Анатоль

      Новый Год — до сих пор особый праздник, одна из тех традиций, которую стоит сохранять. В своей нормальной форме, не в прочтении Кручининых, естественно. Ну это же реально круто, это повод для семей, друзей, просто людей объединиться и коллективно отдохнуть. Праздничные декорации, ёлка, подарки — это все, конечно, занимает много времени подготовки, но оно точно стоит того. К той новогодней ночи в моём стареньком дворе даже расчистили дорогу, только я-то приехал на пять дней раньше, и потому все мои пожитки насквозь промокли в сугробах.       Мой драматичный уход в закат обернулся мне проблемами, ведь я только на подъезде вспомнил, что забыл и ноутбук, и кошелёк, и прочие важные вещи. Лизавета долго не хотела меня отпускать и отправила водителя за Бером, чтобы я опять на машине не смыслся, но именно в этот момент я таки рванул до ближайшего поворота и, хорошенько спрятавшись, вызвал такси до ближайшей станции метро, а оттуда всё-таки отправился на Казанский вокзал — понял, что больно жирно будет лететь. Да, мне хотелось покинуть Москву как можно быстрее, но с учётом такси у меня едва хватало денег на доехать до дома.       По приезде я глянул на тот самый стеклянный вокзал, что Лизавета так небрежно назвала «похожим на член», и хмыкнул. Ну похож, так называемый «конец Льва Толстого», и что с того? Главное от него до дома добраться, а добрался я с трудом, через вьюгу и стужу в битком набитом сорок восьмом.       Домой я не звонил с самого отчисления и изменять привычке не стал: заявился, по сути, без приглашения. Дома меня, похоже, и не ждали, хотя в прошлом году дозваться не могли. Поведение родственников не ощущалось, тем не менее, как «ну и зачем ты припёрся?», скорее как «ничего себе, ты пришёл?» Мажу тут всю родню разом одной краской, мол, все одинаково были рады меня видеть, но если мне пришлось бы описывать реакцию мамы, папы, двух бабушек, двух дедушек, дяди, трёх тёть, двух двоюродных братьев и даже приехавшей на учёбу в СГИК троюродной сестры, вы бы бросили читать. (Не все, естественно, жили под одной крышей, иначе бы коллективная крыша поехала, но в соседних домах, и в преддверии праздника все так часто захаживают друг к другу в гости, что наша маленькая двушка всегда казалось полной.) Можно уточнить только пару моментов: мама похвалила меня за то, что я сдался мечтать о Москве и вернулся на малую родину, а папа хоть и был рад меня видеть, но гнал поскорее обратно, ещё раз попробовать покорить столицу. Я на это только посмеялся и обещнулся туда никогда не возвращаться, потому что не хочу находиться в одном городе с людьми, которые делают мне больно. Только потом я вспомнил, что то же самое совсем недавно говорил про Самару.       А в Самаре было хорошо. Раньше меня тяготило чувство, что ничего нового здесь я уже не увижу, ведь успел проехаться по всем автобусным маршрутам до каждой конечки. Теперь это как-то согревало, в отличие от мыслей о такой большой, неизведанной Москве, что ранее заставляли моё сердечко трепетать. Я ведь и не поизучал Москву толком, если подумать, может как раз для того, чтобы чувство новизны не пропадало. А вот теперь мне не нужно было ничего незнакомого: только проверенные улочки в старом городе, только самые заезженные места. Я успел сто раз пройтись по набережной, сто раз по Ленинградской, удивляясь, насколько же удачное название, сто раз пройтись мимо первого корпуса Самарского Университета и здания правительства, чтобы выйти к скверу Тридцатилетия Победы, где, среди новогодних гирлянд, казавшихся мне тогда издевательски безвкусными, проще всего любоваться на вид сзади Монумента Славы, представлявшего из себя огромную статую плечистого советского героя, гордо держащего крылья над головой. И всё это в студёный мороз, усугубляющийся холодным воздухом от льдов Волги — лишь бы лишний раз в квартире не появляться.       И не то чтобы мне было там особливо противно или страшно, и с роднёй у меня конфликтов вроде бы не было. Самому не ясно, что это за напасть такая, заставляющая ходить весь день голодным, чтобы под самый вечер прийти, закинуть в себя один жалкий мандарин и лечь скорее спать на кресло-кровать, мол, есть не хочется. А когда я на завтрак тайком от всех съел бутерброд с сыром, я потом вообще дома объявляться не хотел, непойми чего боясь, учитывая, что пропажу никто и не заметил.       Потом я всё-таки разобрался, что то был даже не стыд за неудачу, а уязвлённая гордость. Мне не было стыдно стеснять родственников, мне было неприятно признаться при них, что у меня ничего не вышло. И пусть вернуться вынудила не моя неудача, а семья Кручининых — как ты им это объяснишь? Меня с завидной периодичностью загрызали мысли о том, как родители шушукаются за спиной, мол, какого же неудачника вырастили. «А я не неудачник!» — хотел ответить я им, поэтому вслушивался ночами в то, о чём они говорят, но ни разу не поймал родителей на обсуждении моих косяков. И мне правда казалось, что они просто хорошо скрываются: то, что они могут не считать меня последний лузером, вовсе не рассматривалось.       Самым обидным было то, что, несмотря на постоянный внутренний диалог, мне не удалось побороть свои страхи ни на миг. Я мог подниматься или спускаться в подъезде только тогда, когда шёл в ногу с кем-нибудь другим, ведь лифта в этом доме и в помине не было, так что примерно каждый сосед за неделю успел проверить, как именно Москва меняет людей. Мне было страшно даже вспоминать всё то, что произошло, но не осмыслять этот кошмар не получалось, даже если я старался забыть и убежать. Моя книга, которую я иногда пробовал пописывать, служила только горьким напоминанием о произошедшем, и потому была отложена до лучших времён. Я выпал из жизни, просто слонялся живым трупом по округе, даже не пытался найти хоть какую-то работу — первое дело, когда хочется поскорее съехать.       В пресквернейшем настроении я проснулся тридцать первого числа из-за вибраций телефонного звонка. Это звонила Лизавета, но брать трубку от любого члена этой семейки я не собирался. Я сбросил, как и триста восемьдесят два раза до этого, и снова пошёл гулять. На этот раз я вышел на Хлебке и поплёлся в сторону сквера Высоцкого (для тех, кому лень искать на архивных картах: это далеко, но вполне выполнимо), собирался попутно зайти в Юность для того только, чтобы проверить, работает ли она до сих пор, но на маршруте меня за плечо остановила сердобольного вида девушка, посмотрела на меня, потом на экран своего телефона, потом снова на меня, и повернула ко мне картинку со словами «Это не вас тут ищут?» На фотографии очевидно её авторства было запечатлено объявление о пропаже действительно меня: «Толмачёв Виктор Олегович, 20 лет. Пропал. Всех, кто что-то знает про его место-нахождение, просьба сообщить».       И внизу номера Берилла.       Я протёр глаза. Да быть того не может, каким образом? Неужели он за мной приехал и теперь ищет? С одной стороны, это сталкерство, пусть и не самое удачное, скорее жалкая попытка. С другой, он хотя бы не дома тридцать первого, значит, есть шанс, что к девяти по Москве за «семейным» столом его тоже не будет. Если он, конечно, приехал сам, а не подослал кого другого расклеить плакаты по району. Мне даже как-то легче на душе стало, что он решил там не показываться.       — Молодой человек, так это Вы или не Вы? — девушка сравнила ещё раз.       — К сожалению.       — Так Вы или нет?       — Говорю: к сожалению я. Не волнуйтесь, это мой-й-я бывшая, совсем тю-тю, — я покрутил у виска и пошёл дальше, надеясь, что на этом вопросы ко мне закончатся.       — Ваша бывши-и-й-я вон там все это клеит, если хотите поговорить с ним об этом.       Вот чёрт.       Я кивнул, мол, спасибо, и постарался нырнуть в один из дворов, через который на моей памяти можно было пройти с Фрунзе на Некрасовскую, но какой-то скрюченный сварливый старичок выпроводил меня, сказав, что прохода уже давно нет. Тогда я просто пошёл в обратном направлении, все время оборачиваясь, чтобы предупредить преследование. Теперь, топая до ближайшей остановки, я внимательно глядел по сторонам, выискивая такие же объявления и нещадно срывал их, складывая в карман. До семейного застолья оставалось семь часов, и так как я на нём планировал отожраться за всю неделю, я обходил все кафешки и продуктовые стороной, при том не думая возвращаться до назначенного часа.       Зимой темнеет рано, так что к моменту, как я вышел из автобуса на своей улице, уже опустилась почти непроглядная ночь, хотя не было и шести вечера. Хлопья снега, крупные — к потеплению — сыпались как конфетти, мешая видеть, но как назло ни одна снежинка на язык не упала, как бы я ни вытягивал его забавы ради. Мне не хотелось появляться дома раньше десяти как минимум, потому ещё четыре часа я бесцельно наворачивал круги по своему району, мимо поликлиники и обратно. На телефоне оставалось пять процентов — всё израсходовал на музыку, которую отключил только подходя к дому и тут же встал, как вкопанный: услышал дюже знакомый плачь у лавочки рядом с клумбой.       Я, разумеется, испугался и спрятался за углом. Мало ли что придет в голову отчаявшемуся человеку, которого от чего хочешь могут отмазать, поэтому я собирался подождать, пока он уйдет, или хотя бы пока у меня хватит смелости проскочить мимо, только вот меня заметили.       — Витя, это ты?       Рванув куда-то по прямой, я дал понять, что это действительно я. Бер тоже поднялся и выбежал из-за угла, но не стал гнаться за мной, а сиплым от плача на морозе голосом крикнул:       — Вить, где телефон Кира?!       Я тут же застыл статуей, вот так по-дурацки, на одной ноге. Я ведь правда обещал Киру, что буду следить за мобильником, но успел об этом уже сто раз забыть, а ведь его состояние постоянной паники мне так знакомо, что я успел построить разом несколько теорий, что могло произойти с ним за это время.       — Это всё, что ты хотел узнать?       — Вообще нет, но сначала это.       Я развернулся, чтобы увидеть в свете золотых фонарей заплаканное лицо Берилла. На нём была такая короткая, тонкая куртка, чуть ни не в облипку, что я сам инстинктивно съёжился от холода, и модные джинсы с британским флагом на подворотах. Мне это тогда в голову не пришло, но сейчас, вспоминая этот прикид, я чётко уверен в том, что он был выбран с намереньем разжалобить меня и впустить хотя бы в подъезд погреться. Так я, собственно, и сделал.       — Так где телефон? — спросил Бер, прислонился к стене, затем глянул на её потресканное грязное покрытие и отстранился, скривив рот и сунув руки поглубже в карманы от греха подальше.       — Я не знаю.       — Тогда вспоминай! До тебя дозвониться невозможно, а Кир там помирает.       Я неловко потёр в затылке. Да, неприятная ситуация, мягко говоря. Невольно стал, можно сказать, сомучителем. Первой реакцией мозга было, естественно, оправдаться.       — Ну а кто в этом виноват?       — Я что ли?!       — А что, нет разве? Если бы ты не устраивал этот цирк с приглашением, я бы может и остался, и тогда ничего бы этого не было.       Бер будто не знал, что ответить. Мне казалось, что он будет отпираться и опровергать мои заявления до последнего. То, что такая хлипенькая аргументация сможет его убедить, вызвало у меня серьёзные подозрения, что Бер сам себя во всём винил и до моих слов.       — Ладно, — мне пришлось его успокаивать, — я тоже виноват, что взял на себя такую ответственность и убежал. Но я правда не знаю, где этот телефон, хоть убей.       — Придётся вспоминать, — Бер нахмурился. — Либо поехали назад, будешь искать, пока не поздно.       — Никуда я не поеду, я-       — Кир не ел уже почти неделю, всю еду сразу же выташнивает из-за нервов.       — Ты меня разжалобить хочешь?       — …И столько же он не спал.       — А обязательно было приезжать прямо в новый год? — я уже просто искал повод. — У меня скоро ужин семейный, знаешь ли, и-       — Да, я помню. Ты собрался отмечать новый год с «настоящей семьёй».       Эти слова (моего же авторства) меня сильно укололи. «Настоящая семья» — разве это та, в которой так плохо себя чувствуешь и от которой убегаешь лишь бы куда? И к моему огромному сожалению, Берилл решил продолжить тему, а не использовал это для красного словца.       — Папа тебя услышал и решил, что тоже отметит с «настоящей семьёй» и не придёт на наш праздник, а это единственное, что дедушка просит от него в принципе. А к дедушке меня мама не подпускает. Я подумал пойти к папе, раз такое дело, но…       Тут он остановился. Я подождал с пять секунд и переспросил:       — Но?       — Но кому я там нужен? Может быть только Лизавете, но точно не её маме — я даже не знаю, как её зовут — и не папе, иначе бы он меня пригласил.       — Лизавета не пошла бы без тебя, не придумывай.       — Поэтому я и приехал, это было бы единственным оправданием.       Он опустил глаза в пол, и тут же снова поморщился: он был ещё грязнее стен, а я подождал конца этой пантомимы, нахмурился и скрестил руки на груди.       — Извини, ты сам отказался от приглашения, а теперь жалуешься, что тебе не с кем отмечать? Ты того?       — Я не хочу приходить туда, где мне будут не рады, понимаешь? У дедушки на празднике у меня есть хоть какая-то роль, да, противная, да, мне не нравится, но хотя бы какая-то. А там я неизвестно кто и «лучше бы я вообще с твоей матерью знаком не был», — снова на его глазах сверкнули слёзы. Я вообще не понимал этой логики, но пойди разберись в чувствах и мироощущении человека, выросшего в четырёх стенах, когда его брата спокойно выпускали на улицу.       — Так, о чём мы вообще спорим? Как там Кир?       — Да, Кир, — Бер утёр мокрые глаза. Цинично как-то с его стороны упирать на то, как же Киру плохо, учитывая, что его недуг был просто поводом свалить. — Киру нужно держать телефон при себе, иначе его страшно мутит.       — Это-то я знаю. Что делать собираешься?       — Надеяться, что ты всё-таки поедешь его искать.       — А если не поеду?       — Тогда человек умрёт из-за тебя, тебе оно надо?       Я закатил глаза.       — Нет, не надо, но сейчас у меня новогоднее застолье, я уже опаздываю. Давай я хотя бы до полуночи посижу, а потом сразу полетим искать этот телефон. Идёт?       — Сначала посмотри, нет ли телефона при тебе. Может, ты его забрал с собой в спешке, потому что мы весь дом обыскали и не нашли.       Делать нечего. Чтобы не паниковать, я как бы невзначай попросил Бера подняться со мной, хотя, думаю, он все понял. Мне потребовалось всего пара минут, чтобы откопать киров мобильник в одном из своих носков, куда я положил его для сохранности. «Вот балбес», — подумал я и снова вышел в подъезд, игнорируя просьбы родственников присоединиться за праздничным столом.       — Ура, — Бер достал из кармана вообще ни разу не свою древнюю трубку, а вполне современный телефончик, сделал фотографию и кому-то отослал. — Можешь зарядить его? Чтобы показать, что он включен.       — Без проблем. Позвони в домофон через минут тридцать, чтобы он прям хорошо зарядился.       Я прямо увидел, как в глазах Бера потухла надежда. Он робко кивнул и пошел вниз, а я пошел придумывать, как бы объяснить, что это за мальчик ко мне приходил.       Через назначенные тридцать минут Бер позвонил и поднялся на этаж, а я вышел отдать ему то, за чем он приехал. Вернее сказать, за чем он прикинулся, что приехал, как мне казалось.       — Ну, давай, — сказал я тоном, который не подразумевает, что это прощание.       — Что «давай»? — Берилл глянул на меня в недоумении.       — Придумывай ещё повод вернуть меня обратно. Ты ведь не ради Кира сюда попёрся, да?       Бер открыл рот в изумлении, как идиот, а потом посмотрел как на идиота уже на меня.       — Ну вот что ты издеваешься? — его тон стал едко-ядовитым, мне будто ушат чистой щелочи за шиворот налили. — Я не могу понять, я тебя трогал, я лез обниматься, я на жалость давил, чтобы ты ко мне вернулся? Вот к чему ты это сейчас сказал? Я словом не обмолвился на эту тему, а тебе обязательно нужно было уколоть. Я и сам всё прекрасно понял, мы друг другу не подходим-       — Тише, — я испуганно обернулся. Нельзя было, чтобы это услышали дедушки и бабушки, просто противопоказано.       — Извини, ты первый начал. Так вот, мы друг другу не подходим: тебе нужен кто-то нормальный, не я: я чокнутый, у меня шарики за ролики, бе, — он скорчил гримасу и приставил ладони к ушам, растопырив пальцы, а потом перешёл на уверенный такой шёпот, — а мне нужен кто-нибудь, кто не импотент.       — Да успокойся, — я прямо слышал, как в речи Берилла проскакивают интонации Лизаветы, только вот про «шарики за ролики» она вряд ли говорила про любимого брата, — всё, я понял, только тише, а то услышат.       — А что такого в том, что услышат? Может тебя в больничку положат и вылечат.       — Вот именно, что положат. В дурку, лечить от гейства, — это вылетело как-то само собой, и как же я пожалел, что не сдержался.       Берилл внезапно побелел, затем позеленел, очевидно, от злости. Если до этого он просто вредничал, старался отбрехаться, чтобы не выйти из ситуации униженным, то сейчас его реально задели мои слова.       — Так, а я не понял, это ты получается тоже ребёнок?       — В смысле?       — Ну, не можешь отказать и показать своей тупой стрёмной семье, прям как я.       — Ну ты сравнил конечно, разные масштабы абсолютно. Бабушек инсульт схватит, если они узнают-       — А моего деда уже инсульт хватил, и я его должен был добить?       — Да ты ему смерти желаешь!       — Желать смерти и хотеть убить — это совершенно разные вещи. Он в любой момент развалиться может, но я не хочу быть тем, на кого повесят всю вину, когда это случится.       — Ты его ненавидишь, но все равно слушаешься во всем, а я всех своих люблю, я просто не хочу конфликтов.       — То есть когда я не говорю слова поперёк своим ужасным родственникам, это я инфантильный дурак, а ты просто не конфликтный человек, получается? А я тоже не хотел конфликтов может быть.       — Да там твоего мнения и не спрашивали, там у тебя конфликт по факту рождения тупым. В смысле, в сравнении с Анатолем.       — Слушай, а почему ты учишь меня, что делать с моими конфликтами, когда твой единственный способ эти конфликты решать — это свалить в другой город и не брать трубки?       Берилл, естественно, имел в виду нашу с ним последнюю ссору, но мой мозг провел совсем другую ассоциацию, и мне одномоментно стало так паршиво, что я прислонился к двери и схватился за голову, а в глазах потемнело. Воздух в подъезде стал каким-то тягучим, так что вздох сделать получилось с трудом, и ещё труднее было сказать на выдохе:       — Ну да, я не специалист в разрешении семейных проблем, поэтому я и не собираюсь их начинать. Одно другому не противоречит. Доволен?       — Не доволен, — тон голоса сменился на испуганно—заботливый. Всё-таки не может Берилл долго злиться, и ещё хуже у него получается кого-то обижать. — Ты что, плачешь?       — Нет, не плачу. Просто мне правда обидно. Никто не говорит родственникам, что ты куришь или дрочишь, потому что это стыдно и неприлично. А быть геем-то мне не стыдно, хотя для них из этих трёх зол это было бы хуже всего.       Бер взял меня за руки и глянул в лицо удивлённо, будто единорога увидел.       — Я даже подумать не мог, что ты это скрываешь. Не похож ты на того, кто будет бояться последствий.       — А может мне семья дороже сексуальной ориентации, — тут у меня руки чешутся вставить напоминание о том, что расхожая пословица «Не отворачивается от семьи, даже когда она отвернулась от тебя» — это на самом деле цитата из фильма, можете проверить.       Внезапно у Бера зазвонил телефон, и он поднял трубку с очевидной неохотой, включив громкую связь.       — Алло, ты мне фотку заряженного телефона скинешь или нет? — по одному только тону голоса можно было, не видя лица, визуализировать, как Лизавета хмурится.       — Сейчас скину. Что с Киром?       — Бесоёбится, мы его в комнате на втором этаже закрыли, ему куда-то всё надо. Щас скидывай и я поеду, опаздываю уже, меня Гусёнок заждался.       — Какой ещё… Ты что, не к папе едешь?       — Он хотел провести вечер с семьёй? Хотел. Тебя позвал? Не позвал. Вот пускай теперь отдувается и делает выводы.       Я хмыкнул и шепнул: «Принципиальненько», и голос мой меня выдал.       — А ты вот свой рот поганый закрой пожалуйста, — опять же, я не видя видел, как у неё закатываются глаза. — Сколько ты там жил за мой счёт? И вот такую свинью подложил под самые праздники, спасибо от души. Вот засранец, королева дамы просто.       — Да иди ты лесом, ты вообще противница моногамных отношений, что ты так меня с ним сводишь?       — Кто сказал? Я наоборот Яхонтика отговариваю с тобой общаться, он в сто раз лучше найдет. А вот ты, собака, приедешь ко мне домой и каждое пятно блевотины ототрёшь с ковра.       — Только через мой труп.       — Если нужно будет труп — организуем, только свистни…       Довольно благоразумно, Бер сбросил.       — Ну всё, я пойду? — он пожал плечами и сделал шаг в сторону лестницы.       — Подожди секундочку.       Забежал в комнату, где собирался взять палочку бенгальского огня для Берилла, чтобы так сильно не грустил, однако, встретившись с полной тишиной за праздничным столом и изумлёнными взглядами, я застыл в дверном проходе с самым глупым выражением лица из возможных.       — …И насколько хорошо было слышно?       Оказалось, что весьма себе неплохо, и что я очень не зря попросил Берилла остаться у двери, иначе бы без него сбежать вниз по лестнице не получилось бы, тем более так быстро.       — Ты чего? — Берилл спросил только внизу, а я не отвечаю, я продолжаю бежать куда подальше, правда падаю на льду, как последний неудачник, и всхлипываю.       — Они все слышали.       — Отругали? — Берилл подошёл ближе и сел коленками прям на снег, чтобы помочь мне подняться.       — Нет, я убежал быстрее. Мне страшно.       — Что тебе страшно-то? Ты же взрослый.       — Ой, да заткнись, а? У тебя был выбор: с ними или со мной, ты выбрал их и меня туда хотел затянуть, а вот мне теперь идти совсем некуда.       Я сел на лавку и вздохнул, растирая замёрзшие ноги. Берилл сел рядом, не желая отвязываться.       — Прости, — сказал он, не смотря на меня. — Лизавета была права, когда сказала, что я вцепился в первого попавшегося парня, и я так не хотел отпускать, что в итоге всё испортил. Я делаю только ошибки, потому что вообще не знаю, как поступать.       — Было бы куда страннее, если бы ты знал, как поступать, с твоим-то бекграундом, — я откинул голову назад, думая совсем о другом, только вот Берилл не останавливался:       — Я к чему это вообще. Я приехал ещё по одной причине, помимо уже обозначенных.       — Дэ-м? И по какой же?       — Дать тебе знать, что я больше ни на что не претендую. Больше никаких попыток, проехали. Мне сначала нужно со своими тараканами разобраться и хотя бы ЕГЭ сдать, а уже потом об отношениях думать. Идёт?       — Идёт. Очень разумное решение, но самое худшее время, чтобы об этом сообщать.       — Неправда. Я это говорю, чтобы ты не бесился, когда я тебя приглашу к себе. Тебе не с кем встречать новый год, мне не с кем встречать новый год, давай поможем друг другу?       — Так заканчивался один анекдот про верблюдов, — попытка развеселить самого себя не увенчалась успехом, так мне ещё вдовесок пришлось при таксисте объяснять, в чём смысл шутки.       Не пятизвёдночный отель, конечно, но номер оказался вполне приличным, даже телевизор был, который я включил по привычке и достал тот самый бенгальский огонёк, который успел-таки припрятать, чтобы он-таки выполнил свою функцию и развеселил нас. Берилл присоединился к созданию новогодней атмосферы, которой у него с пяти лет не было. Он хотел надеть блестящую шапочку эльфа, которую ухватил в ларьке при гостинице, но она не налезала на парик, и, спустя секунд десять примерок, Бер всё-таки снял его. Такая смелость с его стороны меня удивила, но я не проронил ни слова, чтобы лишний раз никого не смущать.       Где-то минут за пять до боя Курантов я собрался открыть предоставленное сервисом шампанское, но не сумел, поэтому решил попробовать поддеть пробку чем-нибудь прочным, но плоским. Из такого у меня были только ключи в кармане куртки, но когда я туда полез, из него повываливались плакаты о моей пропаже, что я собирал, как грибы, с утра.       — Можно вопрос? — я всё-таки сумел приспособиться и откупорил напиток.       — Можно.       — Кто тебе в итоге рассказал, где я живу? — я разлил шампанское по бокалам.       — Папа, — без зазрения совести ответил Бер, взяв свою порцию в руки, нюхнул и сморщился: ему алкоголь не нравился, но я настоял, мол, для настроения обязательно.       — В смысле?       — А вон дядю в телевизоре видишь? — он кивнул в сторону новогоднего обращения. — Папа его лично знает, и много кого ещё, папа кого хочешь может найти.       Я ничего меньшего и не ожидал, на самом деле, но вот так в лоб было довольно странно слышать о, по сути, произволе и очевидном превышении полномочий. Лишний повод порадоваться, что Берилл решал не продолжать отношения, иначе это была бы угроза пострашнее Анатоля. «А ведь именно таких людей я больше всего ненавижу», — вздохнул я, но делать уже нечего, не выбегать же с криками из комнаты, когда время идёт к полночи. Я протянул бокал, мол, давай готовься чокаться, и Бер в ответ тоже неуверенно поднял шампанское.       — Дорогие друзья, — донеслось из телевизора, — С новым вас, две тысячи шестн-…       По экрану пошли помехи. Я вскочил и крикнул, мол, что за ерунда, в самый ответственный момент, единственный, зачем я включил этот канал в принципе, связь обрывается! Только вот картинка вскоре появилась вновь, и демонстрировала она далеко не Красную Площадь.       — С новым годом, — начал человек в маске с искаженным голосом, но я узнал его почти с первых театральных вóсписков в голосе. — Не только годом, летоисчисление тоже теперь новое, так что считайте, что он первый. Как вы говорите? «С кем новый год встретишь, с тем его и проведешь?» Удачи провести с всю оставшуюся жизнь с пользой.       На экране стали появляться настолько быстро меняющиеся картинки, что мне стало дурно. При медленном прощёлкивании можно было бы увидеть фото ледников, магнитов, фарфоровых кукол, карты северного полушария и таинственные послания из разряда анонсов фильма: «Скоро» или «Готовься». Да что я пересказываю, некоторым из вас это видео задавали посмотреть в школьном курсе истории как первое задокументированное проявление психотерроризма. Его трудно было истолковать верно простому обывателю, не знакомому со всей подноготной. Даже эксперты после тщательного анализа заключили лишь то, что мелькающие буква А и снежные пейзажи намекают на название группы лиц, взломавших эфир телевещания, так что по-первой авторов послания звали «Арктикой». В принципе, эта поделка не отличалась искусностью, что-то из разряда такого нишевого жанра интернет-кинематографа десятых, как "смертельные файлы", коих по сети наклёпано было несчётное количество, и те были гораздо лучше. Выглядело это всё скорее как пранк от сотрудника телеканала, которого чуть ли не посадили, пока его рассказы о потери памяти и непреодолимом желании прервать эфир не стали воспринимать всерьёз по объективным причинам. Только Берилл уловил вложенное в видео послание с первого же просмотра, в частности благодаря способности мгновенно воспринимать информацию, и от испуга уронил бокал.       — Да ну нет, быть не может… — он схватился за голову и упал на пол вслед за посудой под звуки гимна.       У Анатоля был вариант использовать свою технологию хитро: изменять создание людей у власти, манипулировать лидерами мнений и через них доносить свою идеологию до широких масс, делать все аккуратно и незаметно. Если бы он пошел эти путем, может быть у него и получилось бы что, так что человечеству невероятно повезло, что он пошел напролом: решил зазомбировать всех землян разом. А что, быстро и голову морочить не надо, думая, какой шаг предпринять дальше. По сути, единственной проблемой в поставленной Анатолем задаче было то, что для этого ему нужно было существование мощного торсионного поля, способного накрыть всю планету. Я никогда не был силен в технике и до сих пор не понимаю, как это работает, но первые примитивные психотронные устройства нуждались в мощном магните, которое создавал вокруг себя, помимо магнитного, поле торсионное, и зона действия прибора ограничивалась как раз радиусом информационного действия* (прим. Радиус информационного действия в торсионике — расстояние от источника или геометрического центра системы источников до места в пространстве, в котором погрешность связи превышает границу Теня ≈6.56×10^-7, иными словами, эффект воздействия перестает быть ощутимым в рамках макромира). Получается, всё, что было необходимо Анатолю — где-то раздобыть магнит в хотя бы половину величины Земли. И так удобно, что огромным магнитом, по сути, Земля и является.       Довольно поэтично вышло, что магнитное поле, от смены которого Анатоль хотел спасти землян в начале своего пути, он собрался использовать фактически для уничтожения тех, о ком так заботился. Было бы поэтично, если бы не было так страшно. Если бы у него вышло, то по разным оценкам погибло бы от 50 до 86 процентов жизни на планете, включая 40-70 процентов землян. И это только погрешность из-за неточностей в технологии, а то, что происходило бы дальше — ну, в прочем, вы и сам всё знаете: делимся на самых умных, на физически сильных и на «биомусор». А там для каждой группки свой сценарий: проектировать ракеты, строить ракеты, быть бортовым компьютером ракеты.       — …Я не хочу умирать, Вить, — Берилл был убеждён, что если Анатоль показывает это сообщение, то он уже мчится к физическому полюсу земли, чтобы разместить там свою сверхмощную установку, и что остановить его никто не сможет.       — Тише, он один не справится, а помощников у него пока что нет. Мы пойдём в полицию и расскажем всё, что произошло, и папе твоему расскажем, если он меня нашёл, то и Толика найдёт обязательно.       Ну, как видите, уже тридцать лет как найти не может, как и половина спецслужб мира. Скрывается по всему земному шару, хотя и постоянно привлекает внимание своими выходками, и эта — только первая такая.       — Вить, он бы показал это в Москве, если бы не знал, что мы здесь. Зачем ему показывать это здесь?       — Он наверняка показал это по всем телеканалам, — к сожалению, нет, но в Москве повторный показ таки состоялся, несмотря на то, что после инцидента в Самаре (напомню, что полночь тут наступила на час раньше из-за часовых поясов) было приказано следить за эфиром аккуратнее обычного. И тут оставалось только гадать, где был Анатоль, а где его помощник. Нам оставалось, тогда. Сейчас-то мы точно знаем, что Кручинин Анатоль координировал весь процесс из своей квартиры по телефону, даже запись хранится где-то. (прим. II Издание: То, что запись была опубликована на сайте МКБТТ сразу после выхода книги, никак не связано с какими-то договорённостями и прочей конспирологией. Однако не исключено, что этот "слив" произошёл в это время не случайно, так как после появления записи на их портале посещаемость в мае увеличилась в одиннадцать раз.)       — Витя, ты как будто не понимаешь, что он собирается сделать! Почему ты не волнуешься совсем?!       А я не знал, почему я не волновался. Наверное, потому что я ничего не мог сделать, а ещё потому, что мне было как-то не страшно умирать.