Пейзаж не меняется веками

      Время текло медленной, вязкой смолой, но оно неумолимо меняло всё вокруг, а вместе с окружением — и его самого. Алтан будто кристаллизовался изнутри, становясь твёрже, холоднее, молчаливее.       Его жизнь превратилась в бесконечную череду чужих кабинетов и протокольных встреч. «Учебные выезды» — так это называл Баатар. Алтана возили на переговоры, где он должен был молча впитывать, как губка, стратегии и уловки старого лиса. Его учили общаться с коллегами, чьи улыбки были острее бритв, а слова — слаще и опаснее яда. Учили руководить кланом, чьё древо родовых связей напоминало ему паутину — прекрасную, сложную и смертоносную, если задеть не ту нить.       Всё чаще его тенью становилась Юма. Её присутствие было как сквозняк — невидимое, но пронизывающее до костей. Всё реже в машине рядом оказывался сам дед. Его похожие на обтесанный гранит черты и тяжёлый, властный взгляд Алтан теперь видел по большей части со стороны, будто наблюдая за главным актёром в чужом спектакле.       Изредка, когда от него требовалось лишь «посветить лицом» на каком-нибудь пресном светском рауте, Алтана отпускали с Вадимом. Стоять с бокалом пустого шампанского, кивать на правильных людей, произносить заученные тосты за процветание и взаимовыгодное сотрудничество. Он чувствовал себя манекеном, тщательно отполированной витриной клана Дагбаевых.       И самое страшное было то, что ему становилось всё безразлично. Внутренний бунтарь, что так яростно метался в клетке его груди, понемногу затихал, сменяясь тягучей, холодной апатией. Он уже не препятствовал воле деда. Он просто молча собирался, надевал назначенный костюм и безропотно топал к машине наёмника, чтобы провести очередной день в роли наследника.       Время, пропитанное пылью чужих кабинетов и приторной сладостью официальных речей, делало свое дело. Университет, всегда бывший для Алтана чем-то далеким и абстрактным, и вовсе растворился в тумане. Сначала он пропускал пары эпизодически, потом систематически, а вскоре и вовсе перестал появляться в аудиториях. Студенческая жизнь с ее шумом, суетой и легкомысленными заботами протекала где-то за толстым бронированным стеклом его нового существования. Он не общался с одногруппниками, да и с кем бы то ни было еще. Внутри него оставался лишь один светлый образ — Лилия. Но и он, не подпитываемый новыми письмами, начинал медленно угасать, как фотография на солнце, теряя четкость и яркость. Его собственные послания становились все короче, реже, пока в них не осталось лишь скупое, отчаянное: «Как ты там?» Ответа не было. Только гулкая, давящая тишина.       Однако перемены ковали его не только изнутри, но и снаружи.       Однажды на тренировке, уже ближе к ее концу, когда форма прилипла к спине, а дыхание свистело в ушах, тренер резко остановил спарринг.       — Дагбаев, с твоей гривой уже пора что-то делать, — бросил он, скептически оглядев Алтана. — Мешаешь себе и партнеру. К следующей тренировки реши вопрос.       Алтан машинально провел рукой по затылку. Волосы, и правда, отросли, тяжелые и непослушные, выбивались из резинки и падали на лицо липкими прядями. Мысль о короткой стрижке даже не возникла — она казалась чужой, невозможной. Вместо нее в голове всплыл знакомый, отточенный веками образ: густые седые косы, лежащие на плечах деда, как символ незыблемой власти и традиции.       В тот же вечер, стоя перед зеркалом в своей слишком большой и слишком тихой комнате, он с неожиданным упорством принялся за работу. Пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки, оказались на удивление ловкими. Получалось не шикарно, не с тем безупречным изяществом, что у Баатара, но прилично. Не идеально тугие, но ровные и прочные косы оплели его голову, открывая скулы, линию лба, делая взгляд глубже, а черты — резче и взрослее. Он смотрел на свое отражение и видел не себя, а эхо Баатара. И в этом отражении была странная, тревожная красота, красота человека, который начинает понемногу принимать форму своей судьбы, даже не понимая до конца, что это такое.       Боль в ногах стала его тихим, верным спутником. Она жила в глубине мышц, обостряясь к концу дня, после бесчисленных часов на ногах на переговорах или изматывающих тренировок. Тело напоминало ему о цене, которую он заплатил. Оно и было понятно — нагрузки лишь росли, а после той страшной аварии он так и не дал себе возможности по-настоящему восстановиться, гонимый слепой, отчаянной надеждой ухватиться за призрачную соломинку «вуза мечты». Эта мечта давно рассыпалась в прах, а боль — осталась.       Очередным вечером, стоя под струями почти обжигающе горячего душа, он смотрел на свои ноги. Взгляд скользил по рельефу шрамов, причудливых и безобразных, тянущихся от таза до самых щиколоток бледными, мертвенными полосами. Это была карта его боли, его страха, его сломанного прошлого. Каждый раз, глядя на них, он заново переживал тот скрежет металла, тот всепоглощающий ужас. Он ненавидел эти воспоминания.       И тогда решение пришло само собой, ясное и твёрдое. Он не хотел больше каждый день смотреть на это напоминание о самом страшном дне в своей жизни. Уже через неделю он записался в лучший тату-салон в городе с единственной целью — навсегда скрыть, перекрыть, стереть прошлое с собственной кожи.       Но затем встал вопрос: что нанести? Рисунок должен был быть масштабным, чтобы скрыть все изъяны, и в то же время нести в себе смысл, быть эстетичным, стать не просто маскировкой, а частью его самого. Долгие часы раздумий привели его к старой книге по символизму. Выбор пал на сложный золотой орнамент из орхидей. Цветок, означающий стремление к совершенству, к душевной чистоте и внутренней гармонии. Именно этого он жаждал больше всего на свете — того спокойствия, стабильности и невозмутимой ясности духа, которых у него никогда не было.       Ирония судьбы была в том, что он выбирал символ гармонии, чтобы скрыть шрамы, оставленные хаосом. Он хотел чистоты, но его путь к ней лежал через боль иглы, которая должна была выжечь память о другой боли. Он хотел стать совершенным человеком, каким его видел древний символ, но судьба уже готовила для него совсем иные роли.       Потихоньку, почти незаметно для себя, Алтан начал красить ногти чёрным лаком. Сначала он подсмотрел эту деталь у одного из тренеров старшей группы — сурового мужчину с руками, испещрёнными шрамами, чьи идеально чёрные, матовые ногти странно контрастировали с его грубой силой и при этом выглядели… правильно. Цельно. Затем он стал замечать ту же деталь и у некоторых коллег деда — у тех, кто помоложе и поопаснее. Их рукопожатия были твёрдыми, а короткие, ухоженные ногти, покрытые тёмной эмалью, словно говорили: «Я внимателен к каждой мелочи, даже самой незначительной».       Сам Баатар на этот счёт никогда не высказывался — ни одобрения, ни порицания. Он и сам не увлекался подобным, его сила была в ином, в неприхотливой, грубой мощи. Но его молчание было знаком позволения, и Алтан воспринял его именно так.       Он менялся, становясь взрослее, мужественнее. Его взгляд затвердевал, теряя юношескую неуверенность, в нём появлялась стальная строгость. Мысли его холодели, оттачивались как лезвие, всё реже и неохотя уступая место сиюминутным порывам и желаниям сердца.       Но сердце его, загнанное в самую глубь, оставалось непокорным. Оно не хотело власти, денег или влияния. Оно по-прежнему, вопреки всему, жаждало самого простого и самого невозможного — любить и быть любимым. Именно эта упрямая, наивная часть его души, та самая, что когда-то писала письма Лие, не желала сдаваться окончательно.       Чтобы не предать себя совсем, того Алтана, каким он был до того, как дед начал лепить из него своего наследника, он сел за стол и написал. Первое за месяц письмо. Небольшое, но выстраданное. Он описал всё, что смог — сжато, без жалоб, но и без утайки. Про тренировки, про косы, про холодный лак на ногтях, про пустоту в почтовом ящике. Он не просил ответа. Он отправлял это письмо, как запечатывают послание в бутылку и бросают в бушующее море — без всякой, даже призрачной, надежды, что оно когда-либо дойдёт до адресата. Это был его тихий, отчаянный крик в безмолвие мира, последняя попытка остаться собой.

***

      — Ты куда? — хриплый голос Баатара прозвучал у него за спины, разрезая тишину коридора.       Внутри у Алтана всё сжалось в единый тугой, раздражённый комок.       «Опять, двадцать пять. Ни шагу ступить без его допроса». — Мысленно закатив глаза, он медленно, с подчёркнутой неохотой, развернулся к деду.       — Чего хочешь? — Бросил он, вкладывая в слова всю возможную вызывающую безразличность.       — Поговорить, — сухо, без единой эмоции отрезал Баатар и коротким взмахом головы указал в сторону своего кабинета. Дверь была приоткрыта, оттуда тянуло прохладой и запахом старой кожи.       Алтан непроизвольно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти врезались в ладони. Но спорить было бесполезно. Сделав шаг, а затем ещё один, он послушно поплёлся вслед за ним в его логово.       В кабинете он грузно упал в кресло напротив массивного стола, демонстративно откинувшись на спинку.       — Давай только не долго, а? — Его голос прозвучал нарочито язвительно, почти дерзко. — А то у меня тоже свои дела есть.       — Я знаю, какие у тебя дела, — отозвался старик тем же язвительным тоном, без тени улыбки. Его движения были выверенными и медленными, как ритуал. Он открыл ящик стола, достал тяжелую, темную бутылку коньяка и массивный хрустальный снифтер, который поймал отсвет лампы, ослепительно сверкнув.       Алтан напрягся, будто к его коже поднесли раскаленное железо. Его взгляд, мгновение назад полный показного безразличия, прилип к рукам деда, следя за каждым движением. В гробовой тишине кабинета оглушительно громко стучали маятниковые часы, отсчитывая секунды этого тягучего противостояния. Каждый щелчок отдавался в висках учащенным пульсом.       — Ну и какие же у меня дела? — Выдавил наконец Алтан, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он закусил нижнюю губу, чувствуя на зубах сухую кожу.       — Ты серьёзно считаешь, что я слепой идиот? — Голос Баатара был низким, почти беззвучным, но каждое слово падало на Алтана с весом гири. Старик поднял на него взгляд — тяжёлый, пронизывающий, пока наливал в бокал тёмно-янтарную жидкость. Поставив снифтер на стол с тихим, но отчётливым стуком, он сложил руки перед собой. Кожа на его костяшках была похожа на потрескавшуюся кору старого дуба. — Ты правда думаешь, что я не вижу? Что эти твои... изменения прошли мимо меня? Косы, которые ты заплетаешь теперь с таким усердием. Чёрный лак на ногтях, будто мальчишка-бунтарь. Ты исчезаешь «по делам», а на самом деле часами пропадаешь на тренировках. А?       Алтан почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отвел взгляд в сторону, к тёмному дереву книжных полок, стараясь собраться с мыслями. Да, он понимал, что дед — не слепой. Но чтобы тот знал про зал... Это было неожиданно и неприятно.       — Внешность... Ну, сложно не заметить, — он фыркнул, стараясь, чтобы пренебрежительные нотки в голосе заглушили нарастающую тревогу. — Ладно, косы, ладно, ногти... Но про тренировки-то откуда ты проведал? За мной шпионил?       — Вот этого я тебе не скажу, — отрезал дед, и в его голосе прозвучала стальная нотка, не допускающая возражений. Он откинулся на спинку кресла, взял в руку бокал, заставив жидкость повести медленный танец. Сделав глубокий глоток, он оценивающе посмотрел на внука поверх стекла. — Но вот что я скажу определённо, так это то, что я рад.       Алтан замер, не веря своим ушам. В голове будто что-то щёлкнуло. Рад?       — Да-да, рад, — продолжил Баатар, словно прочитав его мысли. — Рад, что ты начал заниматься боевыми искусствами. Будущему наследнику клана выносливость и умение постоять за себя не помешают.       И тут же в словах деда проявилась та самая трещина, того самого подвоха, которого Алтан подсознательно ждал. Горькая усмешка зародилась где-то глубоко внутри.       «Ну конечно, а что я ещё ожидал?» — пронеслось в голове. Естественно, он рад не потому, что внук нашел дело по душе, а лишь потому, что это вписывается в его схему «идеального наследника».       — Кто бы сомневался, — прозвучало почти шёпотом, но с прежней дерзостью, вернувшейся в голос как защитный панцирь. — Это всё, что ты хотел сказать?       — Да, всё, — кивнул Баатар, и его взгляд мгновенно потух, будто выключили переключатель. Он развернулся к стопке бумаг на столе, полностью погрузившись в документы, и в ту же секунду Алтан перестал для него существовать.       Алтан встал и стремительно направился прочь из кабинета, громко хлопнув дверью.

***

      Весна угасла, уступив место знойному, душному лету. Воздух в городе стал густым и тяжёлым, пахнущим асфальтом и пылью. Алтан ждал этого времени с тем болезненным, щемящим нетерпением, что заставляет считать дни и часы. В его мыслях уже виделись ему прохладные тени бабушкиного дома, дымок над паровой юртой, где томятся на пару сочные буузы, и главное — возможность вырваться. Вырваться из-под вечного, давящего контроля деда и Юмы, вдохнуть полной грудью воздух, не отравленный их присутствием. И, конечно, Лия. Слепая, почти безумная надежда снова увидеть её, услышать её смех, стать хоть на мгновение тем прежним Алтаном.       Но дед, словно чёрный утёс, вновь обрушился на его хрупкие планы.       Он был категоричен, как приговор. Без объяснений, без намёка на дискуссию. Просто твёрдое, беспрекословное «нет». На робкие, а потом и яростные вопросы Алтана «почему?», Баатар лишь бросал, не отрываясь от бумаг: «Тебе и здесь найдется занятие». Это равнодушие взбесило Алтана больше, чем откровенная тирания. Он бушевал, кричал, пытался спорить, приводить доводы — всё разбивалось о каменную стену дедовой воли. В голове мелькал отчаянный план — сбежать. Как тогда, несколько месяцев назад. Выскользнуть ночью, добраться до автовокзала…       Но на этот раз Баатар подстраховался. К Алтану был приставлен Вадим. Наёмник стал его личным надзирателем, немым и неотступным. Он появлялся везде: за завтраком, у дверей учебного корпуса, в спортзале. Он молча следовал за ним на почтительной дистанции, но всегда в поле зрения, его спина перекрывала путь к отступлению. Уединение Алтан находил только в четырех стенах своей комнаты глубокой ночью или в краткие минуты в уборной, запираясь на защелку и чувствуя, как стены смыкаются вокруг. Остальной мир сузился до размера клетки, а за решеткой из его собственных мыслей неотрывно стоял Вадим.       Из-за того, что вырваться не удалось, оставалось лишь одно — бумага и чернила. Сжав зубы от досады и чувства собственного бессилия, Алтан сел писать Лие очередное письмо. На этот раз — сплошные извинения.       Он выводил слова, чувствуя горький привкус лжи на губах. Он извинялся за то, что не смог приехать, за то, что не сдержал обещания, данного им в тот далёкий, почти призрачный день их последней встречи. Каждое слово давалось с трудом, отдаваясь болью в висках. Он писал, что обязательно придумает способ, что вырвется следующим летом. Или, если повезет — даже зимой, на каникулах. Он вкладывал в эти строки последние остатки надежды, словно запечатывая в конверт не письмо, а свою собственную душу.       Но удача — дама капризная и к Алтану неблагосклонная.       Его не отпустили и через год. И через два. Лето сменялось летом, зима — зимой. Первоначальная ярость и отчаяние постепенно выцвели, превратились в привычную, фоновую боль, в горькое осознание своего положения. Письма Лие стали редкими, сухими отчётами о жизни, в которой не происходило ничего, что он захотел бы ей рассказать. Обещание «вырваться» осталось лишь юношеской наивной записью на пожелтевшей от времени бумаге, которую он уже и сам почти забыл.       Время текло, как густой мед, сладкое от достижений, которые не были его, и горькое от несбывшихся надежд. Наконец-то университет остался позади. Алтан получил заветный аттестат — толстый, кожаный конверт, который был нужен, как он теперь понимал, исключительно деду. Это был всего лишь ещё один штрих к портрету «идеального наследника», очередной трофей в коллекции Баатара.       С этим документом в руках Алтан впервые за долгие годы почувствовал призрачное право требовать. Он вошел в кабинет с прямой спиной.       — Я уезжаю в Питер, — заявил он, не прося, а констатируя. — Здесь мне нечего делать. Там... там лучше. Я взрослый человек и сам решу, чем заниматься.       К его удивлению, Баатар не стал сразу рвать и метать. Он молча выслушал, обдумывая слова, и наконец кивнул.       — Хорошо. — Облегчение хлынуло волной. Но продлилось ровно секунду. — Я еду с тобой, — добавил старик, и эти слова повисли в воздухе, словно приговор. — Китай оставлю Юме. И Вадима ей в помощь.       Эйфория сменилась ледяным комом в желудке. Питер... но с дедом. Свобода... но под присмотром. Это был не отказ, но и не победа. Это была та же самая клетка, только с измененным пейзажем за решеткой.       Алтан сглотнул горький ком разочарования и лишь кивнул. Да, он был не в восторге. Но это всё равно был шанс. Пусть призрачный, урезанный, но шанс снова оказаться в городе, где осталась часть его самого. Это было лучше, чем ничего.       Переезд в Питер случился на удивление быстро и буднично. У Алтана набралось всего пара чемоданов — ничтожно мало для жизни, что красноречиво говорило о его положении в доме деда. Вещи Баатара, напротив, представляли собой несколько опечатанных сейфов с документами и небольшую, но подобранную свиту из самых надёжных подчинённых. Это был не переезд на новое место, а скорее деловая командировка с постоянным местом жительства.       Когда поезд тронулся, унося их прочь от Китая, Алтан чувствовал не облегчение, а странную пустоту. Ощущение, что его не отпускают, а просто перевозят в другую, более просторную тюрьму.       По прибытии в промозглый, серый воздух северной столицы, Алтан, едва выгрузившись, тут же заявил:       — Я буду жить в своей старой квартире. Той, что после школы. — Он приготовился к сопротивлению,к скандалу, к ультиматумам — ко всему, к чему привык за эти годы.       Но Баатар лишь кивнул, его лицо не выразило ни малейшего удивления или недовольства.       — Как знаешь.       Эта неожиданная покладистость заставила Алтана внутренне сжаться. Он насторожился, почуяв подвох. Тишина деда была куда страшнее его крика. Но спорить, требовать объяснений — значило добровольно лезть в петлю. Подымать бурю в стакане воды, которую дед мог в любой момент выпить, не моргнув глазом.       Молча, стиснув зубы, Алтан лишь кивнул в ответ и развернулся, чтобы уйти. Он получил то, что хотел. Но почему-то это ощущалось не как победа, а как очередной ход в длинной, непонятной ему игре, правила которой писал один Баатар.       Прошло пару недель с момента возвращения в Санкт-Петербург. Дни были наполнены странным, зыбким ощущением свободы, которой всё ещё не верилось. Первым делом Алтан, не теряя ни дня, подал документы в вуз своей мечты — тот самый, что виделся ему светлой целью все эти годы. Никакие запреты, никакой контроль не могли убить это заветное желание, пустившее корни ещё в детстве. Но реальность вносила свои коррективы: чтобы выжить, пришлось выбрать заочную форму и искать подработку — несложную и рядом с домом, чтобы хоть как-то успеть всё совместить.       Этому хрупкому, натянутому, как струна, счастью было отмерено всего полторы недели.       Затем последовал звонок. Скупой, как всегда, приказ деда явиться. В кабинете, пахнущем старым деревом и дорогим коньяком, Баатар без предисловий объявил новость, которая ударила под дых:       — Я передаю тебе контроль над вырубкой лесов в Сибири. Всё оформлено.       Воздух вылетел из лёгких Алтана.       — Ты понимаешь, что я не хочу этим заниматься?! — вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать слова. Голос сорвался на крик, полный отчаяния и гнева. — Ты прекрасно знаешь, что я учусь на биохимию! Я хочу работать с растениями, сохранять их, а не… уничтожать!       Баатар оставался невозмутим, будто не слыша истерики.       — Деньги с вырубки пойдут прямиком к тебе. Твоя задача — контролировать процесс. Дистанционно. На месте работают профессионалы, — его тон был ровным, деловым, словно он объяснял условия простой сделки. Но затем голос затвердел, стал холоднее стали. — Тем более, у тебя нет выбора. Ты — будущий глава клана. Ты должен вникать в бизнес изнутри.       — Я не буду… — Алтан взмахнул руками, готовый кричать, спорить, крушить всё вокруг.       — Документы уже подписаны всеми, — резко оборвал его Баатар. — Осталось только тебе. Хотя это и формальность. Леса уже твои. — Он отмахнулся, словно от назойливой мухи, всем видом показывая, что разговор окончен. Судьба Алтана была решена без его участия.       С того дня жизнь Алтана приобрела новый, отвратительный ритм. Он был вынужден в определенные дни, словно заводная кукла, совершать звонки определенным людям. Его голос, лишенный всяких интонаций, произносил заученные фразы: «Всё ли проходит гладко? Нормализованы ли поставки?». Иногда, скрипя зубами, приходилось звонить Юме, чтобы решить какую-нибудь проблему, которая была ему глубоко безразлична. Каждый такой разговор оставлял во рту вкус пепла и предательства по отношению к самому себе.       Но даже в этой новой, чужой жизни он отвоевывал себе островки свободы. Спорт стал его спасением, его личной территорией, куда не мог проникнуть контроль деда. Несмотря на годы тренировок в Китае, бросать его он и не думал. В Питере он быстро нашел подходящую секцию, где мог выкладываться до седьмого пота, заглушая внутреннюю боль физическим истощением.       Помимо привычного рукопашного боя, он неожиданно для себя записался на фехтование двумя мечами. Это было сложно, непривычно и требовало абсолютной концентрации — именно то, что нужно, чтобы на время выбросить из головы всё. Два клинка в руках становились не просто оружием, а метафорой его собственного разрывающегося сознания. И пока он отрабатывал сложные связки, заставляя сталь петь в воздухе, он чувствовал, что хоть что-то в этой жизни всё еще принадлежит только ему.       И вроде бы всё встало на свои места. Появился какой-то подобие графика, рутины, даже подобие контроля над собственной жизнью — тем, что от неё осталось. Чем не повод написать Лие? Не похвастаться, что он всё же вырвался, что учится, что держится на плаву, несмотря ни на что. Не попытаться восстановить ту тонкую, порванную нить, что когда-то связывала их.       Он даже взял ручку. Даже потянулся к чистому листу бумаги, который казался теперь таким огромным и пугающим.       Но рука замерла в воздухе. И он опустил её.       Он не написал ни строчки. Не поехал в деревню. Не стал искать обходные пути, телефонные номера, общих знакомых. Вместо этого в голове зазвучал холодный, безжалостный голос. Его собственный голос:       «Нужно уметь отпускать людей».       Это звучало как единственно верная, неопровержимая истина.       Привязанность — это слабость. Привязанность — это боль. Привязанность — это крючок, на который тебя поймают и заставят страдать.       Лия стала символом всего того светлого, уязвимого и беззащитного, что было в нём, — всего того, что он теперь должен был в себе похоронить, чтобы выжить в мире, который для него построил Баатар.       Он отложил ручку в сторону. Он ничего не стал делать. Это был не отказ от борьбы, а другая, странная форма капитуляции — перед самим собой. Он добровольно хоронил последние остатки того Алтана, который мог любить и надеяться.

***

      Алтан возвращался с тренировки, глубже зарываясь в воротник куртки. Питер встретил его своим обычным ненастьем: с неба сеялась мелкая, назойливая дождевая пыль, превращая сумерки в мутное марево. Тяжёлая спортивная сумка натирала плечо, а внутри позванивали клинки, отзываясь на каждый шаг усталым металлическим вздохом.       В кармане завибрировал телефон, разрывая сырую тишину. Алтан посмотрел на экран, увидел имя сестры и с раздражением закатил глаза. Приложил трубку к уху, продолжая идти.       — Алло? — Его голос прозвучал устало и отстранённо.       — Деда убили, — голос Юмжит на том конце провода был плоским, абсолютно лишённым эмоций. Ни колебания, ни дрожи. Просто констатация.       Алтан споткнулся о невидимую неровность асфальта, едва удержав равновесие. Мир на секунду поплыл перед глазами. Он остановился посреди тротуара, застыв под ледяными струями дождя.       — Кто убил? Когда? — Выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, приглушённым.       — Вчера, около трёх дня. В его же кабинете. «Белая стрела» расправились с ним и забрали личный ноутбук, — Юмжит говорила чётко, будто зачитывала отчёт. — Но вряд ли они там что-то найдут. На ноуте стоит трёхшаговая защита. Если и взломают, то только похерив все данные, — она коротко, цинично хмыкнула.       — Когда похороны? — Спросил Дагбаев, снова шагая, но уже медленнее, глубже утаптывая асфальт подошвами.       В душе... не то чтобы ничего не было. Просто эта новость ударила иначе. Не так, как когда-то — новость о маме. Тогда мир рухнул в одну секунду, оставив после себя острую, рвущую всё внутри боль. Сейчас же была тяжёлая, глухая пустота. Как будто оторвали что-то огромное и привычное, оставив после него онемевшее, холодное место. Не горечь, не ярость — скорее, ошеломляющее, давящее осознание того, что огромная, незыблемая скала, всегда бывшая на горизонте, пусть и враждебная, — вдруг рухнула. И теперь перед ним открывалась пугающая, бескрайняя равнина его собственной жизни, которую больше не закрывала ничья тень.       — Через три дня. Тело уже привезли в Китай. Тебе тоже нужно срочно сюда приехать, несколько вопросов с кланом решить, — её голос по-прежнему звучал как голос диспетчера, объявляющего о задержке рейса.       Алтан, уже заходя в парадную своего дома, фыркнул. Запах старого линолеума ударил в нос.       — А чего это мне? У меня леса в Сибири есть, мне хватит. Остальным кланом ты занимайся, ты же так горела желанием стать наследницей деда, — он бросил это с горькой иронией, нажимая на кнопку лифта.       В трубке повисла короткая, звенящая пауза.       — Он переписал на тебя завещание. И назначил наследником всего. Включая Питер, — отчеканила Юма, и в её голосе на секунду прорвалась сдавленная ярость.       Лифт с грохотом прибыл на этаж.       — Что? — Алтан замер с рукой на холодной металлической двери. Мир снова поплыл. — А я могу... я могу тебя переназначить? Просто мне это всё не сдалось, — он попытался вложить в слова всё свое отчаянное пренебрежение, всю надежду на то, что это можно просто отдать, как ненужную игрушку.       — Жду в Гонконге. Через три дня, — раздался короткий ответ, и в ушах зазвучали гудки.       Алтан остался стоять в полумраке лифтовой кабины. Он всегда знал, что это случится, но не ожидал, что так скоро. Не ожидал, что это будет вот так — в промозглый питерский вечер, с телефоном в дрожащей руке.       В груди что-то сжалось, холодное и острое, будто вставили нож и провернули его. С трудом переводя дыхание, он дошёл до своей квартиры, запихнул ключ в замок с трясущихся рук, едва переступил порог и рухнул на кровать лицом в подушку. Тело отказывалось слушаться, мысли путались.       Точка невозврата была пройдена. Пути назад не существовало.