Пейзаж не меняется веками

      Шесть часов вечера. Для большинства людей — долгожданный конец рабочего дня. Для Алтана же время всегда было условностью, растяжимым понятием, подчиненным лишь его воле и грузу обязанностей. Он мог погрузиться в бумаги глубокой ночью, а к полудню уже быть свободным, или же просидеть над отчетами до рассвета, игнорируя бег стрелок.       Но сегодня в его телефоне прозвучало тихое, но настойчивое напоминание, установленное им самим — без пятнадцати шесть. Он смахнул уведомление и одним движением отправил заранее заготовленное сообщение Вадиму: «Отгул действует. Не беспокоить».       Он не пошел в свой кабинет, не взглянул на папки, ждущие подписи. Вместо этого его шаги прозвучали по мраморному полу, направляясь в оранжерею. Воздух там был густым и влажным, пах землей, жизнью и тишиной.       План созрел в его голове сам собой. Он не собирался слать подчиненных, не собирался добывать ее адрес или номер через угрозы или подкуп. Это было бы убого. Жалко. И главное — совершенно не то, чего она заслуживала.       Нет, он пойдет сам. Как обычный человек. В самый конец ее рабочего дня. Он зайдет в тот самый цветочный магазин, сделает вид, что выбирает растение, и купит его. Не идеальный, пышущий здоровьем цветок, а то самое «давно стоящее и умирающее» — то, что нужно будет спасти. Это будет его скромным, немым поводом. Его попыткой начать все с чистого листа, с одного единственного, честного шага навстречу.       Шагая по оживленным улицам Питера, Алтан размышлял, какой же цветок выбрать. Раньше, до поездки в Китай, он тоже любил этот эксперимент: сколько обреченных растений ему удастся спасти. Теперь это было не просто ботаническое увлечение, а своего рода метафора — сколько растений погибнет, прежде чем он вдохнет жизнь в общение с Лией.       Он свернул за угол и увидел знакомое здание, в которое уже заходил несколько дней назад. Из цветочного магазина выходил покупатель с роскошным букетом. Алтан глубоко вздохнул и шагнул внутрь, заставив колокольчик мелодично зазвенеть.       Лия подняла глаза и на мгновение застыла, рассматривая его. Затем вернулась к своему блокноту и продолжила делать записи.       Алтан неспешно прошелся по пространству, окидывая взглядом растения, и подошел к стойке.       — Здравствуй, — начал он.       — Здравствуй, — ответила Лия, кивнув. Наконец она отложила ручку и выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Что-то хотел?       Он почувствовал, как эти слова, такие простые и обыденные, обжигают его. Что-то хотел. Да, он хотел. Он хотел всего и сразу — объяснений, прощения, второго шанса. Но все, что он мог сделать сейчас, — это быть здесь. Просто быть.       — Да, — он кивнул, его взгляд скользнул по рядам цветов за ее спиной. — Я хочу купить то растение, которое дольше всех здесь стоит и которому хуже всех приходится. То, что никто не хочет брать.       Лия замерла на мгновение, ее взгляд скользнул от Алтана к пышным пионам, словно ища среди них опровержения его странной просьбе, а затем вернулся обратно к нему. В глазах читалась легкая растерянность, смешанная с удивлением. Она тихо вздохнула, словно смиряясь с абсурдностью ситуации.       — У нас нет таких цветов, — произнесла она, голос звучал мягко, почти с оттенком сожаления. — Все растения разбирают в первые три дня после привоза. — Она отошла от стойки, ее пальцы нежно провели по листьям ближайшего цветка. — Единственное, что я могу предложить... это нарциссы. Им всего четыре дня, но они здесь дольше всего.       Алтан кивнул, не сводя с нее взгляда. Он видел, как она колеблется, как ее глаза снова ищут в его взгляде подвох, но он стоял неподвижно, сохраняя спокойствие.       — Давай мне один нарцисс, — сказал он просто, и в его голосе не было ни требования, ни надменности — лишь тихая, почти смиренная просьба.       Лия снова посмотрела на него с тем же недоумением, но на этот раз во взгляде мелькнуло что-то еще — легкое любопытство. Она не стала ничего комментировать. Молча повернулась, выбрала одинокий, но еще вполне свежий нарцисс с белым бутоном и протянула ему цветок в горшочке.       — Держи, — произнесла она, и в этом слове уже не было прежней холодной дистанции. Была лишь легкая, осторожная уступка.       Тихий щелчок терминала отозвался в тишине магазина, словно поставил точку в немом противостоянии. Алтан взял в руки нарцисс, и его пальцы с нежностью коснулись чуть подсохших белоснежных лепестков. Они были прохладными, бархатистыми на ощупь, с едва уловимой упругостью, еще хранящей память о недавней свежести. В его пальцах цветок казался хрупким, почти беззащитным — точным отражением его собственного состояния.       — А если не секрет... — голос Лии прозвучал осторожно. Алтан поднял взгляд. Она старательно делала вид, что поглощена записями в блокноте, перелистывая страницы, но он уловил легкую дрожь в ее пальцах и тот быстрый, украдкой взгляд, который она бросила на него. — Зачем тебе умирающий цветок?       Уголок губ Алтана дрогнул в едва заметной улыбке. Это было крошечное, почти неуловимое движение, но внутри него все замерло в напряженном ожидании. Она заинтересовалась. Не его положением, не его деньгами, а его странной, на первый взгляд, просьбой. Это был тот самый хрупкий мостик, первый шажок через пропасть недоверия и обид, и он чувствовал, как по его спине пробежал легкий, щекотливый холодок надежды.       — Видишь ли, я люблю брать те цветы, что уже почти сдались, — начал Алтан, его голос приобрел мягкость. Он следил, как в глазах Лии вспыхивает искра любопытства, и каждую ее реакцию он ловил с жадностью утопающего. — Те, что через день-другой начнут ронять лепестки. Стараюсь дать им вторую жизнь. У каждого свой характер, свои потребности. Кому-то нужно больше солнца, кому-то — тени. За каждым ухаживаю отдельно, каждый день проверяю, дышат ли они еще... — он сделал паузу, позволяя словам проникнуть глубже. — А потом самые стойкие отправляются в мою оранжерею.       — И у тебя получается спасти все цветы, которые ты берешь? — ее голос звучал уже без тени смущения, с чистым, неподдельным интересом. Она отодвинула блокнот, полностью повернувшись к нему.       Алтан горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся тяжесть прожитых лет и несбывшихся надежд.       — Нет, не всех. Некоторые уже слишком повреждены, слишком устали, чтобы бороться. Их не вернуть. Собираю из них гербарий. Чтобы память осталась. Чтобы даже в увядшем была своя красота.       — Постой, у тебя есть собственная оранжерея? — в глазах Лии вспыхнул живой огонек. Она даже непроизвольно сделала шаг вперед и этот порыв не укрылся от его взгляда.       — Да, есть, — твердо кивнул Алтан, и на его губах наконец расцвела та самая, долгожданная улыбка — сдержанная, но теплая, от которой легли лучики в уголках глаз. — Я специально пристроил к дому небольшую оранжерею. Могу как-нибудь показать… — он сделал легкую паузу, ловя ее взгляд. — Когда у тебя выходной?       Но едва произнесенные слова погасили невидимую свечу внутри девушки. Искра в ее глазах померкла, плечи заметно опустились.       — Спасибо, но не надо, — ее голос прозвучал мягко, но с непреодолимой дистанцией, будто она отступила за невидимый барьер. Она бросила быстрый, почти незаметный взгляд на настенные часы. — Я, пожалуй, откажусь от прогулки. Да и мне уже домой пора собираться.       Внутри Алтана что-то болезненно сжалось и оборвалось. Он почувствовал как легкое, воздушное чувство надежды, только что парящее в груди, камнем рухнуло вниз, оставив после себя тяжелую, холодную пустоту. Он сумел так же быстро отпугнуть ее, как и заинтересовать.       Не сдаваясь, он предложил:       — А ты далеко живешь? Может, я тебя провожу? На улице уже начинает темнеть.       — Спасибо, но и с этим я сама справлюсь, — парировала она, уже убирая свой блокнот в сумку. Ее движения были четкими, окончательными.       — Ну, ладно. Тогда до встречи, — его голос прозвучал ровно, вежливо, вышколенно, выдавая годы практики сохранения лица при любых обстоятельствах. Он лишь слегка кивнул в ответ на ее прощание и направился к выходу.       Дверной колокольчик звякнул за его спиной особенно громко и одиноко. Он вышел в прохладный вечерний воздух, сжимая в руке горшок с одиноким нарциссом.

***

      Алтан бережно принялся за работу. Его пальцы двигались с осторожностью, пересаживая нарцисс в небольшой глиняный горшочек. Каждое движение было выверенным — он поправил землю, убедившись, что корни легли комфортно, а стебель получил надежную опору. Полив отстоянной водой, он наблюдал, как влага впитывается в почву, давая жизнь увядающему ростку. Казалось, в тишине оранжереи даже цветок вздохнул с облегчением. Все, терапия оживления начата.       Сняв садовые перчатки, Алтан опустился на диванчик. Воздух был наполнен ароматом влажной земли и зелени — его личный святилище, место, где он мог быть просто собой. Он придвинул к себе потрепанный записной блокнот. Взяв ручку, вывел аккуратным, но размашистым почерком:       «06.05.2024.       Нарцисс пересажен. Лепестки чуть суховаты по краям, теряют былую упругость, но сердцевина еще полна жизни. Будем надеяться на лучшее.       Видел Лию. В ее глазах было не просто любопытство — что-то глубже, что-то, что заставило сердце биться чаще. Почти удалось разговорить ее, вернуть то легкое общение, что было между нами когда-то. Но я поторопился. Слишком резко пригласил ее в оранжерею, и она отказалась. Не дала номер.       Иногда кажется, что я умею оживлять все, кроме того, что действительно важно»       Он отложил ручку, и его взгляд устремился вглубь оранжереи, где тихо жили его зеленые питомцы. Каждый из них был напоминанием — одни о победах, другие — о поражениях. И этот нарцисс, хрупкий и надломленный, был самым горьким напоминанием из всех.       Алтан мог бы снова запереть свои чувства в глухом подвале собственной души. Мог бы приказать себе забыть ее — смириться с тем, что Лия, ее улыбка, ее живой интерес, остались в другом измерении, по ту сторону лет молчания и невысказанных слов. Это было бы логично. Более чем логично. Чувства, растоптанные временем, редко выживают.       Его тяжелые раздумья прервал резкий хлопок двери. Алтан даже не пошевелился, не повернул головы. В его оранжерею, этот храм тишины и уединения, где даже воздух казался застывшим, мог ворваться только один человек. Тот, кому было дозволено практически все.       Шаги, тяжелые и уверенные, приблизились. Вадим остановился напротив, и Алтан, не поднимая головы, почувствовал на себе его присутствие — навязчивое, неумолимое, как всегда. Затем Дагбаев медленно встретился взглядом с его лучезарной, идиотски-бесшабашной ухмылкой. В глазах наемника плясали привычные чертики, предвещая либо уморительную шутку, либо невероятно неуместное замечание.       Выходные, дарованные в порыве странного, мимолетного перемирия, закончились. Реальность, серая и требовательная, возвращалась своим чередом. Алтан приготовился к ежедневной дозе профессионального сарказма, который он теперь был вынужден терпеть как неизбежное зло. Он молча смотрел на Вадима, ожидая первого выстрела в их новой, старой войне.       — Ваше Золотейшество, вы просили напомнить про встречу, — прозвучал голос Вадима, прерывая поток мыслей. Он кивнул в сторону руки Алтана, где должны были бы быть часы — тонкий, почти незаметный намек на то, что время, как всегда, поджимает.       Алтан молча кивнул, поднимаясь с диванчика. Его движения лишены обычной четкой энергии. Он вышел из оранжереи, и Вадим последовал за ним по пятам, как тень, от которой не было спасения.       В салоне машины наемник тут же включил свой плейлист. Оглушительные ритмы Леди Гаги заполнили пространство, бит буквально выбивал мысли из головы. Вадим ловко маневрировал в потоке машин, а Алтан сидел на заднем сиденье, неподвижный, как статуя. Его взгляд был прикован к подголовнику кресла перед ним, но видел он не его, а внутреннюю стену собственного раздражения.       Он пытался сосредоточиться на предстоящей встрече, на цифрах, стратегиях, договорах. Но мысли, как предатели, снова и снова возвращались к ней. К Лие. К ее глазам, в которых мелькало что-то настоящее, прежде чем в них снова опустился привычный занавес. Эта одержимость, эта навязчивая, как мелодия Гаги, мысль о ней — все это начинало его всерьез бесить. Она мешала. Отвлекала. Делала его уязвимым.       Но затем, сквозь раздражение, пробился холодный, ясный вопрос: а что, собственно, важнее? Очередная сделка? Прибыль, которая осядет на счетах цифрами с одиннадцатью нулями? Власть, которая была лишь золоченой клеткой?       «Что может быть важнее собственного счастья? Спокойствия?» — этот вопрос прозвучал в нем с новой силой. Как бы эгоистично это ни звучало — ничего. Ничего не было важнее. Можно было зарабатывать триллионы, купить полмира, но оставаться абсолютно несчастным. Потому что несчастье — это не отсутствие денег или статуса. Это пустота в душе. Это предательство самого себя, своих истинных желаний.       Если твое сердце жаждет тишины, запаха свежей выпечки из соседней булочной и простого человеческого тепла, то никакие яхты и частные самолеты не затмят эту потребность. Так же, как и наоборот — если ты мечтаешь о мировой славе, о путешествиях, о головокружительных вершинах, то не найдешь покоя в четырех стенах своего уютного, но тесного мирка.       Алтан сидел в мерцающей темноте салона, под аккомпанемент завывающей поп-дивы, и понимал, что его битва — не на совещаниях. Она внутри. Между тем, кем он должен быть, и тем, кем он хотел бы стать. И главный враг — не конкуренты, а его собственный страх позволить себе хотеть большего. Или, наоборот, меньшего.       — Золотейшество, приехали, — голос Вадима прозвучал бодро. Он распахнул дверь, и в машину ворвался поток нарядного шума и приглушенной музыки.       Алтан вышел, поправил манжеты пиджака, и его взгляд скользнул по ослепительно яркому фасаду заведения. Это была не просто встреча. Это был один из тех бесконечных светских ритуалов, где деловые разговоры тонули в звоне хрустальных бокалов, а настоящие договоренности заключались вполголоса, в дымке сигарного дыма где-то в углу.       Он вошел внутрь, и его мгновенно окутала волна теплого, густого воздуха, пахнущего дорогими духами, кожей и едва уловимыми нотками выдержанного виски. Зал был погружен в мягкий, золотистый полумрак, вспыхивающий огоньками люстр и смехом. Где-то вдалеке негромко играл джазовый квартет.       Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по толпе. Он ловил знакомые лица — одни приветливо кивали, другие старательно отводили глаза. Здесь каждый был игроком, каждое рукопожатие — ходом, каждая улыбка — тщательно продуманной стратегией.       Он взял со стопки проходящего официанта стакан с минеральной водой, даже не прикоснувшись к шампанскому. Его ум уже работал, анализируя, просчитывая, отфильтровывая пустую светскую болтовню от крупиц полезной информации. Он искал того самого бизнес-партнера, но его присутствие здесь было шире, чем один контракт. Это была еще одна битва за влияние, и он был готов к ней, как всегда. Его маска — безупречная, холодная, уверенная — была надета. Пора входить в роль.       — Алтан Одсэрович, рад вас видеть! — громоподобный, чуть хрипловатый голос прокатился за его спиной, легко перекрывая гул голосов и музыку.       Алтан плавно развернулся. Перед ним стоял Ковальчук Дмитрий Иванович — человек с лицом добродушного медведя и хваткой удава. Один из немногих, кто, как и Алтан, вкладывал серьезные деньги в озеленение города, превращая это из благотворительности в тонкий инструмент влияния.       — Добрый вечер, Дмитрий Иванович, рад вас видеть, — голос Алтана приобрел легкий, отточенный светский обертон. Уголки его губ приподнялись в безупречной, абсолютно неискренней улыбке. Он едва заметно кивнул, соблюдая минимальные приличия.       Но Ковальчуку, видимо, было мало этой сдержанности. Его мясистая, потная ладонь уже тянулась для рукопожатия. Алтан, не моргнув глазом, принял ее, почувствовав влажное, цепкое пожатие.       — Честно сказать, ждал вас больше, чем кого-либо, — Дмитрий Иванович хитровато хмыкнул, его бегающий взгляд скользнул по залу, оценивая публику, и снова уперся в Алтана. — Давайте, может, отойдем от центра всей этой... шумихи? — он многозначительно махнул рукой в сторону оживленного центра зала, где кипели самые показные беседы.       В его тоне сквозило не просто желание поболтать. Сквозило дело. Алтан почувствовал легкий, знакомый холодок азарта — тот, что всегда предвещал выгодную сделку или жестокую подножку.       — Конечно, Дмитрий Иванович, — он сделал изящный жест рукой, указывая путь в сторону более уединенной ложи, частично скрытой пальмами в кадках. — Не люблю, когда дела решаются под аккомпанемент фальшивого смеха. Пройдемте.       Его взгляд на секунду зацепился за Вадима, стоявшего у стены. Тот едва заметно кивнул — сигнал, что все под контролем.       Сев в глубокие бордовые кресла, обитые дорогой, чуть колючей под пальцами тканью, Дмитрий Иванович властным жестом подозвал официанта. Алтан молча наблюдал, как тот заказывает выдержанный виски, не выражая ни одобрения, ни протеста. Сам он лишь сделал едва заметный знак — стакан минеральной воды с долькой лайма.       — Для начала, хочу поднять тост за нашу встречу, — Ковальчук уже сжимал в ладони массивный бокал, его пальцы уверенно обхватывали хрусталь. — Давно мы с вами, Алтан Одсэрович, дела не делали. — С этими словами он одним движением опрокинул содержимое бокала в горло и с глухим стуком поставил его на столик, словно ставя печать на своих словах.       Алтан лишь вежливо приподнял свой стакан, едва смочив губы. Лед мягко звякнул о стекло.       — Мы же с вами последний раз виделись около полугода назад, верно? — его голос прозвучал ровно, без намека на эмоции. Он позволил себе легкую, светскую улыбку, поддерживая беседу, но его ум уже анализировал каждый жест, каждую интонацию Ковальчука. — На открытии того нового музея. Правда, тогда поговорить толком не удалось — лишь успели обменяться парой любезностей.       В его памяти четко всплыла та встреча: блеск люстр, толчея, быстрые, ни к чему не обязывающие рукопожатия. И Дмитрий Иванович, тогда такой же громкий и напористый, но увлеченный беседой с кем-то из чиновников.       — Алтан Одсэрович, что же вы молчите? — Ковальчук снова наполнил бокал, его пальцы жирно блестели от соуса с креветок, которых принесли вместе с напитками. — Может, расскажете, как у вас дела? Какие планы на будущее имеете?       Вопрос повис в воздухе, густой и навязчивый, как запах алкоголя от дыхания Дмитрия Ивановича. Алтан ощутил, как сжимаются его собственные плечи под идеально сидящим пиджаком. Он сдавленно, почти беззвучно хмыкнул, на мгновение прикрыв веки. За ними пронеслись обрывочные образы: хрупкий стебель нарцисса в оранжерее, испуганный взгляд Лии, холодная пустота особняка.       Конечно, он не собирался говорить ему ничего из этого. Не слова о тихой войне с самим собой, ни намека на хрупкую надежду, которую он, как дурак, продолжал лелеять.       Уголки его губ механически приподнялись, выстраивая ту самую, вышколенную годами светскую фразу — безупречную и абсолютно мертвую:       — Все по-тихому, — его голос прозвучал ровно. Он сделал маленький глоток воды, чувствуя, как холод распространяется по горлу. — Бизнес стабилен. На новое не замахиваюсь. Предпочитаю укреплять то, что есть.       Он отставил стакан, и его пальцы легли на колени, сцепившись в замок — жест, который он сам себе когда-то запретил, чтобы не выдавать напряжения.       — А вы, Дмитрий Иванович? Наверняка строили новые грандиозные планы, пока я в своем углу сидел? — он мягко перевел стрелки обратно на коллегу, его взгляд, теплый и заинтересованный снаружи, внутри оставался бдительным.       — Вот об этом я и хотел с вами поговорить, — Дмитрий Иванович отложил салфетку, на которой остались жирные следы, и властным жестом махнул рукой своему остановившемуся в дверях подчиненному. Тот немедленно ринулся вперед, словно выпущенная пружина, и почтительно протянул Алтану плотную папку.       Тот взял ее. Бумага была прохладной и гладкой под его пальцами. Он бегло пробежался глазами по тексту, не вникая в юридические закорючки и цифры, выхватывая лишь суть: амбициозный, дорогущий проект сети баров. От пафосных в центре, до «душевных» на окраинах. Цифры кружились в голове, складываясь в астрономическую сумму. И все встало на свои места.       — Вот вы сказали, что не хотите пока новых бизнесов. А я наоборот хочу расширяться, — Ковальчук наклонился вперед, его глаза, маленькие, как буравчики, неотрывно следили за малейшей реакцией Алтана, выискивая слабину, интерес, жадность. — Сейчас же в городе множество баров и клубов закрыли, после той проверки. Я думаю, от вас эта информация не ускользнула. — Он многозначительно поднял бровь. — И я уверен, что после открытия хотя бы пары-тройки заведений моя идея окупится, и прибыль пойдет вверх. Резко вверх.       Алтан медленно закрыл папку, отложил ее в сторону. В воздухе повисла пауза, густая и напряженная. Затем на его губах появилась тонкая, почти невидимая улыбка — не доброжелательная, а скорее хищная, понимающая.       — И вы клоните к тому, чтобы я… — он не договорил, позволив фразе повиснуть в воздухе, наполненной запахом дорогого виски и еще более дорогих амбиций.       — Да, да, да, вы все правильно поняли! — Ковальчук буквально вспыхнул от радости, его лицо расплылось в сияющей ухмылке. Он даже хлопнул себя по коленке, словно ребенок, получивший желанную игрушку. — Как же я рад, что вы понимаете меня с полуслова, Алтан Одсэрович! С полуслова!       Но восторг Дмитрия Ивановича разбился о ледяную сдержанность Алтана. Тот лишь кивнул, его лицо было невозмутимой маской, за которой скрывался стремительный вихрь расчетов, оценок рисков и холодной, беспристрастной логики.       — Ну вы же понимаете, что такую сумму берут не просто в долг, а возвращают с процентами, — голос Алтана был ровным, металлическим, без единой эмоциональной ноты. Он сделал последний глоток воды. Лед зазвенел о стекло, как похоронный колокольчик по несостоявшейся сделке. — Причем процентами немаленькими.       — Конечно, Алтан Одсэрович, я это прекрасно понимаю, — Ковальчук кивал с преувеличенной готовностью, но в его глазах уже мелькнула тень беспокойства. Легкая испарина выступила на его висках. — Я думаю, что мы сможем договориться обо всем прямо здесь и сейчас, не назначая иных встреч.       — Само собой, — Алтан кивнул, его взгляд был тяжелым и непробиваемым, как бронестекло. Он отставил пустой стакан с точностью хирурга, ставящего точку в операции. — Тогда смею просить долг с тридцатью процентами сверху, — он выдержал микроскопическую паузу, чтобы цифра повисла в воздухе, — а также первые три месяца десять процентов прибыли с каждого вашего заведения. Вне зависимости от их успешности.       Он не моргнул глазом, наблюдая, как лицо Ковальчука постепенно теряет кровь, а его дешевая, показная радость испаряется, сменяясь расчетом и осознанием того, что он только что добровольно залез в капкан. В тишине, последовавшей за этими словами, был слышен лишь далекий смех с другого конца зала — веселый, беззаботный и абсолютно чуждый обоим.       — Не считаете ли вы, что это будет слишком щедрым благодарством с моей стороны? — голос Ковальчука потерял всю свою прежнюю душевность, став плоским и настороженным. Он медленно, почти нехотя, сложил документы обратно в папку, его пальцы постукивали по коже в явном раздражении.       Алтан лишь слегка склонил голову, и в его глазах вспыхнула хищная усмешка. Его забавляла эта игра, этот наивный торг, будто он — новичок за карточным столом, а не тот, кто всегда забирал весь банк.       — А чего же, по вашему мнению, будет вполне достаточно? — мягко, почти шепотом, парировал он, наслаждаясь тем, как Дмитрий Иванович поежился под этим взглядом, полным ледяного презрения.       Ковальчук сделал глубокий вдох, собираясь с духом, и выпалил с нагловатой ухмылкой, которая, однако, не дотягивала до его глаз:       — Я думаю, вместо тридцати процентов — сорок, и без дележа прибыли будет в самый раз.       В воздухе повисла звенящая тишина. Алтан не шелохнулся, лишь его пальцы медленно сомкнулись на ручке кресла, белыми костяшками выдав мгновенную, сдержанную ярость. Уголок его рта дрогнул в едва уловимом, безжалостном подобии улыбки.       — Сорок процентов, — повторил он так тихо, что слова едва долетели до собеседника, но каждое из них било с силой удара. — И без прибыли. Интересное предложение, Дмитрий Иванович. Очень... смелое.       Алтан выждал несколько мгновений, раздумывая вариант, а затем довольно активно встал и прозинес:       — Ну что ж, Дмитрий Иванович, было приятно с вами побеседовать. Вы не обессудьте, но я, пожалуй, откажусь от вашего предложения. Я уверен, что у вас получитсся еще найти иди… — Алтан показательно откашлялся, — кредитора, который будет согласен на ваши условия. — Дагбаев встал и протянул руку, чтобы попрощаться, но Ковальчук сразу же оживился:       — Постойте, Алтан Одсэрович, дорогой мой Алтан Одсэрович... — Дмитрий Иванович положил руку ему на плечо и криво усмехнулся:— Ну что же вы сразу так торопитесь-то, а? Мы ведь никуда не спешим и имеем возможность обговорить те условия, которые будут устраивать обе стороны.       Алтан замер на мгновение, его рука все еще была протянута для прощания, а в глазах читалась неоспоримая решимость. Но затем он медленно, с театральной неохотой, опустился обратно в кресло. Бордовый бархат мягко принял его вес.       — Обсуждать? — его голос прозвучал низко и безразлично, будто он делал одолжение. Он позволил себе снисходительную улыбку, словно наблюдая за ребенком, который пытается торговаться из-за сладости. — Хорошо, Дмитрий Иванович. Я слушаю. У вас есть ровно две минуты, чтобы предложить условия, которые не заставят меня снова подняться с этого дивана.       Он откинулся на спинку, сложив руки на коленях, всем видом показывая, что инициатива полностью перешла к нему. Его взгляд был прикован к Ковальчуку, выжидая следующего хода в этой игре, где все козыри были уже в его руках. Тиканье воображаемых часов витало в воздухе между ними.       — Алтан Одсерович, вы наверняка понимаете, что я не смогу отдавать вам прибыль с моих заведений три месяца подряд... — голос Ковальчука стал вялым, почти умоляющим, он беспомощно развел руками, словно пытаясь обнять несуществующую уступчивость.       — Почему же? — Алтан врезался в его речь резко, как лезвие. Его голос не повысился ни на децибел, но в нем появилась стальная, не терпящая возражений твердость. Он даже вперед не наклонился, оставаясь в своей царственной позе, но каждый его мускул излучал напряжение хищника, готового к прыжку. — Это ведь будет не на постоянной, а на временной основе. Небольшая плата за возможность развернуть ваш... амбициозный проект.       Ковальчук, пойманный врасплох, попытался сменить тактику. Его лицо приняло скорбное, отеческое выражение.       — У меня же дочка учится за границей, ей учебу нужно оплачивать, да и на ее... Хотелки надо немало...       Алтан не дал ему договорить. Он медленно, с преувеличенным отвращением, скривился, будто уловил в воздухе неприятный запах. Его рука с отточенным презрением махнула в сторону Ковальчука, отсекая поток слов.       — Давить на жалость через собственных детей, Дмитрий Иванович, — его голос зазвучал тихо, но каждое слово падало, как отточенная галька, — это очень грязный прием. И, что важнее, абсолютно нерабочий. Со мной.       Влажный, беспомощный взгляд Дмитрия встретился с его ледяным, непробиваемым взором. В тишине, последовавшей за этим, был слышен лишь тихий хруст льда в стакане Алтана. Переговоры висели на волоске, и нить полностью находилась в руках у Дагбаева.       — Тогда, может вы можете озвучить свои пожелания? Какой вариант вам еще по душе?       Алтан медленно перевел взгляд с Ковальчука на потолок и обратно на собеседника, в его глазах играла тень искусственной задумчивости. Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь напряженным молчанием, видавшим между ними.       — Хорошо, Дмитрий Иванович, — начал он, его голос приобрел плавные, почти шелковистые интонации, скрывающие стальную хватку. — Поскольку вы настаиваете на обсуждении... У меня есть альтернативное предложение.       Он слегка наклонился вперед, его пальцы сложились в замок.       — Я оплачиваю ваш проект полностью. Сто процентов. Взамен... — он сделал искусственную паузу, наблюдая, как у Ковальчука загораются глаза надеждой, которая тут же сменится разочарованием, — вы возвращаете мне семьдесят процентов от общей суммы инвестиций. И... — он поднял указательный палец, — дополнительно по пять процентов ежемесячной прибыли с каждого из трех самых доходных ваших заведений. На постоянной основе.       Его голос оставался ровным, но каждое слово было отточенным кинжалом, обернутым в бархат.       — Считайте это платой за мое исключительное доверие к вашему предприятию, — закончил он, откидываясь на спинку кресла с видом человека, предложившего более чем щедрые условия. В его взгляде читалась непоколебимая уверенность: он знал, что даже эти кабальные условия были для Ковальчука единственным шансом.       — Эти условия... краше предыдущих, — Ковальчук выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч свалилась бетонная плита. Его пальцы уже потянулись к телефону, чтобы отдать распоряжение о печати нового договора, но Алтан остановил его едва заметным движением руки.       — Но помимо этого, — голос Алтана стал тише, но приобрел такую плотность, что заставил Дмитрия Ивановича застыть на месте. Он наклонился вперед, опустив локти на колени, и сцепил пальцы в тугой замок. Его пристальный взгляд буквально впился в Ковальчука. — Я хочу быть уверен, что если в дальнейшем мне понадобится ваша помощь, то я могу рассчитывать на нее. Безвозмездно. Без лишних вопросов.       Он выдержал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание. Ковальчук запоздало кивнул, его глотка судорожно шевельнулась.       — Ну, — уголок рта Алтана дрогнул в едва уловимой усмешке, — и я надеюсь, что про персональную скидку на посещение ваших заведений даже говорить не нужно?       — Ра-разумеется, Алтан Одсэрович! — Вымученная, слишком широкая улыбка расползлась по лицу Дмитрия Ивановича, обнажая идеально отбеленные, но неестественные зубы. Он наконец отпустил своего замершего подчиненного, и тот рванул к выходу, словно отсидевший срок.       Алтан медленно разжал пальцы и откинулся на спинку кресла. Дело было сделано. Контракт был не просто на бумаге — он был отлит в воздухе между ними, скреплен не чернилами, а страхом и алчностью. И он знал: отныне у Ковальчука был не просто кредитор. У него был хозяин.       Спустя пятнадцать минут, наполненных тихим скрипом ручек и тягучим, почти осязаемым напряжением, последняя подпись была поставлена. Бумага, усеянная сухими юридическими формулировками, легла в папку с окончательным шуршанием. Алтан и Ковальчук обменялись экземплярами договоров — этот ритуал был исполнен с ледяной, безупречной вежливостью.       Их рукопожатие было крепким, но быстрым — кожи коснулись лишь на мгновение, как два корабля, расходящихся в ночи. Улыбки были выверенными, слова благодарности — пустыми и гладкими, отполированными до зеркального блеска.       Ковальчук, сжимая свою папку как трофей, тут же развернулся и растворился в гуле зала, снова став частью шумного, безликого потока.       Алтан же вышел на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо прохладой, смывая с него остатки душной, притворной атмосферы переговоров. Он сделал глубокий вдох, но легче от этого не стало — внутри по-прежнему сидела знакомая, тяжелая пустота.       У машины уже стоял Вадим, держав дверь открытой для своего начальника. Алтан молча скользнул на заднее сиденье, откинув голову на подголовник. Он не смотрел в окно на уходящие огни города. Его взгляд был устремлен внутрь себя, туда, где только что заключенная сделка казалась таким же никчемным приобретением, как и все остальное.       Машина тронулась с места, увозя его обратно в особняк — в его золоченую, бесконечно одинокую клетку.