Many Muzzles.

      Знал ли он хоть что-то о материнстве? Нет, конечно не знал. Откуда ему, впервые проснувшиемуся посреди лесной чаши ежонку в окровавленных тряпках вместо одежды знать что-то о значении этого слова? Он и имени своего не знал, что уж говорить о подобном. И тем не менее, глядя на приютвшую его к себе высокую, статную крольчиху, у Соника было чувство, что он понимал.       Он не знал, почему прибежал туда — на главный вокзал Тигрового Острова, что нашёл своё расположение в посёлке Водной Границы. Что-то притянуло его туда и он не смог найти в себе силы воспротивиться этому, замерев статуей у одной станций.       Поезда — огромные и шумные, казавшиеся на его фоне совершенно монструозными — приходили и уходили, а он всё ещё ждал. Час, два, три — и ничего не менялось. Он не мог объяснить, почему стоял и как выдерживал, наступив подошвой ботинка на горло собственной нетерпеливой натуре.       Он не мог объяснить этого, но когда двери очередной монструозной, прямоугольной машины открылись, для него всё неожиданно стало совершенно неважным.       Ванилла — у этой взрослой, кареглазой крольчихи была короткая бледно-кремовая шерсть с выкрашенными в рыжий кончиками ушей, а также большой живот и уставший, практически пустой взгляд.       Она вышла из вагона одна, придерживая лапой круглый поддых и казалась несчастной. Пурпурный чемодан катился где-то за её сгорбленной спиной.       Соник очень хорошо помнил, что она двигалась очень медленно и судорожно, а выйдя на тротуар в один момент оступилась, полетев навстречу твёрдой серой плитке.       Соник поймал её тогда — голубым лучом сократил расстояние и спереди подхватил под плечи. Для простых людей и морфов она, наверное, показалась бы очень тяжёлой, но он нормальным не был никогда и давления не ощутил никакого.       Ванилла — тогда он не знал её имени — после этого была удивлённой и очень ему благодарной. Для него это был пустяк и он молча показал ей большой палец, широко улыбнувшись: говорить он тогда всё ещё толком не умел.       Так они и познакомились. Соник мало чего понимал — живот особенно, ведь кроме него пухлого в крольчихе не было больше ничего, и он всю дорогу, а также несколько дней после бросал в его сторону очень странные взгляды.       Соник решил помочь ей донести вещи до отеля. Внутри всё ещё был какой-то странный блок, но тогда он ещё и помешал ему перейти на привычные для себя скорости. Было предчувствие, что Ванилле от этого станет очень плохо.       Плохо ей, однако, стало и без этого.       Лавка с чили-догами стала для него очень приятным сюрпризом, на который он на краткий миг отвлёкся, остановившись. И этого мига хватило, чтобы Ваниллу стошнило.       Соник понять не смог практически ничего — лишь увидел, как крольчиха подбежала к мусорному баку, в который её и вывернуло. Это выглядело... некрасиво и откровенно мерзко. Кобальтового ежа это очень сильно обеспокоило и он забыл о лавке сразу, быстро уведя знакомую подальше.       Она говорила, что это всё в порядке и для морфов — для людей на более ранних сроках тоже — это нормально. Он всё ещё ничего не понимал, но словам всё равно внял.       Когда они дошли до отеля, Соник помог ей расположиться в номере. У неё было очень мало вещей — всё в один единственный чемодан уместилось: сменная одежда, рыльно-мыльные принадлежности, а также пара книг. Названия их, высеченные на самых разных обложках, он не воспринял — читать умел ещё меньше, чем говорить.       А потом, настала ночь и Соник тихо убежал.       Кобальтовый ёж не планировал задерживаться здесь — в этом небольшом посёлке городского типа, но невидимый блок дал о себе знать и здесь, не позволив ему убежать куда-то далеко за горизонт.       После этого, дни потекли один за другим. Он приходил в отель на рассвете, залезая через окно и каждое утро видел, как Ванилла лежала на старой кровати, уткнувшись чёрным носом в собственный живот.       Днём и вечером кобальтовый ёж помогал ей, поддерживал, позволял опереться во всех смыслах. Крольчихае было очень сложно и как будто бы больно двигаться — она постоянно хвасталась за поясницу и искала место, где можно присесть.       Она всё ещё выглядела очень несчастной и раненной, и как он не понимал буквы, так и она не понимала, почему он ей помогал. Соник и сам не понимал — делал, как и всегда. Только сейчас чуточку больше, чем для кого-либо ещё.       Вид этой красивой крольчихи почему-то делал по-странному больно. Больно не в теле, а... он не мог понять, где было это самое «а».       Соник знал боль. Узнал её, когда впервые проснулся и едва мог пошевелиться, когда один из роботов проткнул ему лапу, когда его к земле прибило шипастым моргенштерном Пружинного Двора и Лабиринта и когда Метал Соник когтями вскрыл ему брюхо на Звёздном Шоссе.       Но эту боль он не знал и не мог понять.       — Боль... бо-о-льно... — ответил он ей как-то раз, указывая на сердце, когда Ванилла вновь спросила, почему он помогал.       А потом кобальтовый ёж увидел, как крольчиха сглотнула вставший поперёк горла ком. Она очень хотела заплакать, но сдержалась — глубоко вздохнула, прикрыв глаза на секунду и сдержалась.       В груди — там, где сердце — стало ещё больнее, и Соник... обнял её. Обнял осторожно, обхватив настолько, насколько ему позволяла детская длина рук. Живот, в который он упёрся персиковой мордой, был мгягким. Он не понимал, что такое «плакать», но осознавал, что это... было плохо.       Он почувствовал, как Ванилла замерла в молчаливом неверии, а затем она обняла его в ответ. Стало очень тепло и спокойно, и тогда Ванилла заплакала — тихо, но всё ещё очень отчётливо. Её высокое, взрослое тело дрожало мягким листом на ветру.       Она опустилась на землю, прижав его ближе к себе. Плечо, в которое он уткнулся, было практически таким же мягким, как и живот.       С тех пор — с третьей недели знакомства — они стали ближе. Теперь, Соник не только помогал ей, но и просто гулял рядом. Он изучал её, наблюдал и стремился понять.       Он часто видел, как её взгляд задерживался на магазине с яркой вывеской. Как-то раз Соник краем уха услышал, что там продавали некий «алкоголь».       — Мне по-о-йтьи... туд-а-а?       Ответом на эти слова ему послужил вспыхнувший в карих глазах практически панический ужас.       — Нет... — она медленно помотала головой в разные стороны и голос её едва заметно дрожал. — Никогда не ходи туда...       Соник... согласился. Молча и без вопросов согласился.       По ночам, когда вокруг было темно-темно, Ванилла часто и очень долго плакала, практически рыдала, мордой уткнувшись в собственные лапы.       Она позволяла себе реветь подобным образом только тогда, когда думала, что его не было рядом, что он не слышал, находясь где-то на улице.              Соник слышал и слышал хорошо, но не вмешивался, бросая виноватые взгляды с одной из прорастающих на высоком, сухом дереве веток — смелости не хватало оказаться рядом и успокоить.       Точнее, смелости не хватало пойти против чужой воли и отчаянной просьбы. Не хватало после того, как он однажды попытался вмешаться:       — Соник... у-уйди — сказала крольчиха ему тогда и голос её дрожал от слёз. — Уйди! Пожалуйста! Не нужно быть здесь... не сейчас... пожалуйста...       И он... снова подчинился. Было ли ему необъяснимо больно? Да, очень, но он был сильным и с болью справляться умел. Если ей это было нужно... значит ему оставалось лишь принять это, смириться и просто ждать.       Ванилла начала часто уходить куда-то. Кобальтовый ёж помнил, что однажды смог её сопроводить и когда они проходили мимо здания городской больницы, крольчиха сказала, что ходила к некому «психологу».       Соник не знал, что это, но отчётливо видел, что её карие глаза начали становится красивыми, блестящими и полными жизни. Что-то начало меняться в ней и меняться в лучшую сторону.       Ванилла начала спрашивать о нём, интересоваться происхождением и интересами. Соник часто терялся и не мог дать чёткогр ответа. Не мог не только потому, что не умел, но и потому, что не знал ничего: его происхождение — укутанная туманной пеленой загадка, увлечения — бесконечный бег и беспорядочные путешествия по земному шару. У него не было дома, не было настоящего имени, не было фамилии, не были памяти, не было семьи и не было интереса к самопознанию. У него почти ничего не было: лишь яркие кросовки, спортивная одежда, перчатки и любимый красный шарф на шее.       Ванилла... учила его. Учила говорить, учила читать, учила писать и учила осознавать. Соник учился также быстро, как и бегал — налёту схватывал все её уроки и наставления.       Прошло полторы недели и он перестал говорить, как младенец, начал умело выводить буквы на поверхностях, осознавая смысл каждого витьеватого символа на Втором Общем и смог начать читать те книги, которые любила читать Ванилла и при помощи которых она его и обучала.       У неё были художественные, горячо любимые и обладающие захватывающим сюжетом: «Пересмешник», «Страж» и несколько других. Они были мрачными, взрослыми, немного жуткими и порой непонятными, но всё ещё увлекательными. Были и обучающие: буквари, кроссворды детские, исписанные им на досуге и загадки тоже имелись.       Соник узнал, что Ванилла не была полной, а была беременной и готовящейся к материнству. Готовящейся в одиночестве.       Одежды он увидел на одной из полок лежащую без рамки чёрно-белую фотографию. На ней — солнцем улыбающаяся Ванилла и обнимавший её за плечо рыжий морф. Он был высоким, крепким, немного пухлым и тоже ушастым. Заяц.       Когда Соник спросил, кто это, она ответила просто и... грубо:       — Это мразь.       — «Мразь»?       Ванилла кивнула:       — Это значит, очень плохой морф, — она тогда повернула голову в его сторону. — Но ты никого так не называй. Это плохое слово.       — Но... — он тогда растерялся на секунду. — Ты ведь используешь...       В ответ, она щёлкнула его по чёрному носу.       — Мне можно, я взрослая.       Соник нахмурился в тот момент, надувшись:       — Это нечестно!!!       Он помнил, что Ванилла засмеялась, уловив несерьёзность его настроя. А когда отсмеялась, сказала:       — Когда я перееду — сожгу эту и все фотографии.       Она сдержала своё слово.       Соник отчётливо помнил, как вздымался к далёким вечерним небесам бледно-серый дым. Пламя костра горело ярко и трещало таявшим на глазах материалом фотографий. Их было много, но кроме той единственной он не увидел больше никакой.       У Ваниллы в тот момент застыло счастье и совершенно необъяснимое облегчение на морде и в красивых глазах. Рыжие языки танцевали и переливались в карих радужках. Это выглядело очень... просто очень.       Однажды Ванилла добилась от него ответа о том, откуда он родом. Если, кончено, это можно было назвать ответом:       — Я из ниоткуда... просто парень, любящий приключения.       Она спрашивала, был ли у него дом, спрашивала, хотел ли он его обрести. Спрашивала, но от чего-то Сонику казалось, что она уже знала на всё ответ: нет, не хотел. Пока что не хотел. Не хотел оставаться на месте.       Он понимал, что она понимала, от того и промолчал. Впервые с тех пор, как научился складно говорить.       У Ваниллы появился дом. Не номер в отеле и не какая-то маленькая коморка в Хаосе забытом месте, а полноценный и принадлежащий одной лишь ей дом. Соник был там неоднократно, когда приходил в гости и помогал с переездом. Теплый, уютный, светлый и очень красивый. В нём пахло свежей выпечкой, деревом, на котором она любила вырезать, книгами, которые любила читать, а также её собственным, неповторимым тёрпким запахом свежезаваренного кофе с ванилью. По какой-то странной причине, обратил на это внимание он только сейчас.       Соник чувствовал, что в скором времени настанут роды. Он не знал, как, но всё равно чувствовал. Ванилле стало ещё труднее передвигаться и порой кобальтовый ёж видел, как мягкость её круглого живота шла практически морскими волнами. Девочке — Ванилла сказала, что ждёт девочку — становилось тесно в материнской утробе.       Он был растерян. Растерян потому, что не понимал, что будет после родов. Ему стоило остаться, задушив свою свободолюбивую натуру и забыв о жгучем кожу раздражающем зуде? Стоило убежать, оставив Ваниллу наедине с самой собой и ребёнком? Что он должен был делать?       Это место было хорошим, красвиым и чистым. Но оставаться здесь — не то, чего он желал. Совсем не то.       В одну из ночей беспокойство практически выело в его желудке дыру. Мысли постоянно возвращались к Ванилле и её сроку. Она говорила, что до родов оставалось ещё около недели, но он всё равно хотел клыками сгрызть себе пальцы.       Он не выдержал, сдавшись собственной обеспокоенности, и за несколько секунд добежал до её дома.       ...       Наверное, в своей жизни он никогда не был ещё настолько прав, насколько был в тот момент.       Ванилла лежала на полу и у неё между ног, стекая прямо на пол, лужей собирались околоплодные воды, слизистая пробка и кровь. Это выглядело... пугающе. Извивающаяся и шипящая от боли Ванилла, лапами впившаяся в свой живот, его напугала, и Соник на краткую секунду забыл, как дышать.       А когда секунда прошла, они уже были в здании больницы. Он отнёс Ваниллу в своих лапах и взглядом проследил, как её на медицинской каталке увезли в палату.       Он... не присутствовал на родах — просто не впустили, приказав ждать в коридоре. В обычное время он бы начал спорить... силой пробился бы внутрь... но сейчас... сейчас он молча повиновался. Ванилле не нужно было слышать и беспокоится о том, что он мог кого-то покалечить. У неё были свои проблемы и Соник это понимал.       Роды были долгими и изматывающими. Крики крольчихи эхом звенели в его прижатых к голове треугольных ушах. Не справившись с нервами, он зубами откусил свою нижнюю губу. Было много крови и совсем немного боли. Собственная плоть обратилась ему жвачкой.       А когда всё закончилось, от раны не осталось и следа.       ...       Крим — маленькая, недоношенная и, как говорили врачи, потенциально болезненная девочка обладала бледно-розовой кожей и белоснежным пушком на мордочке. Соник от чего-то знал, что она будет похожа на свою мать.       Они уже были дома и Ванилла... восстановилась далеко не сразу. Он корпел над ней, словно неразумная пчела над цветком, без устали выполняя все поручения старшей Крольчихи.       В его груди, тем временем, росло и пульсировало что-то странное. Он не знал, что это но... ему казалось, что он прощался.       Так всё и оказалось.       — Беги, — она сказала ему это спокойно, подойдя практически вплотную. За окном, у которого они стояли, яркими красками переливалась весна. — Ты нужен в другом месте. Я справлюсь.       Он спросил у неё, повернув голову в её сторону. В глазах — двух угольно-чёных бусинах — плескалось сомнением:       — Откуда ты знаешь..?       Ванилла пожала плечами. Крим мирно дремала у неё на руках.       — Я просто знаю. Кто-то другой нуждается в тебе сейчас гораздо больше, чем я.       На краткий миг между ними повисла тишина. Ветер за окном закружил сорвавшиеся с веток листься в лихой карусели. Он обнял её — робко и крепко, в этот раз полностью обхватив лапами таз:       — Спасибо... — пробормотал он. — ...мама...       Крольчиха мягко улыбнулась, а после перехватила Крим так, чтобы суметь обнять и его:       — Пожалуйста и... будь аккуратен, сынок.       Это было их прощание и последнее в жизни обьятие. Они оба чувствовали это и оба понимали — больше они не увидятся. Она — Ванилла — стала ему матерью. Совсем ненадолго, но стала. Научила, обучила и развила. Он любил её, но остаться не мог.       В его голове промелькнуло мыслью:       Может там, в где-то другой реальности, у нас будет больше времени.       И на это к него тоже не было ответа.       А потом... потом Соник исчез, растворившись в яркой вспышке, и тянувшаяся следом голубая яркая полоса разрезала воздух напополам.       Ванилла была сильной. Очень сильной. Она справится со всем. У неё было о ком позаботиться и был кто-то, ради кого ей стоит жить. А у него, как и всякого сына после взросления, была своя жизнь, своя судьба и свои личности, которых нужно было защищать пушистой грудью.       Кто-то нуждался в нём. Нуждался прямо сейчас. Но сперва, ему нужно было добыть пару запчастей для найденного недавно самолёта. В конце концов, в первую очередь он для этого и прибыл на этот остров.