Пейзаж не меняется веками

      — Ваше Золотейшество... — голос Вадима, непривычно тихий и лишенный обыденной иронии, прервал тишину оранжереи. Он замер на пороге, отыскав взглядом Алтана, застывшего у небольшого куста с нежными, почти прозрачными бутонами.       Подойдя ближе, Вадим, казалось, и сам был ошеломлен собственным вопросом не менее, чем Алтан:       — Как у вас сегодня дела?       Воздух застыл. Вероятно, даже листья перестали шелестеть. Алтан обернулся так медленно, будто каждое движение давалось ему невероятным усилием. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в глаза наемника. Вся его поза выражала готовность к бою — плечи напряжены, пальцы непроизвольно сжались.       Вадим сглотнул. Мысль о том, чтобы развернуться и бесшумно исчезнуть, промелькнула у него в голове со скоростью света. Но было поздно.       — Ты что, пьяный что ли? — голос Алтана прозвучал не громко, но с такой ледяной, шипящей яростью, что по коже побежали мурашки. Каждое слово было отточенным лезвием. — Что за дурацкие вопросы?       — Да нет, просто вы сегодня были не в настроении больше обычного. И я даже, вроде, не стал тому причиной, — раз позориться — так позориться до конца, решил Вадим и продолжил, тщательно подбирая слова. — У вас что-то случилось? Вы можете рассказать мне. Вот кто-то, а я вас не осужу.       Алтан на миг отвел взгляд, его внимание приковал хрупкий бутон на соседнем кусте, будто в нем он искал ответа или хотя бы временного прибежища от этого нелепого, неудобного вопроса. Затем его глаза снова впились в Вадима, в его наглые, казалось, абсолютно бесстыжие серые очи.       — Делать мне больше нечего, как с тобой трындеть, — резко, с презрительным фырканьем бросил Алтан, разворачиваясь обратно к цветам и спиной к Вадиму. Его пальцы сжали тонкий стебель так, что тот чуть не сломался. — Или ты перечитал психологических книжек и решил, что теперь можешь совать нос куда угодно со своими весьма «интеллектуальными» вопросами? — его голос был низким, шипящим, наполненным ядом, призванным оттолкнуть, ранить, восстановить привычную дистанцию, которую этот наемник осмелился нарушить.       — Ну вы же несколько дней назад рассказали, что вам не нравится и что вас не устраивает. Лучше же стало? — Вадим не отступал, его голос приобрел настойчивые нотки. Он сделал шаг вперед, нарушая личное пространство. — Ничего смертельного не произошло. Да и к тому же, если продолжать про книги по психологии…       — Ты пришел умом блеснуть? — голос Алтана прозвучал тихо, но с таким опасным спокойствием, что по коже побежали мурашки. Он не обернулся, продолжая смотреть на цветы, но его спина стала абсолютно неподвижной, как у хищника перед прыжком. — Все, у тебя получилось. А теперь выйди вон из оранжереи.       Но Вадим, словно не слыша или сознательно игнорируя угрозу, сделал еще один роковой шаг.       — У вас с Лией проблемы? — произнес он, и эти слова повисли в воздухе, густые и невыносимые.       Алтан замолчал. Замолчал так, что стало слышно, как где-то капает вода с листа.       — Еще одно слово, — его шепот звучал страшнее любого крика, — и у тебя будут со мной проблемы. Такие проблемы, что твои книжки по психологии тебе не помогут.       — Ваше Золотейшество... — попытался продолжить Дракон, но Алтан резко поднял руку, обрывая его на полуслове. Воздух в оранжерее сгустился, наполняясь невысказанным напряжением.       — Может, потом я тебе и расскажу, если посчитаю нужным, — голос Алтана прозвучал тихо, но с непререкаемой стальной властностью. — А сейчас собирай вещи. На неделю в Китай едешь.       Он повернулся к Вадиму всем корпусом, его взгляд, тяжелый и неумолимый, буквально выталкивал наемника к выходу.       — Юма кое-какие дела передала. Неотложные.       Вадим замер на секунду. Затем, лишь коротко, почти по-солдатски кивнул, развернулся и безмолвно направился прочь. Его плечи были неестественно прямыми, а шаги — быстрыми и четкими. Дверь в оранжерею закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.       Алтан остался один в зеленом полумраке оранжереи. Его пальцы, все еще сжатые вокруг хрупкого стебля, разжались медленно, почти нехотя. Воздух, напоенный влажной землей и ароматом цветов, внезапно показался ему удушающим.       Он отвернулся от растений и опустился на излюбленный диван, сгребая со стола бокал с темно-рубиновым вином. Пальцы сжали хрусталь так крепко, что казалось, стекло вот-вот треснет.       Он не позволит никому — даже Вадиму, который за эти годы стал чем-то большим, чем просто наемник — вот так бесцеремонно ковыряться в его душе. Но горькая правда заключалась в том, что он и сам не понимал до конца, что там творится. Чувства сплелись в тугой, болезненный клубок.       Одно желание яростно спорило с другим: навязчивая потребность быть рядом с Лией, говорить с ней, видеть, как в ее глазах вспыхивают искорки — и тут же ледяная, привычная волна безразличия, пытающаяся убедить его, что он прекрасно проживет и без этого.       Проживал. Да, проживал. Годами. Пока думал, что она забыла его, что письма его не дошли, что между ними поставлена жирная точка. Но сейчас... Сейчас все перевернулось. Одна встреча, один разговор — и та стена, что он так старательно возводил, дала трещину. Желание жить без нее испарилось, оставив после себя лишь щемящую, навязчивую пустоту.       Именно поэтому он сидел теперь здесь, в тишине, медленно потягивая терпкое вино и чувствуя, как холодок распространяется по груди. Его взгляд, отсутствующий и остекленевший, был устремлен в пространство, но видел не зелень оранжереи, а ее лицо.       «Что еще можно придумать?» — этот вопрос был забит молотком в его сознании. Напрямую — нельзя, она уже отказала. Давить — бессмысленно и низко. Остаются лишь тонкие, почти невесомые намеки. Случайные встречи. Возможность снова и снова появляться в ее поле зрения, но не как преследователь, а как... как кто?       Он откинул голову на спинку дивана, закрыв глаза. В голове проносились обрывки мыслей: цветы, которые он мог бы «случайно» покупать в ее магазине чаще. Вопросы об уходе за растениями, ответы на которые нужен «экспертный» совет. Все это казалось таким жалким, таким наивным. Но другого пути не было. Он должен был заставить ее снова посмотреть на него. Не как на главу клана. Не как на того, кто когда-то исчез. А как на Алтана. Просто Алтана.       Он сделал последний глоток вина, поставил бокал и поднялся. Решение еще не созрело, но одно он знал точно: он не отступит. Он нашел ее снова и не позволит ей просто так уйти.

***

      — Не думаю… Может, посмотрим еще что-нибудь? — Алтан сделал еще один шаг вдоль стеллажа, нарочито медленно проводя пальцем по листьям очередного растения. Его взгляд скользил по горшкам, но видел не их, а ее — стоящую за стойкой, все более раздраженную и уставшую.       — Алтан, — ее голос прозвучал плоско, без прежних оттенков любопытства или даже вежливой снисходительности. Она перекрестила руки на груди, и ее пальцы слегка постукивали по локтю. — Ты уже сорок минут ходишь и выбираешь себе одно-единственное растение, которое просто поставишь к себе в оранжерею. — Лия сделала паузу, позволяя цифре повиснуть в воздухе обвинением. — Если тебе здесь действительно ничего не нравится, то можешь пойти в другой цветочный магазин. У меня, помимо тебя, еще клиенты есть.       Ее взгляд скользнул по почти пустому залу, явно указывая на то, что клиентов-то как раз и нет, а есть только он — ее персональная, навязчивая головная боль. Она мысленно перебрала весь ассортимент, который уже предлагала, и с горечью поняла, что новые попытки обречены. Он отверг все — от вычурных орхидей до скромных суккулентов.       — Я уверен, у нас еще что-нибудь получится найти, — его голос прозвучал с новым, почти наивным оживлением, когда он заметил скромный горшочек с геранью на дальней полке. Он подошел ближе, аккуратно поворачивая его в руках, изучая нежно-розовые соцветия под разными углами, будто ища в них скрытый смысл или ответ.       — Герань, — произнесла Лия, и в ее голосе появилась легкая, уставшая уступчивость. Она взяла горшок из его рук, ее пальцы ненадолго коснулись его, — стоит здесь пару дней. Любит влажность. Опрыскивать и поливать нужно ежедневно по определенному графику, не каждый справляется. — Она вращала горшок в руках, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на заботу, смешанную с досадой. — Его привезли уже не в лучшем виде. Я стараюсь следить, но иногда... пропускаю момент. Слишком много дел и забываю полить. Ему не очень хорошо, — она посмотрела прямо на Алтана, и в ее взгляде читался немой вызов. — Как ты и любишь. Кстати, как там твой нарцисс?       На ее вопрос он ответил с легкой, почти торжествующей улыбкой, которая на мгновение согрела его обычно строгое лицо.       — Мне удалось его спасти. Пересадил в почву, — удовлетворенно кивнул он.       И в этот миг он позволил себе — всего на пару секунд — просто смотреть на нее. На игру света в ее волосах, на сосредоточенный изгиб бровей, на те самые детали, что заставляли его сердце биться чаще еще тогда, в прошлой жизни. Затем, словно спохватившись, он снова опустил глаза на герань, с внезапной решимостью принимая решение.       — Его я возьму.       — Прекрасный выбор. Я надеюсь, что ты не пожалеешь о нем, — ее улыбка была усталой, но в уголках губ таилось что-то похожее на ликование, будто она все же одержала маленькую победу в этой странной игре. Она повернулась и ушла за стойку, чтобы оформить покупку.       — Уверен, не пожалею, — ответил Алтан, его пальцы бережно обхватили еще теплый от ее рук горшочек. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, но адресована она была не столько цветку, сколько ей.       — Тогда до встречи, — она кивнула, и на мгновение в ее глазах мелькнуло что-то похожее на добродушие, но тут же сменилось легкой укоризной. — И я прошу тебя. Когда в следующий раз захочешь пополнить свою оранжерею, сначала реши каким именно растением ты хочешь ее пополнить, чтобы не получилось, как сегодня — полдня выбирать что-то экзотическое, а в итоге остановиться на популярном домашнем цветке.       — Разумеется. Спасибо, что помогла с выбором, — гусиные лапки в уголках его глаз обозначились чуть явственнее. Он кивнул на прощание и направился к выходу, чувствуя под собой твердую почву — не только под ногами, но и внутри.       Да, они выбирали долго. Сорок минут. Сорок минут, в течение которых ее внимание принадлежало только ему. Он перебирал растения, задавал вопросы, порой нарочито нелепые, просто чтобы продлить эти мгновения, чтобы видеть, как она хмурит брови в раздумье, как ее пальцы бережно касаются листьев, как она ищет слова, чтобы объяснить. Это был его маленький, тихий триумф.       И пусть решение зайти было спонтанным — он просто проезжал мимо — итог был именно таким, каким он хотел. Он уходил не с экзотическим чудом, а с простой геранью. Но он уходил с чем-то гораздо более ценным: с ощущением, что мост, пусть хрупкий и шаткий, но построен. И он знал, что вернется. Под любым предлогом.       По возвращении в особняк Алтан отпустил водителя коротким кивком, ощущая уже знакомое нетерпение. Воздух в оранжереи встретил его густым, почти осязаемым дыханием земли и зелени — запахом, который стал для него дороже любых духов.       Он поставил горшочек с геранью на свободное место среди других своих «пациентов», аккуратно поправив веточку с нежно-розовыми соцветиями. Пальцы на мгновение задержались на шершавых листьях, впитывающих еще тепло ее рук.       Достав из-под стола потрепанный кожаный блокнот, он перелистнул исписанные страницы, где запечатлелась история каждого спасенного растения — и его собственная. Ручка скользнула по бумаге с легким шуршанием, выводя аккуратные строки:       «10.05.2024.       Нарцисс жив. Не просто выжил — окреп, пустил новые корни и выпустил пару ростков-деток. Пересадил в систему с автополивом. Цветет белыми колокольчиками, упрямо тянется к стеклянной крыше. Настоящий боец.       Сегодня виделся с Лией.       Пришел под предлогом выбора нового растения. Знаю, что это слабая уловка — она тоже это поняла. Но позволила мне этот спектакль. Водила меня по магазину почти час, показывая каждый горшок. Рассказывала о поливе, свете, температуре — ее голос был ровным, профессиональным, но в глазах читалась усталость. И все же — не раздражение.       Я выбрал герань еще у входа. Просто хотел слушать ее. Наблюдать, как она щурится, подбирая слова, как поправляет прядь волос, забывшуюся на щеке. В конце она выглядела измотанной, но не злилась. Допустила меня в свое пространство. Ненадолго. Всего на час.       Лед все еще между нами. Но сегодня я уловил под ним едва слышный треск. И где-то глубоко внутри почувствовал слабый, почти призрачный огонек. Хватит ли его, чтобы растопить все? Не знаю. Но я буду стараться сделать все, что в моих силах, чтобы видеть ее красивую улыбку каждый день».       Он закрыл блокнот, положил ручку рядом. Его пальцы снова нашли листок герани, легонько коснувшись его, будто пытаясь уловить остаток того вечера, того часа, того внимания, что она ему подарила. Сегодняшний день был легким, почти беззаботным — редкая роскошь в его мире. Одна деловая встреча, давно отыгранная как по нотам, и та самая, украденная у суеты поездка за цветком. Оставалось лишь одно — последнее, самое тяжелое дело в списке. Звонок сестре.       Алтан медленно побрел в свою спальню, сбрасывая с себя оболочку делового человека вместе с дорогим костюмом. Он облачился в мягкие, поношенные хлопковые брюки и просторный свитер — единственные вещи, в которых позволял себе чувствовать себя просто человеком, а не главой клана.       Сев на край кровати, он уставился на телефон. Экран светился холодным светом, освещая его напряженное лицо. Палец замер над номером Юмжит. Он знал, что ее настроение, скорее всего, будет на нуле — несколько дней подряд Вадим, его личный клоун-надзиратель, был ее единственным «развлечением». Алтан мысленно готовился к шквалу колкостей, упреков и того ледяного презрения, которое она оттачивала годами.       Он сделал глубокий вдох, выстраивая внутри себя непробиваемую стену. Никаких эмоций. Никаких оправданий. Только сухие факты и краткие ответы. Не давать ей повода, не подливать масла в огонь. Еще один выдох — и палец нажал на кнопку вызова. Гудки прозвучали в тишине комнаты оглушительно громко, каждый из них отдавался в висках тяжелым, назойливым стуком. Ожидание бури, было хуже самой бури.       — Я думала, ты позвонишь раньше, чем стемнеет, — голос Юмжит прозвучал в трубке без всяких приветствий, густой с насмешкой, которая заставила Алтана непроизвольно сморщиться. Он представил ее — сидящей в своем кабинете в Гонконге, с идеально уложенными волосами и в безупречном костюме, с легкой, ядовитой ухмылкой на губах.       Он сжал телефон так, что костяшки побелели, но голос его прозвучал ровно:       — Что с поставками?       Причина этого вызова была проста, как выстрел. Несколько дней назад Юмжит уже обрушила на него шквал ярости из-за срывов поставок древесины в Китай. Товар приходил не вовремя и не в полном объеме. Его решение было типичным — отправить Вадима. Сделать грязную работу, разобраться на месте и, что важнее, стать живым щитом между ним и гневом сестры. Наемник отрапортовал быстро: поставщик, оказалось, банально воровал часть груза, а сроки срывал, потому что был слишком занят своими личными «предприятиями».       В трубке повисло молчание, такое густое, что казалось, будто можно ощутить, как Юма переваривает этот прямой, лишенный всяких светских любезностей вопрос.       — Твой клоун доложил? — наконец процедила она, и в ее голосе зазвенела опасная бритвенная острота. — Поставщик уже найден. Новый. Без «хобби». Но это не отменяет того, что система дала сбой именно под твоим контролем, Алтан. Древесина — это не твои комнатные цветочки. Здесь ошибки стоят денег. И репутации.       Алтан закрыл глаза, чувствуя, как знакомое напряжение снова сковывает плечи. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел ее тон — этот вечный упрек, приправленный ядом. Но он лишь глубже вжался в матрас.       — Новый контракт уже составлен? — спросил он, игнорируя ее фразу. — Пришли мне черновик. Я изучу его до того, как ты подпишешь что-либо.       — Я и без тебя его смогу изучить, причем в разы лучше, — ее голос в трубке прозвучал сладковато-ядовито, и Алтан почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он закатил глаза к потолку, его нога начала нервно дергаться — мелкий, предательский жест, который он всегда тщательно скрывал. Пальцы так сильно сжали телефон, что казалось, стекло треснет. Искушение просто бросить трубку и разорвать этот мучительный разговор было почти физическим.       Но он сделал глубокий, беззвучный вдох, заставляя свой голос оставаться ровным и твердым, выкованным из стали:       — Сибирью занимаюсь я. Значит, и документы подписывать буду тоже я. — Он намеренно сделал паузу, позволяя этим словам висеть в воздухе между ними, как объявление войны. — Изучу черновик. Отправлю тебе правки. Поставлю электронную подпись. А дальше — твоя территория.       В его тоне не было просьбы. Это был ультиматум. Четкое, недвусмысленное обозначение границ. Он не позволит ей оттеснить себя даже в этом, особенно в этом. Древесина была его козырем, его оплотом, и он не намерен был уступать ни пяди.       — Как знаешь, — ее голос прозвучал плоским, почти скучающим тоном, будто она комментировала погоду, а не перекраивала его ночь. — Завтра с утра жду проверенный договор. — И прежде чем он успел что-либо ответить, в трубке раздались короткие гудки.       Алтан швырнул телефон на соседнюю подушку так, что тот отскочил и едва не упал на пол. Глубокий, сдавленный выдох вырвался из его груди, больше похожий на стон. Юма. Вечно она находила способ отравить ему существование.       Перед глазами поплыли давние, занозой сидящие воспоминания: вот она, еще девочка, с холодным торжеством в глазах прячет его любимые игрушки, и возвращает только после того, как он, стиснув зубы, вымоет гору посуды и протрет каждый уголок в доме. Вот она же, старше, с отвращением на лице, швыряет в мусорное ведро засушенные им цветы, собранные у бабушки в деревне: «Гербарии свои на улице собирай. Нечего сюда всякую труху таскать».       И сейчас — та же история. Договор мог бы подождать и день, и два. Но нет. Юма считала иначе. Для нее было в кайф знать, что он будет сидеть всю ночь, вгрызаясь в каждую строку, выискивая подвохи, доводя документ до идеала — только чтобы утром положить его ей на блюдечке с голубой каемочкой.       Горькая, знакомая желчь подступила к горлу. Он ненавидел ее. Ненавидел всей душой. Но эта ненависть была бесполезной, бессильной. Ослушаться он не мог. Не смел.       С тяжелым, безрадостным вздохом он поднялся с кровати. Вместо теплого одеяла и забытья его ждали часы за холодным экраном ноутбука, горький кофе и бесконечные страницы текста, которые предстояло зачитать до дыр. Он потянулся к столу, уже чувствуя тяжесть в веках и тупую боль начинающейся головной боли. Ночь обещала быть долгой. А утро — горьким.

***

      Веки слипались с каждым морганием. Пальцы предательски дрожали, едва удерживая край раковины. Алтан с трудом выпрямился, ощущая, как ноющая тяжесть во всем теле отзывается гулом в висках. Ночь, что должна была быть временем покоя, превратилась в бесконечный адский конвейер.       Мало того, что пришлось трижды перекраивать договор, выискивая мельчайшие лазейки для будущих споров, так еще и пришлось дожидаться первых проблесков рассвета, чтобы названивать новому поставщику. Каждый звонок — это новый виток переговоров, новые уступки, скрипя сердце, и вновь бег по кругу: правки, звонок, еще правки. Словно Сизиф, обреченный толкать тот же камень в гору.       И вот, наконец, все. Распечатанный экземпляр лежал на столе, пахнущий свежей краской и победой, доставшейся слишком дорогой ценой. Он отправил копию Юмжит коротким, сухим сообщением без каких-либо дополнений.       Теперь только тишина. Только холодная плитка под босыми ногами, брызги воды на лице, не приносящие настоящей свежести, и единственная, спасительная мысль: можно рухнуть в кровать и провалиться в пустоту, где нет ни договоров, ни сестры, ни ее вечного, удушающего контроля. Сегодня — никуда. Только сон.       Перед тем, как погрузиться в беспробудный покой, Алтан решил позавтракать. Пальцы дрожали, едва удерживая кружку. Алтан стоял босыми ногами на холодной плитке кухни, и каждая клетка его тела кричала о переутомлении. Воздух сладко пах жареной картошкой — он разогрел в микроволновке вчерашние остатки, не в силах даже думать о чистке сковороды или ожидании свежеприготовленной еды.       Но вместо горького кофе, от одного запаха которого скручивало желудок, он заварил себе чай. Не просто чай, а тот самый, с молоком и щепоткой соли, как готовила его бабушка в далеком детстве в Бурятии. Теплый, мягкий, обволакивающий вкус, который был не просто напитком, а островком спокойствия в бушующем океане дел и давления.       Он медленно ел теплую картошку, запивая каждую ложку этим живительным глотком детства. Плечи понемногу расслаблялись, а тяжелая пелена усталости в голове становилась чуть тоньше. Это был его маленький ритуал выживания. Не победа — просто передышка. Возможность сделать вдох, прежде чем снова надеть на себя доспехи главы клана.       Когда Алтан лег в кровать, предварительно распустив волосы, сон мигом схватил мужчину в свои крепкие объятия и не отпускал до самого обеда…

***

      «Он держал ее руку в своей — легкую, теплую, живую. Пальцы ее перебирали складки его рукава, а голос, звонкий и переливчатый, рассказывал о выходных за городом: о густом хвойном воздухе, о смешном случае с заблудившейся коровой, о том, как сладко пахнет дымок от костра, впитываясь в волосы. Алтан не сводил с нее глаз, и в его обычно холодном, отстраненном взгляде плясали теплые искорки — отражение ее безудержной радости.       Он проводил ее до тихой аллеи, усадил на старую, покосившуюся скамейку, под кронами раскидистых лип.       — Я скоро, — пообещал он, и его голос прозвучал мягко, почти нежно.       И тогда он вспомнил. Вспомнил восторженный треп Вадима, его рассказ о «самом вкусном мороженом в мире», которое продают в какой-то дыре за углом. Обычно он пропускал такие речи мимо ушей, но сейчас... Сейчас это показалось единственно верной идеей на свете.       Он зашагал быстрым шагом, ловко лавируя между прохожими. Мысль о том, что он, Алтан Дагбаев, бежит за мороженым как какой-то влюбленный подросток, вызывала бы у него горькую усмешку в любой другой день. Но не сегодня. Сегодня это было правильно.       Он стоял в короткой очереди, чувствуя, как два стаканчика постепенно наполняются прохладной тяжестью в его руках. Одно — клубничное, ярко-розовое, с кусочками ягод. Другое — пломбир в шоколадной крошке, темное и светлое, сливающиеся в мраморный узор. Воздух вокруг пах свободой, надеждой и покоем.       Вернувшись к скамейке, он с хитрецой спрятал обе руки за спину, и на его обычно серьезном лице появилась мальчишеская, озорная улыбка.       — Выбери, в какой руке, — он смешно дернул плечами, наклонившись вбок, и в его глазах плясали веселые искорки.       Лия рассмеялась, этот звук был слаще любого самого изысканного десерта. Она ткнула пальцем в сторону его левой руки.       — Вот в этой!       Он с торжеством протянул ей заветный розовый стаканчик и их пальцы ненадолго встретились — теплые и холодные, живые и сладкие. Усевшись рядом, он даже не прикоснулся к своему мороженому, целиком поглощенный тем, как она с наслаждением слизывает первый, уже подтаивающий кусочек пломбира с пластмассовой ложечки.       И конечно, он не сказал ей, что держал оба стаканчика в одной руке. Что левая всегда была запасена для клубничного — ее любимого. Потому что она рассказывала ему об этом однажды, среди множества других, казалось бы, незначительных вещей: о любви к пионам, о желании записаться на верховую езду, о том, как дождь за окном поднимает ей настроение.       И он запомнил. Не потому что должен был, а потому что не мог иначе. Каждая деталь о ней отпечатывалась в нем с той же четкостью, с какой он запоминал схемы поставок. Только эти знания были дороже. Гораздо дороже.       Он смотрел, как она ест, и в этот момент мир сузился до размеров картонного стаканчика, до ее улыбки, до тихого шума листьев над головой. И это было все, что имело значение.       Алтан развернулся к ней всем корпусом, его движение было плавным и уверенным. Он закинул руку на спинку скамейки, создавая вокруг них крошечное, почти невидимое пространство, где существовали только они двоем. Его ладонь лежала всего в сантиметре от ее плеча, не касаясь, но ощущая исходящее от нее тепло.       Лия повернулась в ответ, зеркаля его движение, и продолжила есть мороженое. Ее взгляд скользнул вниз, к нетронутому стаканчику в его руке, и между очередным аккуратным укусом она спросила:       — Почему ты не ешь свое мороженое?       Алтан даже не опустил глаз. Его взгляд был прикован к ней — к тому, как солнечные зайчики играют в ее волосах, к крошечной капельке клубничного сиропа в уголке ее губ, к тому, как ее ресницы отбрасывают легкие тени на щеки. Он смотрел на нее так, как не смотрел никогда и ни на кого — с обнаженной, беззащитной, абсолютной любовью, которая разливалась по его груди теплой, живительной волной.       Вместо ответа Алтан, движением, полным невысказанной нежности, поправил ее прядь, убрав ту за ухо. Его ладонь осталась лежать на ее щеке — теплая, чуть шероховатая, бесконечно бережная. Лия замерла, поставив почти пустой стаканчик на скамейку, и ее мир сузился до этого прикосновения, до его взгляда, до ожидания, витающего между ними.       Он не торопился, растягивая этот миг, словно боясь спугнуть хрупкое счастье. Большим пальцем он мягко провел по ее коже, чувствуя подушечкой легкое тепло. Он чуть подвинулся ближе, его дыхание смешалось с ее дыханием, и он уже начал наклоняться, чтобы наконец стереть ту невыносимую дистанцию, что разделяла их все это время.       Но в глазах Лии, вместо ответной нежности, застыл внезапный, леденящий ужас. Ее взгляд был прикован к чему-то позади него, широкий и недвижимый. Алтан резко повернул голову.       Мужчина. Лет пятидесяти с лишним, с обветренным, осунувшимся лицом, уже в нескольких шагах от них. Он шел стремительно, почти бежал, и в его руке, прижатой к бедру, тускло блеснуло лезвие ножа.       Инстинкт сжал все внутри Алтана в тугой пружине. Он рванулся было вверх, чтобы заслонить Лию собой, но опоздал на долю секунды. Мужчина с размаху, с тихим хриплым выдохом, ударил его кулаком в челюсть. Удар был тяжелым, точным, отточенным — удар человека, знающего, как бить. Алтан отлетел назад, спина больно ударилась о асфальт, в ушах зазвенело.       Он вскочил на ноги молниеносно, адреналин заглушал боль. Но то, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах.       Не обращая на него больше внимания, мужчина с ужасающей точностью провел лезвием по щеке Лии. Быстро, глубоко. Она даже не вскрикнула — лишь дернулась, ее глаза расширились от шока, и ладонь инстинктивно прилипла к рассеченной коже, из-под которой тут же выступила алая кровь.       А затем, прежде чем Алтан успел сделать хоть шаг, мужчина двинулся снова. Короткий, резкий тычок — и сталь вошла в шею Лии.       Время замедлилось, превратившись в густую, тягучую смолу. Алтан видел, как ее глаза, еще секунду назад полные жизни и света, остекленели от непонимания и боли. Как ее тело обмякло и медленно, будто под водой, стало оседать на землю. Громкий, оглушительный рев, которого он сам не узнал, вырвался из его груди, но долетел до его собственных ушей приглушенным, как сквозь толстое стекло...»       Алтан резко рванулся вверх, как будто его ударили током. Грудь вздымалась частыми, прерывистыми рывками, сердце колотилось где-то в горле, глухо и бешено, угрожая выпрыгнуть наружу. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный с отголоском его собственного крика. Руки дрожали так, что он с трудом мог контролировать их.       Он схватился за сведенную судорогой икру, пальцы впились в напряженную, как камень, мышцу. Боль была острой, живой, парадоксально ясно свидетельствуя, что он здесь, в своей комнате, а не там — на той аллее, где... Он тер кожу, пытаясь разогнать затвердевшие волокна, но тело не поддавалось, будто все еще застыв в ужасе того сна.       В комнате было невыносимо душно. Воздух казался густым и спертым, обжигая легкие при каждом вдохе. Слезы, так и не пролившиеся, стояли в уголках глаз едким, размывающим зрение туманом.       «Хорошо, что это просто сон... Просто кошмар...» — эта мысль билась в его висках спасительной мантрой, заглушая остаточный адреналиновый гул во всем теле. Он был бесконечно, до слез благодарен, что это лишь игра разума, жуткая и яркая, но не реальная.       Когда боль в ноге наконец отступила, сменившись тупой, ноющей ломотой, он осторожно, боясь спровоцировать новый спазм, откинулся на подушки. Влажная от пота спина прилипла к прохладной ткани. Он сглотнул ком в горле, прикрыл глаза ладонями, ощущая под веками давящую теплоту. Да, нужно было послать все к черту и лечь спать. Теперь он расплачивался за свою покорность — разбитостью, дрожью и отголосками ужаса, еще плотно сидящими в мышцах.