Вчера, сегодня и завтра

Той ночью Гарри вновь навестил кошмар — ослепительная, ядовито-зелёная вспышка, выжигающая глаза, и неподвижные тела, застывшие в последнем немом вопле. Даже пробудившись, он не смог избавиться от призраков. Их лики, бледные и прозрачные, проплывали в черной глубине его сознания, а их глаза — пустые, бездонные колодцы, в которых погас весь свет — смотрели прямо в его душу. И они винили его. Только его. — Это ты убил нас, — прошептали они, и их шепот, резкий как удар хлыста, заглушил шум воды в душе. — Ты чудовище, — беззвучно рассмеялись они, и их ледяной смех повис в воздухе, пока он пытался заставить свою руку водить зубной щеткой. — Скоро все узнают, — прошипели они, оскаливаясь, в тот миг, когда Гарри, вцепившись в холодный край раковины, вглядывался в собственное изможденное отражение. — Ты вернешься туда. Тебе не быть свободным. С оглушительным криком, в котором смешались вся ярость и отчаяние, Гарри со всей силы ударил кулаком по ненавистному зеркалу. Стекло с хрустальным звоном разлетелось на тысячу осколков, окрашиваясь алыми брызгами. Острой, жгучей боли оказалось недостаточно, чтобы затмить боль внутреннюю, но, по крайней мере, видения исчезли. И теперь из паутины трещин на него смотрел лишь он один — измученный, одинокий и с разбитыми в кровь костяшками.

От всего сердца Гарри мечтал бы пропустить каждый урок и просидеть весь день в своей комнате, укрывшись с головой одеялом, притворяясь больным. Но, к его несчастью, на календаре красовался День Примирения, и выбора у него не оставалось — приходилось участвовать. Учителя не уставали твердить о предстоящем событии последние несколько недель, а по стенам всех общежитий пестрели яркие, зазывные афиши. Согласно древней традиции, все студенты старших курсов «Невермора» в этот день обязаны были отправиться волонтерами в город — помогать с грандиозным празднованием Дня Основателей, дабы укрепить хрупкие мосты между академией и местными жителями. Лично Гарри считал, что устраивать праздник Основателей сразу после Недели Урожая — это уже верх излишества, но его мнение, разумеется, никого не интересовало. И уж точно не интересовалась им Уэнсдей, когда вскрыла его прошлое, словно старый сундук, вытащив на свет куда больше, чем он когда-либо желал бы показать кому бы то ни было. И теперь Уэнсдей сжимала в своих длинных, бледных пальцах колоссальную власть над его судьбой — его свободу, всё его будущее — вместе с теми неоспоримыми уликами, что связывали воедино все те смерти. Никому раньше это не удавалось, но Гарри отдавал себе отчёт: Уэнсдей была гением, наделённым безжалостной, хищной любознательностью. А это означало лишь одно: отныне Гарри следовало держаться от неё подальше. Если он не будет её злить, у неё не возникнет причин рассказывать кому бы то ни было о его тёмном прошлом. Вот только Уэнсдей, похоже, не желала понимать простых истин и игнорировала все его попытки избегать её. Как ни болезненно это было — так быстро потерять первого и единственного друга.

Гарри застыл у монументального входа в школу, в своей безупречно отглаженной форме, и молча принял из рук мистера Влада небольшой синий файл с заданием на День Основателей. Он даже не успел заглянуть внутрь, как холодная тень упала на участок вымощенной плитами земли, который он безучастно разглядывал. Гарри медленно, будто против воли, поднял взгляд. — Какое задание тебе выпало? — резко, без предисловий, спросила Уэнсдей, сжимая в руке идентичный синий файл. Гарри ничего не ответил, лишь молча отвел взгляд в сторону и сделал шаг назад, пытаясь создать между ними дистанцию. Но Уэнсдей, словно тень, последовала за ним, снова оказавшись прямо перед ним. — Я не извиняюсь, — холодно заявила она, словно Гарри только и ждал этих слов. — Однако иногда я могу предложить объяснения. Гарри приподнял голову ровно настолько, чтобы взглянуть на Уэнсдей сквозь спадающую на лицо синюю прядь, и внимательно, почти изучающе, рассмотрел её черты. Она выглядела так же отстранённо и бесстрастно, как всегда, если не считать более густых, чем обычно, теней под глазами и почти угасших искр в её тёмном взгляде. По правде говоря, она казалась почти такой же измождённой, как и он сам. И эта мысль с тёплым, ядовитым удовлетворением согрела маленькую, жестокую часть его души. Гарри молча ждал, решив посмотреть, действительно ли у Уэнсдей найдётся что-то, что можно было бы принять за объяснение, но слышал лишь возбуждённый гомон однокурсников, обсуждавших свои задания. Уэнсдей наконец откашлялась, выхватила файл из его рук и сунула ему взамен свой. — Моё объяснение таково: мне было интересно твоё прошлое, и я уничтожила все улики, касающиеся тех предполагаемых преступлений, в которых тебя уж точно невозможно осудить, — быстро, скороговоркой выпалила она шёпотом. Она открыла файл, взятый у Гарри, и коротко кивнула. — И вместо бессмысленных извинений, в искренности которых ты всё равно не был бы уверен, я предлагаю обменяться заданиями. Теперь ты проведешь день в «Флюгере», а я займу твоё место в «Мире Пилигриммов». Вспышка гнева от такой наглости заставила Гарри резко поднять голову и мрачно взглянуть на неё. — Тебе хоть раз пришло в голову, что я, возможно, не хочу меняться? — выкрикнул он, и его голос прозвучал резко и громко. — Думала ли ты о том, что я не хочу, чтобы меня сравнивали с чудовищем, разрывающим туристов? Думала ли ты, что будет, если Энид увидит все эти фотографии в твоей комнате? Куда мне деваться, если кто-то сложит всё воедино? Нет! — крикнул Гарри, привлекая взгляды нескольких любопытных студентов. — Ты думала не обо мне, а лишь о собственном любопытстве к вещам, которые тебя не касаются!

— Мистер Поттер, не соблаговолите объяснить, что вы здесь делаете? Голос, холодный и острый, как лезвие, вонзился в тишину. Гарри резко оторвался от окна, в которое вглядывался — того самого, в общей гостиной, что выходило на огороженную территорию позади школы. За его спиной стояла миссис Медрис. Она замерла, уперев руки в боки, её губы были сжаты в тонкую, белую ниточку, а взгляд, устремлённый на него, пылал ледяным огнём. — Я… мне послышался какой-то звук, мэм, — прошептал Гарри, и его собственный голос показался ему жалким и чужим. Он пробыл в Святом Брутусе всего пару месяцев, но уже успел усвоить железное правило: смотреть этой женщине в глаза было себе дороже. — Показалось, будто собака лает… я просто хотел посмотреть, — продолжил он, прекрасно понимая, насколько жалким и неправдоподобным звучало его оправдание. Настоящая правда была в том, что он чувствовал себя в отчаянной ловушке — в своей душной комнате, которую делил с тремя другими мальчишками. Те были неразлучны, их связывали общие шутки и стащенные из столовой сладости, и от этого гнетущего одиночества Гарри выгнало за положенные границы далеко после отбоя. Ему отчаянно хотелось верить, что если он просто увидит звёзды, холодный лунный свет, то, возможно, почувствует себя менее пойманным в клетку. Миссис Медрис скривила губу, и её приплюснутое лицо стало до жути напоминать бульдога тётушки Мардж. — А что я говорила вам о любопытстве, мистер Поттер? — прошипела она, впиваясь пальцами в его плечо с такой силой, что Гарри уже знал — синяк будет держаться неделю. Гарри замотал головой, всё его тело затряслось, когда она грубо поволокла его по коридору — по направлению к комнате, которую воспитанники в ужасе окрестили «комнатой для порки». Он бывал там всего дважды, в свою первую неделю, и отчаянно не желал возвращаться. — Простите, мэм, — взмолился он, изо всех сил сражаясь с предательскими слезами, подступавшими к горлу. — Пожалуйста, я больше не буду. — Любопытство получает по заслугам, Поттер, — твёрдо, словно высекая слова на камне, заявила миссис Медрис, вталкивая его в небольшую, до жути пустую комнату. Здесь не было ничего, кроме старой скамьи и стены, уставленной тростями самых разных размеров и толщины. — Возможно, в следующий раз ты умеришь своё «любопытство» и будешь соблюдать. правила.

Как и у других воспитанников Святого Брутуса, спина и ноги Гарри были испещрены старыми шрамами — безмолвными, ужасающими уроками о том, к чему приводит неуёмное любопытство. И пусть теперь ему дозволялось интересоваться чем угодно — будь то загадочный монстр, мягкие кудри Тайлера или запретная книга о колдовстве, — это не значило, что именно Гарри, как никто другой, не понимал простой истины: удовлетворение любопытства всегда влечёт за собой страшную цену. Уэнсдей смотрела на Гарри, не моргая, её тёмный взгляд казался бездонным. — Так куда ты предпочитаешь отправиться: в «Мир Пилигриммов» или в кафе, к Тайлеру? — без обиняков спросила она. Вопрос был простым, но Гарри не собирался доставлять ей удовольствие, отвечая, как бы сильно ни тосковала по их былой дружбе израненная часть его души. Её «объяснение» было жалкой, ничего не значащей пародией, а сам он был слишком измотан душевно и физически, чтобы сейчас это обсуждать. Однако, прежде чем он успел что-либо сказать, из парадных дверей школы вышла директор Уимс и направилась прямиком к ним. Чёткий, отмеряющий ритм стук её каблуков по каменной мостовой заставил сердце Гарри сжаться в ледяном комке предчувствия. Если раньше их общение ограничивалось парой формальных, ничего не значащих фраз, то с появлением Уэнсдей его взаимодействие с директором участилось до неприятного, заставляя его постоянно быть начеку. — Гарри, Уэнсдей, — миссис Уимс остановилась перед ними, сияя своей фирменной, деловой улыбкой. — Именно те, кого я и искала. Как вам известно, оркестр «Невермора» будет играть сегодня в четыре часа на церемонии открытия новой статуи в День Основателей, и я лично пообещала миссис Уэлш, что вы оба присоединитесь к ним. Ужас Гарри мгновенно сменился леденящим душу шоком — он до смерти ненавидел выступать на публике. Но открыто спорить с начальством он отучился ещё в приюте, поэтому лишь опустил голову и тихо пробормотал почтительное, но безрадостное согласие. Уэнсдей же, напротив, грубо возмутилась, заявив, что участвовать в «подобном балагане» она не намерена. Однако Уимс лишь цыкнула на неё, одобрительно похлопала Гарри по плечу и направилась к другой группе студентов. — Ты и вправду собираешься играть? — потребовала ответа Уэнсдей, едва директор скрылась из виду. Вместо ответа Гарри резко развернулся и, демонстративно проигнорировав поданный к подъезду автобус, решительно зашагал в сторону города пешком. Уж лучше он потратит это время на то, чтобы прийти в себя и окончательно проснуться, чем будет трястись в душном автобусе, полном счастливых студентов, предвкушающих день, проведённый с друзьями. Может, пока он будет работать, ему повезет повстречать доктора Кинботт — возможно, она даст ему бесплатный совет о том, как не упасть в обморок от страха, играя на фортепиано перед сотнями глаз, и заодно о том, как быть с Уэнсдей. У доктора Кинботт почти всегда находились мудрые, успокаивающие слова. Вот только… Гарри нахмурился и с силой пнул придорожную кучу листьев, с горечью осознав фатальный изъян своего плана. Он не может обратиться к доктору Кинботт, ведь тогда ему придётся объяснять про навязчивое «досье убийств Гарри Поттера», которое состряпала Уэнсдей, а это равносильно прямому признанию в том, что он был причастен к гибели не одного человека. А это уже ставило под угрозу саму его свободу. И как бы он ни дорожил Уэнсдей, своим первым и единственным в жизни другом, его собственная свобода была для него слишком важна, чтобы так легкомысленно рисковать. Не так, как рискнула она, вскрыв его прошлое без единой мысли о последствиях.

Голова Гарри всё ещё гудела от хаоса, когда он наконец добрался до «Флюгера». Настолько, что, заходя внутрь, он совершенно не смотрел по сторонам и с размаху наткнулся на кого-то плечом. — Прости, — автоматически вырвалось у Гарри, пока он отступал на шаг. Он поднял взгляд и тут же опустил его, узнав своего однокурсника, Ксавье, который, казалось, тоже направлялся в кофейню. — Ничего, это, наверное, мне следует извиниться, — сказал Ксавье, задерживаясь в дверном проёме и невольно преграждая путь. Гарри заметил, как ступни парня переминаются с ноги на ногу, и подумал, что обычно молчаливый юноша выглядит… нервным. — То, что мы вчера устроили, было неправильным. Прости, — наконец выпалил Ксавье. Краем глаза Гарри увидел, как он протянул к нему руку. — Вс… все в порядке? Гарри подумал, что, возможно, и Уэнсдей заслуживает извинений, но её здесь не было, а он — был. Поэтому Гарри быстро пожал протянутую ладонь и тут же отпустил её, словно обжёгшись. — Да, — коротко бросил он. — В порядке. Это была ложь, но Гарри не хотел ссориться с несколькими людьми в течение одного часа. Это выглядело бы как поступок того, кого все называют «ходячим несчастьем». И он не позволил бы Уэнсдей разрушить ту единственную сферу его жизни, где он наконец начал чувствовать хоть какой-то контроль. К тому же, когда Гарри переступил порог «Флюгера» и увидел Тайлера за стойкой в накрахмаленном фартуке, с ямочками на щеках от улыбки, направленной прямо на него, часть его усталости и гнева начала таять. Не исчезла, а лишь отступила, отложенная на потом. — Гарри, привет, — Тайлер ловко вышел из-за стойки с двумя свёрнутыми фартуками в руках. Он бросил один Ксавье, почти не глядя на него, а затем протянул второй Гарри. Их пальцы слегка соприкоснулись, и Гарри почувствовал лёгкий трепет — то ли реальный, то ли рождённый в его воображении. — Погоди, вы двое знакомы? — спросил Ксавье, и его голос внезапно стал жёстким и колючим, резко контрастируя с мягким тоном, которым он только что извинялся. — Ага, это проблема? — Тайлер парировал, и в его голосе так же внезапно вспыхнула грубая нотка. Ксавье мрачно взглянул на него, затем перевёл взгляд на Гарри, после чего снова нахмурился и покачал головой. — Нет, если Гарри не против дружить с предвзятым мудаком, — прошипел Ксавье, натягивая фартук и направляясь к другой сотруднице кофейни. Очевидное напряжение между ними не имело никакого смысла, пока Гарри не вспомнил то, чем Тайлер поделился с ним прошлой ночью. — А… — Гарри удивлённо моргнул, глядя на Тайлера, который стоял, опустив голову и слегка ссутулив плечи. — Это Ксавье нарисовал ту фреску, которую вы с друзьями испортили? Внезапно всё обрело смысл. Ксавье был не просто талантливым художником; его дар делал его поистине уникальным. Каким-то непостижимым для Гарри образом, психические способности отца Ксавье преломились в сыне, позволив ему не предсказывать будущее, а буквально вдыхать жизнь в свои творения. Однажды, во время особенно скучного урока математики, Гарри наблюдал, как Ксавье набросал в блокноте маленькую приземистую жабу с бородавками и каплями росы на спине — и едва он отложил карандаш, жаба спрыгнула со страницы и заставила нескольких одноклассниц взвизгнуть от неожиданности. Гарри тогда показалось это забавным, но он прекрасно понимал, почему Ксавье не нашёл «шутку» Тайлера и его друзей смешной вовсе. — Да, — тихо признал Тайлер. Он повернул голову, проследив, как Ксавье скрывается в глубине заведения, а затем посмотрел на Гарри с тем же самым раскаянием, что и в тот раз, когда рассказывал ему об этом. — Я ему не нравлюсь, и не то чтобы у него не было на то веских причин. Гарри, чувствуя себя одновременно глупо и застенчиво, легонько качнул рукой вперёд, коснувшись пальцами Тайлера, и неуверенно улыбнулся, когда Тайлер зацепил его мизинец своим. — Ты извинился? — Что? Гарри фыркнул: — Ты сказал Ксавье, что тебе жаль? Потому что если Уэнсдей Аддамс не извиняется на принципе, то Ксавье — явно другого поля ягода. И если Тайлер помог уничтожить его фреску, над которой тот, вероятно, трудился не один день, он, похоже, как раз из тех, кто оценил бы искренние сожаления. Однако Тайлер нахмурился, глядя на Гарри, словно для него это была чужая, незнакомая концепция. — Я… Кажется, нет, не извинялся, — медленно признался он. Он провёл рукой по своим песочным кудрям, погрузившись в раздумья, а затем снова взглянул на Гарри, и его хмурое выражение сменилось обычной, беззаботной улыбкой. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты гений? — спросил Тайлер, подводя Гарри к стойке, за которую тому наконец-то разрешили пройти. Гарри рассмеялся, лишь с лёгкой, едва заметной горчинкой. — Нет. — Что ж, тогда знай — ты гений, — просто констатировал Тайлер. — Давай я покажу тебе, как работает кассовый аппарат, а потом пойду попробую извиниться перед Ксавье. Гарри хотел бы, чтобы все проблемы решались так же просто — одним искренним «прости». Не то чтобы Уэнсдей вообще утрудилась сказать ему эти слова, но всё же. Просто сказать «мне жаль» казалось ему каким-то лукавым, слишком лёгким обходным путём, но… если это работает — то почему бы и нет?

***

Уэнсдей чувствовала себя абсолютной идиоткой, застывшей в душном платье пилигримки с подносом липкой помадки, которую она была вынуждена вручать проходящим мимо туристам. Неумолимое солнце палило ей в спину, заставляя капли пота скатываться по шее, а накрахмаленный воротник костюма нестерпимо натирал кожу. В довершение всех унижений, её напарницей оказалась Энид, назначенная на роль «Пилигримши Мэри-Сью» — они должны были бродить по территории и подкармливать и без того сытых посетителей сладостями, пытаясь соблазнить их на покупку. Какое отношение помадка имеет к экспозиции исторических артефактов и старинным хижинам, Уэнсдей знать не желала. Более того, её это абсолютно не интересовало. — Уэнсдэй! Что ты делаешь? — взвизгнула Энид, когда та с отвращением вывалила свой поднос с образцами в ближайший мусорный бак. — Мы же должны их раздавать! Уэнсдей закатила глаза. Энид выглядела в своём строгом, неестественно белом наряде почти так же нелепо, как и она сама. Было непривычно и досадно видеть её без привычного хаоса ярких цветов. И это неприятие было отнюдь не из числа тех, что доставляли Уэнсдей мрачное удовольствие. — Полагаю, я только что раздала всё разом, — парировала Уэнсдей. — У меня есть дела, прошу прощения. А именно: она жаждала ещё раз взглянуть на статую у входа в «Мир Пилигриммов». Мужчина, застывший в камне, основатель Джеррико, был до боли похож на того безумца с факелом из её вчерашнего видения. И Уэнсдей не позволила бы чему-то столь ничтожному, как иррациональные эмоции Гарри, встать на пути её расследования. Та книга, женщина с чёрными волосами — с до боли знакомым абрисом скул и подбородка — девочка со светлыми косами, мужчина с факелом и пророчество, что толкнуло Роуэна на попытку убийства её и Гарри… всё это было связано, Уэнсдей в этом не сомневалась. И она докажет это — с помощью Гарри или без неё. Энид, во всяком случае, была достаточно счастлива помочь — по крайней мере, некоторые люди испытывают должное, живое любопытство к загадкам. — Что мы делаем? — спросила Энид, подпрыгивая на ходу рядом с Уэнсдей, и её яркое, шумное присутствие составляло разительный контраст с тихой, неуверенной походкой Гарри. — Выясняем о нём больше, — коротко ответила Уэнсдей. Она остановилась перед статуей и уставилась на резное каменное лицо. Это было лицо человека, желавшего обратить в пепел того, кто, как подозревала Уэнсдей, был её предком. Лицо человека, который сжёг бы Гарри заживо за его магию, будь он ещё жив. Уэнсдей с такой силой стиснула зубы, что челюсти свело судорогой, и плюнула бы на ноги статуи, не будь это отвратительно с гигиенической точки зрения. И, что важнее, этот человек всё равно ничего бы не почувствовал. — «Джозеф Крэкстоун — отец-основатель Джеррико. Поселившись здесь в 1625 году, Крэкстоун поклялся защищать свою деревню и был любим всеми, кто его знал», — прочитала Энид с таблички, прикреплённой к указателю. — «Чтобы узнать больше об отце-основателе Джеррико, обязательно посетите отреставрированный оригинальный коттедж Крэкстоуна здесь, в «Мире Пилигриммов». Энид посмотрела на Уэнсдей и сморщила нос. — Как он может быть «оригинальным», если его «отреставрировали»? — Неважно, — нетерпеливо отрезала Уэнсдей. — Я пойду проверю его, посмотрю, нет ли там чего-нибудь. Ты со мной или нет? Энид ответила Уэнсдей сияющей, солнечной улыбкой — такой, на которую Гарри был бы никогда не способен, — и решительно взяла её под руку. — Конечно, я с тобой! Обожаю хорошие загадки! — взвизгнула она. Уэнсдей позволила и это прикосновение, и этот визг без возражений — потому что было приятно иметь рядом кого-то, кто испытывает подлинный, неомрачённый интерес к тайнам на её пути к разгадке.

— Закрыто на ремонт, — безразлично прочла Уэнсдей, всматриваясь в кривую табличку, приколоченную к двери коттеджа Крэкстоуна. Её губы тронула чуть заметная тень улыбки. — Это мы ещё посмотрим… Уэнсдей потянула Энид за собой, обходя здание в поисках уязвимого места, и её пальцы с лёгкостью нашли слабенький замок на заднем окне. — Я не думаю, что нам сюда можно, — неуверенно прошептала Энид, озираясь по сторонам. — Если бы они не хотели, чтобы мы вошли, зачем тогда оставлять окно таким… приветливым? — с поддельной невинностью поинтересовалась Уэнсдей, чувствуя, как замок поддаётся. — Следи за обстановкой. Я поищу внутри хоть что-то полезное. Как ни странно, несмотря на всю свою правильность, Энид кивнула и развернулась спиной к окну, приняв стойку часового. Видимо, некоторые из тех, с кем общалась Уэнсдей, всё-таки обладали зачатками характера. Гарри последовал за тобой в лес, он бросился за монстром, он вошёл с тобой в библиотеку «Ночных Теней», — напомнил Уэнсдей навязчивый внутренний голос, пока она ловко проскальзывала в темноту коттеджа. И он сделал это потому, что это сделала ты, а не потому, что его заботила эта загадка. — Ему следовало бы ею интересоваться, — прошипела Уэнсдей в пыльный воздух. Кого-то могло бы обеспокоить, что он спорит сам с собой, но в доме Аддамсов это считалось признаком здорового интеллекта. В конце концов, твой самый строгий критик — это ты сам. Отбросив мысли о Гарри, Уэнсдей направилась прямиком к старой витрине в гостиной. Дверца была заперта, но не настолько, чтобы с ней не могла справиться одна пара умелых… рук. — Твой звёздный час, Вещь, — объявила Уэнсдей, отстёгивая сумку. — Мне нужно вскрыть эту витрину. Быстро и тихо. Пока Вещь с энтузиазмом принялся за работу, Уэнсдей изучала содержимое под стеклом. Пожелтевший документ, возможно, список первых поселенцев. Но больше всего её взгляд притягивала толстая кожаная книга, которую табличка величала личным дневником Крэкстоуна. Дневник человека, положившего начало травле её рода в этом городе, просто обязан был содержать ответы. В ту же секунду, как Вещь щёлкнул замком, Уэнсдей протянула руку именно к дневнику. Если она надеялась, что прикосновение вызовет видение, её ждало горькое разочарование. Оно не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытала, раскрыв книгу и увидев свежие, белые и до бешенства чистые страницы. Уэнсдэй даже не успела швырнуть эту жалкую подделку, как задняя дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвалась мисс Пилигрим, влача за локоть Энид. — Я свистела, разве ты не слышала? — выпалила Энид, пока женщина испепеляла Уэнсдей взглядом. — Нет, — холодно ответила та, поднимая книгу. — Где оригинал? — Вы… вы с ума сошли, девочки? — пронзительно взвизгнула женщина. — Что вы здесь делаете? Эта зона закрыта! — Провожу независимое исследование, — бесстрастно заявила Уэнсдей. — Где оригинальный дневник Крэкстоуна? — Его украли месяц назад, — прошипела женщина, сужая глаза. — Немедленно убирайтесь, пока я не доложила вашей учительнице! — О, нет, — максимально бесстрастно произнесла Уэнсдэй. — Только не это, умоляю! Женщина не оценила сарказма, но Энид тихо хихикнула, пока их выдворяли из коттеджа. Обычно Уэнсдей терпеть не могла, когда кто-либо находил в ней что-то забавное, но смешок Энид прозвучал скорее как одобрение. Как и предусмотрительность Вещи, успевшего прихватить с собой тот самый пожелтевший документ, прежде чем последовать за Уэнсдей. Эта маленькая кража согревала её душу приятным теплом.

***

У Гарри не было и тени того «клиентоориентированного» обаяния, что так легко давалось Ксавье или Тайлеру, но он всё равно ловил странное удовлетворение, пытаясь успевать за бешеным ритмом заказов. Наплыв посетителей, вызванный церемонией открытия статуи в День Основателей, превратил «Флюгер» в сущий муравейник, и Гарри был безмерно благодарен этому хаосу — он не оставлял ни секунды на тяжёлые мысли. Лишь тихое, вежливое покашливание заставило его оторваться от кофемашины и встретиться взглядом с добрыми, проницательными глазами доктора Кинботт. — Гарри, какая неожиданная радость! — воскликнула она, её лицо озарилось тёплой улыбкой. — Как ты? — Всё хорошо, — быстро, почти рефлекторно, солгал он. Он закусил губу, видя, как доктор Кинботт мягко хмурится и склоняет голову набок, словно улавливая фальшь в его голосе. — Э-э… Не то чтобы хорошо, но я занят, — поправился он, заставляя себя встретить её взгляд. Уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки. — Выдались довольно насыщенные выходные. — Не сомневаюсь, — ответила доктор Кинботт, бросая многозначительный взгляд на Тайлера, который с лёгкостью флиртовал со столиком дам бальзаковского возраста. Она снова повернулась к Гарри и подмигнула: — Полагаю, я услышу все подробности на нашей следующей сессии? — Да, мэм, — сказал Гарри, стараясь, чтобы его голос звучал естественно, а не как у жалкого лжеца. — Приготовить вам что-нибудь? — Не нужно. — Доктор Кинботт показала ему сверкающую термокружку. — У меня есть чудесный травяной чай от одного продавца неподалёку. Я просто увидела тебя здесь и не удержалась. И, между нами, — она наклонилась к Гарри через стойку, понизив голос до доверительного шёпота, — мне безумно нравится твой новый образ. На этот раз улыбка Гарри оказалась искренней, и её тепло оставалось с ним даже после того, как доктор Кинботт покинула заведение. — Знаешь, отношения «терапевт-пациент» считаются неэтичными, — раздался рядом голос. Гарри посмотрел на Тайлера, прислонившегося к стойке с игривой усмешкой на губах. — Это отвратительно, — фыркнул Гарри, чувствуя, как его настроение вопреки всему улучшается. — Уверен, её интерес строго профессиональный. Тайлер ухмыльнулся и, протянув руку, нежно отбросил выбившуюся синюю прядь со лба Гарри. — Мало ли, — прошептал он так близко, что Гарри разглядел россыпь золотистых веснушек на его переносице. — Может, ей нравятся бунтари с разноцветными волосами. — Я не бунтарь, — едко парировал Гарри. — Разве нет? — Тайлер отклонился назад, и Гарри с досадой ощутил возникшую между ними дистанцию. — Ты же говорил, что сидел в камере. За что, кстати? Мозг Гарри на мгновение завис, а язык будто онемел. Его рука дёрнулась и соскользнула с ручки кофемашины на раскалённую панель. Клубы пара с шипом ошпарили кожу, вырвав у Гарри сдавленный вздох. — О, чёрт. — Тайлер схватил его за запястье, бережно, но твердо удерживая. Он поднял его руку, и его брови сомкнулись в тревоге. — Держись, я принесу аптечку. — Не надо, — поспешно возразил Гарри, смущённый вспышкой внимания. Он аккуратно дёрнул руку назад и сунул её в карман джинсов, игнорируя жгучую боль от трения обожжённой кожи о грубую ткань. — Всё в порядке, серьёзно. Тайлер с недоверием уставился на него. — Гарри, ты обжёг руку. Если не обработать, вздуется волдырь. Дай я принесу крем. — Правда, я в порядке, — настаивал Гарри. Рука уже почти не болела; его скорее напугала сама ситуация, чем боль. — Не надо суеты. Тайлер надул щёки и погрозил ему пальцем. — Это не суета, это базовый уход за раной. Никуда не двигайся. Гарри насупился, пока Тайлер скрылся в подсобке. Он вытащил руку и осмотрел её — ожог и вправду выглядел неприятно. Гарри ткнул в покрасневшую кожу и с удивлением не почувствовал боли. «Он определённо преувеличивает», — подумал он. Было… странно мило ощущать такую заботу. — С обожжённой рукой будет непросто играть на пианино. Гарри опустил голову, чувствуя, как волна стыда накатывает на него: выходит, Ксавье видел всю эту унизительную сцену. Хотя… мысль использовать ожог как предлог, чтобы избежать выступления, показалась ему внезапно заманчивой. — Директор Уимс лично велела мне играть, — мрачно сообщил Гарри, понимая, что отступать некуда. Ксавье промычал что-то неразборчивое и занял место у стойки. Многие считали Ксавье привлекательным с его тёмными волосами до плеч и задумчивым взглядом, но Гарри куда больше тянуло к солнечной энергии Тайлера. — Да, я слышал, как она прервала ваш спор с Уэнсдей, — сказал Ксавье, видимо, не испытывая ни капли неловкости за подслушивание. — Кстати, о чём он был? Вчера вы, казалось, были неразлучны. Гарри хотелось огрызнуться, что это не его дело, но он не был Уэнсдей, которая раздавала отповеди так же легко, как дышала. — Это… личное, — тихо произнёс он. — Извини. — За наличие секретов? — Ксавье фыркнул, и, когда Гарри тревожно взглянул на него, на его лице играла беззаботная ухмылка. — Не извиняйся, — сказал он. — У всех есть свои тайны. Поскольку Гарри подозревал, что у него тайн куда больше, чем у среднего студента, он лишь молча кивнул. — И ещё… я хотел сказать «спасибо» и «извини», — продолжил Ксавье спустя мгновение. — Извини, что раньше дистанцировался. Я был слишком поглощён собственными проблемами. Гарри и вправду понимал это чувство, но думал, что с его «проблемами» было легче справляться, когда рядом была Уэнсдей. — И спасибо. Тайлер извинился, и звучало это на удивление искренне, — пояснил Ксавье, видя недоумение Гарри. — Он сказал, что это твоя идея. У нас с ним были разногласия, но сейчас он, кажется, стал получше. Гарри кивнул и пожал плечами. — Он мне нравится, — просто сказал он. — Мы друзья. — Друзья? — Ксавье ухмыльнулся, и его улыбка на этот раз показалась Гарри по-настоящему дружелюбной. — Вы выглядите как нечто большее, чем просто друзья. Гарри почувствовал, как лицо его вспыхнуло, и Ксавье рассмеялся, когда звонок над дверью возвестил о новом посетителе. — Только проследи, чтобы он знал: если сделает тебе больно, твой верный пёс порвёт ему глотку, — с ухмылкой бросил Ксавье, уходя к новым клиентам. Брови Гарри сдвинулись. Что-то в этих словах задело его, вызвав смутную тревогу на задворках сознания. Пока Тайлер обрабатывал ему руку, Гарри наблюдал, как Ксавье принимает заказ у мисс Торнхилл, зашедшей за выпечкой. Поняв по-своему, на кого тот уставился, Тайлер взглянул на мисс Торнхилл и поднял бровь. — Она преподаёт в твоей школе, да? — Ага, — сказал Гарри, отмахиваясь от странного комментария Ксавье. — Ведает ботаникой. — Ага. — Тайлер разгладил пластырь большим пальцем. — Тебе нравится её предмет? Гарри издал неопределённый звук. Ботаника не была его страстью, но работа с растениями приносила ему странное умиротворение. — Вполне, — дипломатично ответил Гарри. — Достаточно, чтобы мисс Торнхилл платила мне за уход за оранжереей раз в неделю. Казалось, ничего в этих словах не предвещало беды, но Гарри, чья способность читать людей всё ещё оставляла желать лучшего, не заметил, как Тайлер резко побледнел. — Брось эту работу, — прошипел Тайлер, сжимая его запястье так, что тому стало больно. Его глаза, обычно такие спокойные, стали широкими и испуганными. — Ты можешь работать здесь, — поспешно добавил он. — Нам нужен ещё один кассир в ночную смену. Гарри, у которого и без того выдался непростым день, почувствовал ледяной комок в груди от паники в голосе Тайлера. — Мне нравится работать с растениями, — медленно и тихо проговорил он. — Э-э… Ты в порядке? Тайлер с такой силой закусил губу, что Гарри стало не по себе, и покачал головой, зажмурившись. — Нет, — прозвучало хрипло и надломлено. — Мне нужен воздух, я скоро вернусь. Гарри смотрел в полном недоумении, как Тайлер практически выбежал через чёрный ход, оставив его стоять у стойки с единственной мыслью: что же он такого сказал, чтобы так легко спровадить его? Сначала Уэнсдей, теперь Тайлер. Может, Гарри просто суждено оставаться в одиночестве.

Когда смена Гарри подошла к концу и пришло время выдвигаться на площадь для выступления, Тайлера всё ещё нигде не было видно. Ксавье, чья смена закончилась чуть раньше, до самого ухода бросал на Гарри полные немого сочувствия взгляды, пока они работали в гнетущей, натянутой тишине. Идти и играть какую-то дурацкую пьеску для толпы незнакомцев, которые наверняка будут над ним смеяться, было последним, чего хотел Гарри. Но перспектива иметь дело с гневом директора Уимс за прогул пугала его почти так же сильно. Он был уже на полпути к площади, где оркестр «Невермора» настраивал инструменты у подножия статуи, укрытой белым полотном, когда его окликнули. Уэнсдей. Гарри нахмурился, наблюдая, как она стремительно приближается к нему. — Оставь меня в покое, — буркнул он, всё ещё чувствуя острую боль от её предательства. Боль, которая вонзилась в сердце в тот миг, когда он увидел её «досье». — Не раньше, чем ты взглянешь на это, — невозмутимо парировала Уэнсдей. Она схватила его за локоть, заставив остановиться, и извлекла из сумки длинный лист пожелтевшего пергамента. — Читай. Гарри взял пергамент и уставился на список имён, выведенных выцветшими чернилами. — Блестяще, — безразлично протянул он, пытаясь вернуть листок. — Мне всё равно. — А не должно бы, — отрезала она, неотступно следуя за ним, когда он снова зашагал к площади. — Взгляни на эти имена. Гарри скосил глаза на указанное место и вгляделся в замысловатые буквы. «Участок семнадцатый, дом Линкольна и Сары Аддамс и их детей Мэй и Гудди», — прочёл он, с трудом разбирая старинный почерк. С раздражением он посмотрел на Уэнсдей: — Мне нет дела до твоих предков. — Дело не только в моём предке, — в голосе Уэнсдей прозвучали нотки сдерживаемого возбуждения. — Взгляни сюда, на подписи. Гарри вздохнул и перевёл взгляд на витиеватые росчерки. Подпись Линкольна Аддамса была аккуратной, а подпись Сары — такой закрученной, что Гарри потребовалось мгновение, чтобы её разобрать. Когда это наконец удалось, он резко выхватил пергамент из рук Уэнсдей и поднёс его к самым глазам, не веря им. — Сара Аддамс-Поттер», — прошептал он, ошеломлённый. Он переводил взгляд с пергамента на Уэнсдей, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. — Ты думаешь…? — Она была ведьмой, — торопливо прошептала Уэнсдэй, её глаза горели. — Та книга, что ты нашёл? Это был её гримуар. И её сжёг заживо тот самый человек, для которого мы сейчас будем играть. Гарри не знал, было ли это совпадением — другая Поттер, обладающая силой, в другой стране, — но его захлестнула волна ярости. Он с ненавистью посмотрел на статую, которую вот-вот должны были открыть. — Что мы будем делать? — спросил Гарри, и его голос стал низким и опасным. Уэнсдей не улыбнулась, но её глаза вспыхнули тем же мстительным огнём, что пылал теперь в груди у Гарри. — Я очень рада, что ты спросил, — тихо проговорила она. — У меня и Вещи есть кое-какие идеи. Гарри кивнул, не отрывая глаз от застывшего в камне человека, который уничтожил женщину за ту самую силу, что пульсировала в его собственных жилах. — И, Гарри… — Уэнсдей протянула руку и коснулась его запястья, заставив его встретиться с ней взглядом. — Мне правда жаль, кузен. В этом слове — «кузен» — и в её голосе, необычно мягком, заключалось нечто, что заставило ледяную стену вокруг его сердца дать трещину.