The Fault in My Code

      — Меня переполняет желание сменить тему, поскольку я могу видеть, какой сильный дискомфорт наша беседа причиняет тебе. Но с другой стороны, мое любопытство на пределе, а в тюрьме особенно нечем себя развлечь в наше время. Это нормально, доктор Грэм?       Уилл потер лицо руками, стараясь выровнять дыхание и успокоить бешено бьющееся сердце. Он ведь делал все это раньше — отвечал на вопросы преступников, направляя бурный и запутанный ход их размышлений о том, каково это — иметь родственную душу и одновременно справляться с собственным извращенным разумом. Он работал с клиентами, чьи соулмейты находились в тюрьме за ужасающие акты насилия, страдали от алкоголизма или наркомании. Он принимал не только тех, кто потерял родственную душу, но и всех тех, кто оказался в немного другой щекотливой ситуации.       — Да.       Он вдохнул полной грудью, задержал на секунду дыхание и резко выдохнул, вместе с воздухом выталкивая все горькие, грязные мысли из своей головы. Это не сработало, но он хотя бы попытался. Отстранись, отстранись, отстранись.       — Если хочешь, можешь проинструктировать меня о том, что будет происходить дальше. Некоторая часть моей профессиональной деятельности затрагивала тему родственных душ, однако куда более поверхностно, нежели твои изыскания, из того, что я читал. Ты присутствовал на судебных заседаниях по делам родственных душ, твоими консультациями пользовались и прокуроры, и адвокаты защиты.       Господи, неужели Лектер пытался найти компромисс? Втыкал иголки под его кожу, пытаясь залезть в голову еще глубже, но вместе с тем старался успокоить его, переключая внимание с кошмарной реальности на сухие факты?       Уилл не знал, смеяться ему или плакать от мысли, что Ганнибал Лектер из всех людей пытался помочь ему смириться с тем персональным адом, в который превратилась его жизнь.       — Первые пару дней будет период привыкания, — сказал он наконец, теребя большим пальцем нижнюю губу. — Нам будут сниться одни сны.       — Чей сон победит и подавит сны другого? Как это определяется?       — Сложно ответить наверняка. У всех исследований, проведенных над снами, пока еще нет достаточной доказательной базы, но обычно сны партнера с… наиболее живым воображением берут верх.       — Мне интересно, что мы увидим, — сказал Лектер с маленькой, восторженной улыбкой. Уилл содрогнулся.       — Эм… Вероятно, вы можете ожидать короткие, эпизодические вспышки самых ярких моих эмоций. Еще, скоро должна образоваться двусторонняя связь для передачи болевых ощущений — если один из нас поранится, другой тут же это почувствует.       — Со временем этот эффект сгладится, верно?       — По большей части. — Уилл бросил взгляд на угол стола и судорожно сглотнул. — Некоторые соулмейты заявляют, что и впоследствии могут ощущать боль, если их партнер сильно ранен. Обычно, при этом у них уже установлена сильная эмоциональная и физическая связь, не считая простого изменения цвета глаз.       — Вы пытаетесь убедить меня в том, что большее, на что мы можем рассчитывать — смена оттенка глаз и только, доктор Грэм?       «Скорее пытаюсь убедить в этом себя самого», — мрачно подумал Уилл.       — Также появится желание прикоснуться.       — Я заметил, — дружелюбно подтвердил Лектер. Отчего-то вместо того, чтобы испытывать отвращение при мысли о подобной связи, он буквально светился довольством.       — Это можно преодолеть сознательными усилиями, — подчеркнул Уилл. Невольно он начал барабанить пальцами по бедру, пытаясь прогнать навязчивое желание узнать, теплая ли у Лектера кожа. — Связь родственных душ не поглощает всю личность без остатка. Это не абсолют. Это просто дополнительный уровень связи; химическая реакция, откликающаяся на базовый человеческий инстинкт — установить связь и усилить ее. Благодаря этому инстинкту человечество выживает и процветает.       — Твоя ДНК захотела соединиться с моей, — сказал Ганнибал.       — Это не имеет значения, — быстро отмахнулся Уилл. Это имело огромное значение, но он не собирался думать об этом. — Ни ДНК, ни химическая связь не имеют значения, мы не будем жертвами обстоятельств. Навязанная вам… приязнь ко мне, никак не повлияет на ваши поступки, пусть, возможно, вы и примете ее в расчет. Известны случаи насилия между соулмейтами; человека ничто не остановит, если он захочет направить на свою родственную душу пистолет.       — Ты говоришь это, чтобы предупредить о своих намерениях, или пытаешься уверить меня, что ничто не помешает мне тебя убить?       Уилл проигнорировал подкол. Он подумал о медсестре без языка и глаза, и мрачно уставился на картины на стене.       — Последствия таких действий, однако, невероятно травматичны для психики. Вы не способны на эмпатию, доктор Лектер…       — Просто Ганнибал, пожалуйста.       —...но вы определенно почувствуете нечто подобное, если попытаетесь мне навредить. Моя боль станет вашей болью.       Он взглянул на подбородок Ганнибала и его дыхание сбилось. Ему стало любопытно, какова была бы на вкус его кожа, и какие звуки он будет издавать, когда он… НЕТ.       — Твое расстройство эмпатии особенно меня интересует; если даже я почувствую что-то, причиняя тебе боль, то что ощутишь ты, если поднимешь свою руку на меня?       Уилл облизал пересохшие губы и перевел взгляд на файл, который, позабытый, лежал на столе, одновременно так близко и так далеко.       — Этого мы никогда не узнаем. Пока вы заперты здесь, у меня не будет искушения пустить в вас пулю.       — Хочешь сохранить свою психику для другого раза, — сказал Лектер, и Уилл опустил взгляд, вдруг найдя ужасно интересным вид своих шнурков. — Когда-то у меня был пациент, способный слышать мысли своей родственной души. Насколько это реально? — поинтересовался Лектер.       — Это… очень редкий случай, — изнуренно ответил Уилл. — Количество проведенных исследований в этой сфере невероятно мало и потому мы не можем заключить, возможна ли в самом деле эмоциональная связь такой силы, что позволила бы соулмейтам !верить!, что они слышат мысли друг друга только из-за установившейся связи. Лучшие друзья тоже могут завершать друг за другом фразы.       — Мне любопытно, что бы вы сказали, если бы вы могли слышать мои мысли, доктор Грэм, — ровно сказал Ганнибал.       Уилл побледнел. Последнее, чего он хотел — знать, какие мерзости творились в разуме Ганнибала Лектера, не говоря уж о том, чтобы представлять, как он бы отреагировал на это. Он не был уверен, испытал бы при этом отвращение или умиротворение. Вероятно, и то, и другое.       — У вас есть еще вопросы для меня, доктор Лектер?       Он искренне надеялся, что нет.       — Я заинтригован этим. Последние три года для меня в этой клетки были блеклыми; ничто не занимало мой разум на достаточно долгий срок. Расстояние будет проблематично при нашей связи?       — Проблематично, да. Но не невозможно.       — Будет ли разлука для нас такой же сжигающей, как желание прикоснуться?       — Чем ближе соулмейт, тем спокойнее и комфортнее ты чувствуешь себя. У нас, однако, есть бесчисленное количество примеров военных, которые служат за океаном без своей пары — значит, этот эмоциональный порыв не равняется безусловной нужде. Ты можешь принять сознательное желание не обращать на это внимание, — это было не совсем правдой, но Уилл не собирался рассказывать подробности.       — Да, но ведь наши военные, проходящие службу в других странах, допускаются до нее после тщательной психиатрической оценки, верно?       —...Конечно, — медленно сказал Уилл. — Поэтому вооруженные силы охотно распределяют родственные души в один отряд. Из-за постоянной близости партнера рядом уменьшается вероятность дезертирства, — он потер глаза, особенно дурной, бордовый. Да, определенно, он потер только бордовый.       — Я утомил тебя? — спросил Ганнибал. Это был вопрос с подвохом, на который Уиллу очень не хотелось отвечать.       — Все в порядке.       — Ты уже побывал в доме, Уилл?       Уилл заметил очередную неожиданную смену между официальным и личным обращениями — явная попытка сбить его с толку. Он также заметил смену предмета разговора, и знал, что часть его дискомфорта передалась Ганнибалу в достаточной степени, чтобы тому захотелось от этого ощущения избавиться. Сама идея, что он заботится о чувствах Уилла, ощущалась комком желчи в горле. Он откашлялся и в который раз принялся барабанить пальцами по ноге.       — Да.       — В папке не было фотографий заднего двора. Мне стало интересно — криминалисты сделали фото каждого угла в доме, но полностью проигнорировали двор.       — Он просторный.       — И с высоким забором по периметру? — предположил Лектер.       — Да, — Уилл прижал ладонь к ноге, чтобы та перестала дергаться. — Вы думаете, это один из критериев его выбора?       — Не только я так думаю, — улыбнулся Ганнибал. — Тебя посещала та же мысль. Я почувствовал вспышку удовольствия от тебя, когда сказал это.       Уилл вновь пропустил его выпад мимо ушей.       — В какой-то момент убийца выходит наружу. Чтобы подышать, чтобы… осмотреться.       — Его активность связана с лунным циклом. Если бы я чувствовал подобный зов, то хотел бы иметь возможность быть под открытым небом, пока создаю свой шедевр.       — Шедевр, — повторил Уилл.       — Ты тоже так подумал. Он закрыл «чужой» глаз зеркалом, и это возбудило его. Когда он кончил, то вытащил осколок и в ярости выколол ее глаз — тот, что не принадлежал ему. Такое притворство… он хотел узнать, как бы это ощущалось — истинное родство душ?       Уилл пришел к тому же выводу. Они нашли фрагмент зеркала в пустой глазнице — крошечный кусочек от осколка.       — После, глядя на нее, он не хотел видеть ее осуждение. Он закрыл ее глаза так, чтобы в зеркале он мог видеть лишь свой триумф.       — Он пытался представить, каково это — иметь родственную душу, так что, по его же собственной логике, она бы не одобрила того, что он сотворил, — задумчиво проговорил Ганнибал. — Можно ли совершить сексуальное насилие над своей родственной душой, доктор Грэм? Или их собственного желания прикосновений всегда будет достаточно, чтобы желать контакта?       — Как я уже сказал, связь не поглощает личность, — вымученно произнес Уилл. Он решил игнорировать тот голодный взгляд, каким Ганнибал его наградил, и ответное наслаждение, начавшее разгораться у него глубоко внутри. — Пробужденные чувства не затмевают разум и логику. Люди все еще способны решить, что, несмотря на химическую реакцию в их мозгу, они не хотят контакта.       — Значит, он закрыл ее глаз из стыда, — подвел итог Лектер.        — Тебе и так было это известно, — заметил Уилл. — Ты первым проинформировал Чилтона о том, что знаешь убийцу. Ты лучше кого бы то ни было понимаешь образ его мыслей.       — Не лучше тебя, полагаю. Ты побывал в доме, не так ли? Тебе удалось испробовать убийцу на вкус, примерить на себя его шкуру и занять его разум. Как это ощущалось, Уилл? — он вновь сменил имена, слегка наклоняясь вперед. Уилл гадал, приобрел ли он эту привычку за годы, проведенные взаперти, или всегда был таким — грациозным и резким, подобно дикому хищнику. — Каково это было — зайти в комнату и представить себя на месте человека, залившего все стены кровью?       — Ты лучше меня знаешь, каково это, — эхом откликнулся Уилл. Он поднял голову и посмотрел на тот глаз Ганнибала, что принадлежал теперь ему. Наслаждение запело под его кожей, в то время где-то под цепью позвонков кружилось склизкое омерзение.       — О, я знаю, — согласился Ганнибал. — Собственная способность видеть и понимать подобную жесткость пугает тебя до ужаса. Ты изумляешься, видя, с какой легкостью мог бы совершить нечто подобное. Чувство власти дарует тебе наслаждение. Тебя шокируют собственные ассоциации, и в твоем разуме нет барьеров, за которыми можно было бы скрыть вещи, которые ты находишь упоительными, пусть и сам не желаешь в этом признаться.       — Вы собираетесь оказать помощь следствию, доктор Лектер, или нет? — требовательно спросил Уилл, чувствуя, как жаром обдает кожу. Он не ожидал, что Ганнибал способен заглянуть так глубоко, увидеть так много. — Ответьте сейчас, чтобы я не продолжал тратить свое время. Люди в опасности…       — И вы питаете слабость к получившим пинка собакам, — спокойно сказал Ганнибал. — Как я уже говорил доктору Чилтону, я знаю человека, которого вы ищите. Много лет назад он был моим пациентом.       Наконец-то. Уилл подавил желание подступить ближе, хотя кровь в его жилах кипела от нетерпения.       — Получается, вы были ответственны за его лечение.       — Ах, вот теперь я заполучил ваше безраздельное внимание, — прокомментировал Ганнибал. Он дважды ударил себя кулаком по груди. — Я ощущаю это, прямо здесь. Вы взволнованы, доктор Грэм.       —...Да.       — Я продолжу, если вы позволите мне к себе прикоснуться.       — Что? — воскликнул Уилл, отшатываясь назад.       — Повторяю: если вы позволите к себе прикоснуться, я продолжу.       Уилл сердито воззрился на него, переводя взгляд с груди на плечо. Его пальцы сжались в кулаки, но остались лежать на коленях; на секунду он прикрыл глаза и медленно выдохнул:       — Нет.       — Вы будете стараться сохранить нас в секрете, не так ли, доктор Грэм? — Ганнибал вскинул брови и насмешливо усмехнулся. — Да, могу представить, как это будет — разноцветные контактные линзы, длинная челка поверх глаза, повязка, если ты будешь уверен, что сможешь убедительно солгать о травме. Ты будешь заявлять, что связь односторонняя, и с твоими учеными степенями, с твоей карьерой, твоей безупречной великолепной карьерой, они, возможно, тебе даже поверят. Но что случится, если я опровергну твои слова? Нас связывает родство душ, а значит и законы, которые позволяют нам находиться рядом друг с другом. Снимет ли Джек Кроуфорд тебя с дела, устыдившись? Не откажется ли от тебя твой партнер с двумя одинаковыми глазами? Ты собираешься хранить молчание и игнорировать истину, но у тебя нет никаких гарантий, что я тоже решу молчать.       — Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался, — бесцветно сказал Уилл.       — Обещаю, я не сделаю ничего неуместного, — Лектер поднялся и оказался вдруг совсем близко, на расстоянии пары дюймов от него. Уилл ощутил его взгляд на себе, и опустил глаза в пол. — Просто дай мне руку. Вложи свою ладонь в мою и я скажу тебе все, что ты отчаянно так желаешь узнать.       Уилл уставился на ботинки Лектера, эти проклятые уродливые больничные ботинки, и судорожно сглотнул. Он знал чрезмерно хорошо точное количество шагов, разделяющее их, он знал запах дешевого тюремного мыла, которым пах Лектер — он не должен был знать, не должен был чувствовать все эти вещи, так откуда… Он попытался успокоить себя тем, что ранее сам сказал Ганнибалу: острота чувств пропадет через несколько дней. Эта связь давала ему ключи. Но кроме нее у него были знания, был самоконтроль; как доктор, он знал отлично, что нужно делать, как тренироваться, чтобы оставить некоторые двери запертыми навсегда.       Но почему тогда его сердце билось столь яростно?       — Это чистая химия, ты же знаешь, — сказал он и закашлялся, пытаясь хоть чуть-чуть расслабить челюсть. Он подошел ближе, остановившись совсем вплотную у решетки, и взглядом скользнул по шву эластичной резинки комбинезона, шедшей по талии Ганнибала.       — Так же, как и любовь. Как гнев и боль, Уилл, — пробормотал Лектер. Он протянул руку ладонью кверху. — Это не уменьшает важности чувств.       Уилл скривился, но медленно, нерешительно вложил свою руку в ладонь Ганнибала.       Это ощущалось правильно.       Он задрожал от ощущения завершенности, абсолютного спокойствия, теплой волной окатившего его. Ладонь Ганнибала была теплой, и он переплел их пальцы с нежностью, граничащей с романтикой. Уилл заглянул в его глаза — один бордовый и один голубой, — и зажмурился, не желая смотреть, не желая видеть. Наслаждение перетекало по телу, и он знал, что испытывает в этот миг Ганнибал: так чувствует себя тонущий человек, вырвавшись на поверхность, чтобы сделать последний глоток воздуха. У Уилла едва не подкосились колени.       — Прекрасно, — прошептал Ганнибал.       — Кто был вашим пациентом, доктор Лектер? — заставил себя спросить Уилл, когда все, чего ему хотелось — прикасаться.       — Ганнибал, Уилл, — напомнил он.       — Ганнибал, кто был твоим пациентом?       — Я дам тебе подсказку. Поступай с ней, как считаешь нужным. Ты найдешь информацию в моих старых записях о пациентах, похороненных где-то глубоко в архивах ФБР, полагаю. Ищи тех, чьи глаза чересчур похожи, и ты найдешь того, кого ищешь.       — Это не имя, Ганнибал.       — А этим не ограничатся все прикосновения, которых я хочу, — ответил в тон Ганнибал. Его голос был ядом, змеиной песнью. — Но нам обоим пока придется довольствоваться этим.       Он отпустил его и Уилл почти упал на решетку, обессилено уронив руку. Ганнибал неспешным шагом направился к столу и вернулся с файлами дела, передавая их сквозь решетку. Когда их пальцы на секунду соприкоснулись он улыбнулся холодной, жестокой улыбкой.       — Я чувствую тебя под своей кожей, Уилл, — мрачно сказал он. — Беги, пока я не ощутил твой вкус на своем языке.       Уилл крепко прижал папку к груди, и, как и в прошлый раз, почти бегом вылетел из блока повышенной безопасности.       Он заставил себя пройтись пешком по парку, засунув в карманы руки. Он смотрел на небо и на землю под ногами; постарался выровнять дыхание, посчитать от десяти назад и пересчитать все листья на ветке особенно уродливого дуба, пока не ощутил, что контролирует себя достаточно, чтобы не побежать обратно в Балтиморскую государственную больницу для невменяемых преступников. Между ними с Лектером было слишком много километров, слишком много запертых на замок дверей, и Уиллу стало не по себе от одной только мысли заснуть сегодня в одиночестве.       Он вспомнил о Молли и тут же почувствовал острый приступ тошноты.       Он должен был сказать Джеку. Он не мог продолжать работать над этим делом — не теперь, будучи эмоционально привязанным к единственному «свидетелю» преступлений. Это было неэтично. Это было неправильно. Джек имел полное право знать, имел полное право снять его с дела, чтобы он, в свое очередь, получил право побежать обратно к Молли с рыданиями, обнять ее и умолять простить его за то, что он оказался таким чертовски слабым.       Он никому ничего не сказал.       Вместо этого он позвонил одной из своих коллег, которая могла бы прочистить ему голову и заставить сфокусироваться на реальности, а не на том факте, каким идеально завершенным выглядел Ганнибал с одним голубым и одним бордовым глазами.       — Доктор Грэм?       — Доктор Эйвери, — поприветствовал Уилл, опускаясь на траву и врезаясь каблуками ботинок в землю. — Надеюсь, я не помешал.       — Нет, я как раз закончила с пациентом. Я могу чем-нибудь вам помочь?       Доктор Эйвери была психиатром, которого он встретил после того, как ушел из ФБР; они занимали кабинеты в одном здании и работали по схожим направленностям. И пусть ее глаза были разными — один карий, другой серый, — ее соулмейт был мертв, и отчего-то он находил это успокаивающим. Она устанавливала связь со своими пациентами на эмоциональном уровне: сама она была еще школьницей, когда внезапно ощутила резкую, развивающую на части боль от потери того единственного, кто был ей предназначен. В тусклом свете ее глаза казались одинаковыми.       Уилл узнал историю ее утраты после того, как встретил ее в плохо освещенной комнате и крайне неудачно пошутил.       — Я работаю с кое-кем над одним необычным делом, и мне не помешало бы мнение со стороны.       — Ваши предубеждения встали на пути вашей работы, доктор Грэм? — дразняще спросила доктор Эйвери.       — ...Возможно, — неохотно сказал он.       — Если вы готовы признать это так просто, значит дела действительно плохи.       — Я способен признать, что я не самый лучший специалист, когда дело доходит до терапии родственных душ, — произнес он, поднимая взгляд к небу. Оно, безмятежно-чистое и светлое, будто бы издевалось над ним.       — Но вы наиболее информированный, я знаю; вы говорили это и раньше, даже если я и не могу с этим согласиться.       — Один из агентов, работающих над этим делом, сегодня утром осознал, что главный свидетель является его родственной душой.       — И вы тут же решили отстранить его лишь на этих основаниях. Могу себе это представить, — хмыкнула она. — Зная вас, Грэм, удивлена, что вы еще не сделали этого.       —...Меня посещала такая идея.       — Я имею в виду, если проблема в законах, то он ничего еще не нарушил. Связь душ просто случается. Это химия, это анатомия, его нельзя винить за это, — она замолкла на секунду. — Вы ведь не вините его в этом, не правда ли?       — Конечно, нет, — солгал он, устало потирая глаза.       — Есть законы, защищающие соулмейтов от этого, Грэм, — напомнила ему она.       — Я не виню его. Это всего лишь… неудобно, — среди всего прочего. — И свидетель, к тому же, содержится в тюрьме особо строгого режима.       — Если вы не уверены, я бы рекомендовала вам заменить этого агента. Несмотря на то, что у вас нет реальных оснований колебаться, его непредвзятость и честность в любом случае будут поставлены под вопрос, особенно, если заключенный раскроет информацию, которая, помимо чужих преступлений, обличит и его самого. Законодательство по-прежнему весьма туманно в этом плане.       — Статья 54: смягчение приговора для человека, солгавшего под присягой, чтобы защитить свою родственную душу, — процитировать Уилл. — Неплохо, скажите.       — Вы знаете, почему они лгут — ради выживания. Это инстинкт.       — Это сознательный выбор, — мягко не согласился Уилл.       — С другой стороны, вы вполне могли бы это проглотить.       — Благодарю, я не голоден, — нахмурился он.       — Но вы проголодаетесь, когда переборите свое отвращение к мысли, что он установил связь с кем-то, совершившим достаточно преступлений, чтобы заслужить срок в тюрьме особо строгого режима. Я не понимаю образа ваших мыслей, но я имею представление о том, каковы они, — они оба рассмеялись. И, пусть в смехе Уилла звенела пустота, он был изумлен поворотом разговора. — Вы могли бы его использовать, Грэм.       — Использовать его, — задумчиво повторил он.       — Ой, да ладно, соберитесь, — подтолкнула она. — Если заключенный удерживает информацию, кому, по вашему мнению, он будет более склонен с ней поделиться? С вами, случайным агентом ФБР, или человеком, который теперь является самым важным существом в его жизни?       — Ох.       Ох.       — Как давно он за решеткой? Год? Много лет?       — Несколько, — признался Уилл.       — Достаточно долго, чтобы вкус настоящей еды забылся в пользу серой каши, которая содержит достаточно витаминов, чтобы просто поддерживать здоровье. Но в таком состоянии, он уже готов убить за гранулированный батончик.       — И за многое другое, — сказал он, думая о том, как глаза Лектера жадно скользили по его телу.       — Да-да, — согласилась Эйвери, и он мог слышать воодушевление в ее голосе от мысли, что она смогла пробраться к нему в голову. — Я знаю, каковы полицейские, да и агенты тоже. Если они хотят какое-то дело, то следуют что угодно, чтобы сохранить право работать над ним. Вы не можете наказать его за то, что он нашел свою родственную душу, но вы можете использовать его. Если его жажда справедливости вполовину так же сильна, как ваша, Грэм, то он обманет своего соулмейта.       — Но получится ли у него это? Новообразованная связь всегда сильна, — сказал он.       Впервые за всю свою жизнь, он мог сказать с почти абсолютной искренностью, что чувствовал себя так, будто железная клетка сжималась вокруг его груди. Он хотел вернуться и снова увидеть Ганнибала. И, конечно, он совершенно твердо решил этого ни в коем случае не делать.       — Думайте, Грэм, думайте. Отбросьте свои предрассудки. Подержите их раздельно неделю-другую. Позвольте накалиться эмоциям, и поработайте с ним над самоконтролем, и, когда они наконец снова встретятся, нужно, чтобы он был способен манипулировать своим партнером. Из-за концентрации эмоций рациональное мышление исказится, манипуляция останется незамеченной. С моральной стороны, это ужасающе неэтично, но лучшего выбора у вас нет, — завершила Эйвери. В ее голосе не было ни гордости, ни осуждения.       — Это может сработать, — ответил он, все еще сомневаясь.       — Мы психиатры, Грэм. Мы помогаем людям, в частности помогаем соулмейтам, потому что в организме каждого человека порой проходят химические реакции, требующие дополнительной психологической поддержки. И лишь то, что законодательство предусматривает послабления для защиты интересов пар родственных душ не означает, что мы обязаны быть безусловно добры к тем, кто эти же законы нарушил, особенно подобным зверским образом.       — Я знаю, — устало сказал он.       — Но, несмотря на все сказанное, постарайтесь проявить такое же понимание к этому офицеру, какое вы проявляете к своим пациентам, Грэм. На рабочих корпоративах вы зачастую выглядите так, будто вместо пунша вам дерьма налили, но я видела, как вы работаете с пациентами. Люди продолжают возвращаться к вам не без причины. Думаете о нем, как о пациенте. Скорее всего, он сейчас испуган и в ужасе от самого себя. Он же коп? Все, о чем он думает сейчас — как он оказался способен связаться с таким человеком. Что это говорит о нем самом? Думайте об этом, как о благотворительном случае, если вы в настроении для бесплатного труда. Чем спокойнее и сосредоточеннее он будет, тем больше шансов, что ваша работа окажется успешной. Работайте с ним, чтобы раскрыть дело. Когда все это закончится, он может начать терапию с кем-то другим, чтобы проработать кризис самоидентификации, который, скорее всего, переживает сейчас.       — Спасибо вам, — искренне поблагодарил он. — Мне правда нужно было… услышать это.       — Вы и так знали все это, Грэм. Вам просто нужно было услышать, как кто-то другой произносит это, чтобы поверить. Вы хороший психиатр. Честность — вот, в чем тот мужчина нуждается сейчас.       Уилл повесил трубку, и задрал голову, чтобы посмотреть на небо, осмелившееся быть ослепительно прекрасным в такой час. Он снова и снова прокручивал слова Эйвери, и к тому моменту, когда он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы подняться на ноги и тут же не помчаться обратно в больницу, ее идея начала казаться все более надежной и искушающей.       Он определенно не хотел присоединяться к Ганнибалу, но он точно мог попробовать его использовать.