Любопытство убивает

— Ужин? — Эш вскинул бровь, будто Гром только что спросил, не видел ли он случайно бегемота в ванной. — Говядина в соусе из обмана и недосказанности. Хочешь порцию? Он выдернул руку — резко, но не с яростью, а как будто снимал с себя чужое напряжение. Но через секунду уже сам схватил руку Грома — за запястье, потом выше, пальцами уверенно прошёлся по внутренней стороне предплечья, туда, где кожа тонкая, чувствительная, а жилы набухают от любого напряжения. — Ты вообще в адеквате? В вену не кололся? — Эш вглядывался в прогиб между бицепсом и локтем. Отчаянная попытка разобраться, какого хрена происходит с тем, кто раньше был как скала, а сейчас — дрожит, будто током прошибло? Гром дёрнулся, как будто в сердце вогнали крюк. Лицо скривилось, будто от удара. Он грубо выдернул руку, дернул так, что суставы хрустнули — так, будто пытался выкинуть из тела саму вину. — Да нормально всё со мной! — рыкнул он, и голос сорвался на глухой надлом.С каких пор он стал походить на наркомана? С тех самых пор, как начал хотеть то, чего нельзя. И кого нельзя. Эш моргнул, будто его обдало жаром. Но Гром уже отступал. Плечи подняты, челюсть сжата. Он знал, где ошибся. Ошибка была в самом шаге — в том моменте, когда вошёл в чужую комнату. Когда позволил себе подумать, что может прикоснуться и не быть за это разодранным до мяса. Эш смотрел на него так, будто не узнавал. Или, хуже — узнавал слишком хорошо. Тишина между ними уже звенела. Воздух словно раскалился и обжигал лицо своими смертельными парами. А Эш продолжал смотреть, издевательски долго, не отрываясь, ожидая хоть малейшего объяснения. — Мне.. мне просто самому в туалет надо. А ты знаешь рванул туда, а я терпеть уже не могу. — просипел блондин и снова покраснел, только уже не от смущения, а от откровенного бреда, который он сейчас выдал. Эш даже не разозлился. Просто ахуел. Настолько, что почти рассмеялся, как смеются над тем, кого ждали на дуэль, а он пришёл с водяным пистолетом. — Ну ладно, иди. Только вот ты сейчас соврал не мне, а нам. — Его губы дрогнули, будто собирался сказать ещё что-то — может, добить, может, наоборот, спасти. Но язык обжёгся о то, что уже было не вернуть назад. Он смотрел на него ещё секунду — взглядом, в котором кипело столько, что мог бы спалить до костей. Но не стал. Эш медленно проходит к себе в комнату, но задерживается у двери: — Когда надумаешь перестать врать — постучись. Или не стучи. Просто заходи, — сказал почти шёпотом, но так, что каждый слог резал тише и больнее, чем крик. И исчез за дверью. Гром застыл. Словно шрамы зазудели под одеждой. Словно кто-то поставил клеймо прямо на позвоночник. Тонкое, невидимое, но его почувствовали все внутренности. От желудка до гортани — всё сжалось. Хотелось рвать: стены, воздух, себя. —«Нахуй, я это сказал? «Мне в туалет надо» «Стал таким трусливым говном, что зажимает правду между зубов, лишь бы не выдать, как сильно тянет.» Он судорожно провёл рукой по лицу. Горячо, противно. Ладони пахли потом, страхом, и чем-то ещё — каким-то липким ощущением вины. Тело постепенно начало отказывать, напоминая, что пора в кровать. И Гром отправился в свою комнату, рухнул в постель и сжал простыни до побеления костяшек, как будто из нее можно было выжать чужую близость. Сон пришел быстро. Но утром казалось, что охранник и вовсе не спал, провалился во времени и оказался нигде. Отвратительное ощущение. Он не хотел, чтобы день начинался. Хотел остаться там — в подвешенном состоянии между ночью и утром, между «почти сказал» и «слишком поздно». Но организм выбрал по-другому. И глаза распахнулись в темноте, будто кто-то ударил внутри кулаком: вставай, ты всё ещё здесь. Глаза раскрылись в полумраке, глотнув воздуха, словно кислоту Гром отправился в ванну. Вода в ванне была холоднее, чем хотелось, но теплее, чем он заслуживал. В зеркале лицо — отёкшее, злое, как после драки, хотя единственный бой был внутри. Оделся быстро, в привычном автоматизме. И ушел. Быстро. Как трус. А в замке его уже ждали. День был вялый, как остывший кофе. Гром больше занимался избеганием Эша, нежели своей работой. Но вселенная, как всегда, издевается, когда ты уязвим. — Приветствую, мой друг. — Колетт появилась бесшумно, без пафоса. Почти по-человечески. Почти. Гром вздрогнул от самого её голоса. Он медленно обернулся. Она стояла рядом, тронула волосы — элегантно. Как всегда на её лице улыбка, а во рту акульи зубы. Смотрела она на Грома с видом «я знаю всё, но говорить пока не буду.» Лицо русского просто кричало «пиздец». — Не буду тянуть. — кассирша достает дневник, будь он проклят, и открывает столь ненавистную страницу. — Я учла все твои пожелания. — дьявольский смешок слетел с её улыбочки. — Переписала фанфик и ты можешь с ним ознакомиться. Глаз Грома непроизвольно дернулся. Он бы с огромным счастьем вспорол живот Колетт и вытащил все её органы, а после скормил бы свиньям. — Ты думаешь я буду его читать? — То как девушка отреагировала, заставило мужчины немного вспотеть. Колетт в этот момент выглядела как херувим, посланный лично сатаной. — Конечно будешь, — пропела она, чуть покачивая дневник у бедра, как палач — топор. — Фанфик я отдала Эшу. Гром застыл. Внутри всё, что оставалось от нервной системы, одновременно взорвалось и обмякло. Он даже не сразу понял, что именно сказала Колетт. То ли слух отказал, то ли мозг решил пощадить психику и поставил на паузу. — …ты что, блять, сказала? — Голос не вышел. Он не смог его выдавить. Просто стоял, смотрел на неё, как на мину, которую только что пнули носком ботинка. — Ты… отдала… Эшу… — Он говорил по слогам. Как будто так было безопаснее. Или как будто так проще будет вырвать ей язык. — Ну да. Я подумала, раз уж вы друг другу так нравитесь, — она выделила последнее слово с намёком, достаточно жирным, чтобы им можно было вымазать стены, — пусть он знает, как ты его видишь. Внутренне. Глубоко. — Колетт… — голос у него стал ниже, хриплее. В нём появилась та хищная тишина, которая бывает за секунду до выстрела. — Я тебя закопаю. Без таблички. Она расцвела. — Как романтично. Смотри, не забудь пригласить Эша на похороны. Думаю, он захочет произнести речь. — Глаза её блестели огоньками безумия. — Да и тем более, почему ты так переживаешь? Конверт я подписала, сказала Эшу, что это лично для тебя. Ты что, сомневаешься в нем? Думаешь он прочтет? Гром замер, как будто его ударили чем-то невидимым, но весомым, прямо в солнечное сплетение. Да, блять, он сомневается. И ебать как сильно. Гром молчал. Всё внутри него гудело, будто кто-то врубил сигнал тревоги прямо в костях. Он не чувствовал пальцев. Только дрожь. Только ожидание. Колетт уже шла прочь, невесомо, насвистывая что-то мерзко-весёлое. Оставляя после себя шлейф женского парфюма и абсолютного пиздеца. Охранник рванул с места. Не за Колетт, не прочь — а вперёд, туда, где сейчас мог быть Эш. В голове гремело, глухо, будто кто-то вбивал эти слова с кувалдой изнутри: «ЛИШЬ БЫ НЕ ПРОЧИТАЛ! ЛИШЬ БЫ НЕ ПРОЧИТАЛ!» Он свернул за угол, чуть не сбив какого-то новичка с ног. Тот что-то вякнул, но голос утонул в ревущей как в ушах панике. Сердце било так громко, что казалось, сейчас вырвется из груди — и убежит первым. Он перескакивал через ступени, выносил плечом дверь, заглядывал в каждую комнату, как будто искал бомбу с тикающим таймером, которую сам же и оставил. Потому что это и была бомба. Только не из тротила — из признаний, фантазий, желаний, грязных мыслей. Уже у служебного помещения Гром остановился. Замер. Залип. Чуть было не заорал, но сдержался и молчал. Сквозь открытую дверь он увидел Эша. Он сидел на мешке, как будто ноги подломились и он просто рухнул, потеряв равновесие от удара, который нанесло не тело, а бумага. Тонкая, мягкая, невинная на вид, но на самом деле — самая запретная вещь в жизни обоих. Красный как рак. Горел весь — от ушей до ключиц, как будто в него вливали кипяток через глаза. Руки дрожали. Нет, не мелко — всерьёз, так, как трясутся только те, кто балансирует между «всё кончено» и «господи, я живу впервые». А в глазах… В этих ебаных, всегда непрошибаемых глазах, сейчас были только две вещи: ахуй и тревога. Как будто он не просто прочитал что-то личное — А будто вгляделся в собственную гравировку на чужой душе. Как будто нашёл там себя. Голого. Желанного. Опасного. Реального. Как в зеркале, в которое смотреть страшно, но отвести взгляд невозможно. Гром сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони. Он чувствовал, как по спине скатываются капли пота, как что-то внутри рвётся в клочья — гордость, страх, остатки достоинства. Всё сгорало в этом пепле взгляда, пока он смотрел на него, читающего себя, написанного чужой рукой, но до последней черты — точно. Гром не дышал. Он даже не понял, как замер тогда. Только почувствовал: если он сейчас ещё хоть на секунду постоит здесь, взорвётся. Или наоборот, всё в нём сломается без звука, и он упадёт прямо здесь, в дверях. Впитал глазами этот алый румянец на скулах Эша, этот напряжённый изгиб губ — будто тот сдерживал не то смех, не то стоны — и… Съебал. Не просто ушёл — рванул, будто за ним гналась стая собак. Коридор размазывался, воздух стал липким. Лёгкие не работали. Сердце било в горло, как кулак по железной двери. Он читает. Он читает. Он, блять, читает всё. И видит. Видит всё. И первое, что стукнуло в голову Грому — Бад. Блять, Бад точно знает. Он всё знает. Уже, наверняка, и комменты оставил внизу страницы. С сердечками. С рисунками хуёв на полях. С подписями: «жду экранизации». Гром схватился за голову, будто мог сжать череп так сильно, чтобы выдавить всё это к хуям из мозга. Он даже начал шарить по карманам — связаться, позвонить, выцарапать Бада из эфира, из параллельной реальности, из чёртовой жопы Вселенной. Лишь бы только… Лишь бы он не ржал. Лишь бы не смеялся. Лишь бы не сказал: — Ну что, Гром… всё-таки заигрался в фанфики, а? Наконец-то вспомнив про рацию на ремне он схватил ее и попытался связаться с другом. — Бад… приём… ты, сука, где? — прошипел он в рацию. Голос глухой, сорванный, будто говорил из-под воды. Молчание. Два удара сердца. Три. И вот снова — лёгкое потрескивание на волне. — Приём. Что случилось? — Голос Бада был обыденно спокойный, чуть удивлённый. — Нам… нам надо встретиться… пожалуйста… Парк. Полдень. Гром, как живой труп на тропе. Перебирает свои короткие волосы, которые вот вот поседеют от дикого стресса за последние два дня. Поседеть — слабое слово. Русский чувствовал, как внутри всё стало пепельно-белым. Не старость — стыд. Такой лютый, такой концентрированный, что казалось, он светится сквозь кожу. — Гром. Голос — знакомый, уверенный, с той самой ноткой беспокойства, которую Бад прячет за сарказмом, когда дело действительно пахнет керосином. Гром поднял голову. Бад стоял у края тропы, руки в карманах, брови нахмурены, глаза сканируют его как радар. Без шуток. Без ухмылки. Только одна эмоция — что ты натворил, брат? Гром выдохнул, как будто из него вышла душа. Он выглядел так, будто кто-то вскрыл его не скальпелем — ломом. И теперь он с трудом удерживал внутренности, не позволяя им выплеснуться наружу. — Она… она, блять, отдала ему фанфик. Тот самый. Только, блять, она его переписала! И я даже не знаю, что там! Бад поморщился. — Ебаная Колетт… — он сплюнул в сторону, затем снова выдохнул, сжав губы. — мужчина подходит к другу и кладет руку ему на плечо. — Не парься, Гром, он же.. он же не читал? Гром вскинул на него глаза — как у зверя, которого загнали в угол и оставили там с включённым прожектором. — Он читал. — голос хриплый, как будто им только что царапали бетон. — Я видел, как он держал это дерьмо. Видел, как глаза у него плавятся. Как будто в них что-то взорвалось. Он сидел на мешке, будто его только что трахнули… морально, блять. Бад убрал руку с плеча, будто ошпарился. — Подожди. Подожди… что она туда могла вписать? Гром мотнул головой. Вцепился пальцами в волосы. — Я не знаю! Вот что страшно. Я не знаю, Бад! Там могла быть любая херня! — Уже истерически вопил блондин. — Я в пизде… Бад выдохнул, только после паузы. — Ну, заебись. Признание века. Ты не просто голый, ты, блять, с фейерверком выскочил на парад, расписанный маркером «я хочу, его». И теперь у тебя один путь. — Умереть? — Поговорить. — А потом умереть. — Поговорить, сука, Гром. Или дальше будешь ходить с этой бомбой в штанах, которая вот-вот взорвётся. Потому что если он прочитал и всё ещё там — значит, есть шанс. Гром замер. Бад шагнул ближе. — Всё будет хорошо, я с тобой.