Моя Молли, — прошептал он. — Что я сделал, чтобы заслужить тебя?       — Поспи, дорогой, — шутливо приказала она, и он выдохнул с облегчением, разобрав заботливые нотки в ее голосе. — Попробуй поспать остаток ночи.       В его снах пылал огонь — жгучий, всепоглощающий. Огонь касался кожи, поглощал его, и он не сопротивлялся, а лишь, очарованный, опьяненный солнечно-золотой эйфорией, слушал равномерный стук сердца, бившегося в унисон с его собственным. И время замедлило свой бег.       Он чувствовал покой и принадлежность, словно наконец вернулся туда, где всегда должен был быть. Все в этом казалось верным; самым естественным и правильным, что могло случиться.       Он проснулся следующим утром — может быть, не в первый раз за эти сутки, но уж точно в последний, — и взглянул на себя в зеркало, с гулким раздражением отмечая залегшие под глазами глубокие тени и то, как безобразный, мрачный оттенок старой крови еще больше усугублял его истощенный вид. На секунду он задумался над тем, не вырезать ли ему свой глаз так же, как это делает Вор душ.       Один глаз голубой, другой бордовый.       Из вежливости он позвонил доктору Чилтону, и был заверен, что Ганнибал Лектер пока еще не натворил ничего, чтобы заслужить потерю таких своих привилегий, как встречи с Уиллом. При упоминании имени Ганнибала, он ощутил странное покалывание в затылке, но Уилл подавил это чувство. Он запретил себе думать об этом.       Все будет хорошо.       Прежде чем уйти, он некоторое время поломал голову над тем, как быть с одним голубым и одним бордовым глазом, однако по итогу решил ничего не делать. Если глаза Ганнибала Лектера остались прежними, ему никогда ни черта не нужно будет делать. Он просто поймает этого убийцу, вернется домой и свернется калачиком рядом с Молли на диване, споря о том, у кого больше шансов в Family Feud: у семьи, где родители — родственные души, или у тех, чьи отношения основаны на чем-то посерьезнее «любви с первого взгляда».       К счастью, доктор Чилтон был занят с пациентами, когда он приехал в госпиталь, и его опять встретил Барни, и, ведя его к камере, никак не прокомментировал то, как Уилл беспрестанно кусал большой палец. Даже если он и заметил, его это точно не волновало, и Уилл подумал, что если все остальное полетит в тартарары, он по крайней мере может устроиться работать охранником под началом Барни.       Они не озаботились тем, чтобы установить перегородки в этот раз. Уилл опустился на стул и вновь обнаружил себя смотрящим на спину Лектера, который стоял, сложив на груди руки, в футе от него. Военная выправка. Уилл заметил напряженность в его плечах, слегка согнутые колени — он стоял так уже давно, возможно, несколько часов к ряду. От мысли, что сейчас Ганнибал повернется к нему, сердце Уилла забилось чаще.       — Доброе утро, доктор Грэм, — сказал Ганнибал и обернулся.       Один голубой, другой бордовый.       Мириады эмоций обрушились на него разом, и даже годами после Уилл Грэм будет не в состоянии объяснить, что именно он чувствовал в это мгновение. Первым пришел шок, уродливое, отвратительное чувство, которое пробрало его до костей; затем последовал ужас. Пустой отказ поверить и потом — кошмарный страх, от которого у него заболели зубы.       И под этим всем спряталось чувство, от которого в груди у него потеплело и заколотилось сердце. Волна удовольствия окатила его, и он вдруг нашел себя стоящим на ногах, желающим быть ближе, нуждающимся быть ближе, нуждающимся...       — Нет.       «Нет», прошептал он, неожиданно осознав, что стоит прямо возле прутьев решетки, в жалких нескольких сантиметрах от Ганнибала. Часть его вопила, срывая голос, что нужно бежать; другая жаждала лишь одного: остаться. Уилл уставился на него, тяжело дыша, и затряс головой.       — Нет. Нет, нет, нет…       — Я сказал бы то же самое, — тихо произнес Лектер, но его руки поднялись и крепко сжали прутья решетки, разделявшей их. — Если бы только я прямо сейчас не ощущал непреодолимое желание схватить тебя.       — Не прикасайся ко мне, — прорычал Уилл, силой заставляя себя сделать шаг назад. Его нервы искрили и танцевали, и пели, и вынуждали его придвинуться ближе, протянуть руку и схватить, прикоснуться, схватить…       …ебаного убийцу-психопата.       — Я не намереваюсь это делать, доктор Грэм, — легко сказал Ганнибал, хищно следя за каждым движением Уилла. — Хотя в тот самый миг, когда ты вошел в комнату, я ощутил то, чего не испытывал никогда прежде за всю свою жизнь. Это было… опьяняюще.       — Не надо, — предупредил Уилл. Это прозвучало почти умоляюще. — Не говори так.       — Почему? Разве тебе не снился сон о нашей связи? Мне он приснился.       — Я здесь не за этим.       — Конечно, за этим. Ты должен был прийти, чтобы по меньшей мере убедиться, чтобы знать наверняка, что это всего лишь односторонняя связь. Но, как мы видим, это не совсем так. Точнее, как мы оба можем почувствовать, это совсем не так, — он лениво протянул руку, маня его к себе. Уилл посмотрел на него, ничего на свете не желая, как взять ее. Он заставил себя остаться неподвижным.       — Это не может в самом деле происходить. Это не может происходить со мной, — прошептал Уилл.       — Это происходит. Не зацикливайся на фантазиях, Уилл.       То, как его имя соскользнуло с языка Ганнибала, вызывало у него дрожь — тревожную и сладкую одновременно.       — Это ничего не меняет, — прошипел он в ответ, и получил согласный кивок.       — Если это то, чего ты хочешь. Ты вызвал у меня интерес еще в самом начале — и помолвочным кольцом, и своими двумя голубыми глазами, и консультациями родственных душ, но это, о, это меняет абсолютно все.       — Это не меняет ничего, — повторил он, и, может быть, ох, может быть, если он скажет это достаточно раз, то действительно сможет в это поверить. Он споткнулся о ножку стула и упал в него, пряча лицо в ладонях.       — Должно быть, твои худшие страхи воплотились в жизнь, — сказал Ганнибал, когда Уилл не поднял своей головы. — Нейрохимия твоего мозга едва коснулась меня — и признала во мне твое подобие, настолько очевидное, что сама природа поспешила придать ему форму. Никто в целом мире больше не сможет, посмотрев на нас, не понять, что мы созданы друг для друга. Как бы ни старался, ты не сможешь спрятать это за той причудливой, псевдо-счастливой идеальной жизнью, в которую ты играл все последние годы.       Он разобрал шорох шагов и скрип стула, когда Ганнибал Лектер сел напротив него. Между ними повисла тишина, отсчитываемая тиканьем часов на запястье Уилла. Он потер свое лицо и убрал наконец руки, глядя куда-то под ноги Ганнибалу и из последних сил борясь с неожиданным желанием всхлипнуть.       Молли никогда его не простит.