Анатоль

      После непродолжительного спора на тему того, куда направиться, мы всё-таки решили развернуться и поехать к Бериллу. Мало ли что может случиться с полумёртвыми парнями в наше отсутствие. Я снова попытался вставить комментарий по поводу неосторожного вождения Лизаветы, но та просто шикнула и вжала педаль в пол. Даже на такой высокой скорости, правда, нам пришлось бы ехать довольно долго.       — Адрес-то хоть знаешь? — я угрюмо уставился в окно, не улавливая ни одной детали городского пейзажа, хотя мы проезжали знакомый вроде бы район.       — Знаю конечно. Я должна была его отвезти.       Лизавета цокнула языком.       — Если бы ты сразу сказал об этих двух, мы бы уже давно их спасли и не маялись сегодня такой фигнёй.       — А, то есть я виноват, что ты забыла, когда у твоего брата эссе?       — У моего брата, да, но и твоего парня! Может будешь уже вести себя по-взрослому?       — Ты на меня всю ответственность не перекладывай.       — Кто бы говорил!       Рука водителя дрогнула, и внезапный шлепок об капот прервал наш спор. Я машинально крикнул: «Следи за дорогой», но Лизавета, белее снега, сама повернулась на звук и резко ударила по тормозу, из-за чего парни сзади по инерции повалились, как кегли. Послышались сигналы водителей позади, причём такие настырные, будто никакого ДТП не произошло. Лизавета и не думала вставать и изучать место преступления, хотя она врад ли из тех людей, кто боится полиции или законодательства. Её пугала не возможность оказаться за решёткой, а то, что она убила человека. Так странно думать о последствиях своих поступков, только когда последствия уже нагрянули.       Поняв, что она застыла статуей надолго, я вылез из машины, чтобы посмотреть на последствия опасного вождения. Уже готовый встретиться с лужей крови и открытыми переломами, я застыл в полном недоумении: на переднем корпусе преспокойненько лежала очень знакомая куртка. Простая логика подсказывала, что она не могла бы слететь во время удара и приземлиться таким образом, значит, её в нас просто кто-то кинул, а при таких скоростях любое столкновение ощущается весьма существенно. Крови на ней с видимой стороны не было, но переворачивать, чтобы посмотреть, я не стал: мало ли, отпечатки ещё оставлю.       Долго гадать над тайной происшествия не пришлось: ко мне подбежал и, хотелось бы сказать «обнял», но ощущалось оно как крепкий захват, Кир. Я едва отбился, ведь он держался так крепко, будто от этого зависела его жизнь. Поначалу раздражённый, я смягчился, увидев испуганное выражение лица и струйки слёз, пересекшие бледное лицо.       — Что случилось? — какова вероятность того, что в многомиллионной Москве именно Кир едва не окажется под нашими колёсами? Явно меньше процента, если только не вмешательство извне, и я даже догадывался, чьё именно.       Внятного ответа получить не удалось, вся речь состояла из нечленораздельных междометий, которые смогли донести лишь степень страха, охватившего парня: наивысшую. В его серо-голубых глазах, совершенно живых, в отличие от сёмкиных и димкиных, читался глубокий ужас. Позволив опереться на меня из-за трясущихся ног, я затолкал его на заднее сидение машины. Лизавета, увидев, что никто не умер, заметно повеселела, может даже чересчур.       — Целый? — спросила она, обернувшись, чтобы оценить ситуацию, — Вы знакомы?       — Типа того. Я объясню потом.       — Дай угадаю, бывший.       — Не-а. Жертва Анатоля. Лизавета вскинула бровь, но потом буднично кивнула и нажала на газ быстрее, чем я успел пристегнуться. Теперь она ехала куда осторожнее и даже пару раз остановилась на светофоре. Последствия шока, очевидно.       Школа, что меня удивило, была самая обычная. Я ожидал помпезного размаха, но вспомнил, что Берилл учится на дому, а такое непримечательное учреждение, в случае чего, не побрезгует лишней взяточкой. Вот и получается, что сыну богатого — кем бы Фома Аркадьевич ни был, хоть я и начал догадываться — пришлось сдавать экзамены на базе совсем не богатой школы.       Как мы с Лизаветой и предполагали, Бер уже стоял у дверей школы, растерянный и грустный, но стоило нам появиться из-за забора, как он тут же переменился в лице. Таким сердитым он ещё мне не показывался, я даже удивился. Ещё больше я удивился, когда вместо приветствия меня больно ударили по голове рюкзаком. Не потому что такая реакция не закономерна, как раз нет, такое только и заслуживаешь за такой проступок, но из-за того, что это сделал травоядный Бер.       — Это что такое?! — он задыхался, — Это вы… Куда это вы уехали?! Мне пришлось вызывать такси, я опоздал почти на час!       — Прости, Яхонтовый, мы забыли, — честно призналась Лизавета, — Это всё я.       — Нет, я.       — Какая разница? Вы оба уехали, бросили меня в такой важный день!       — Что за тема была? — довольно бестактно вставил я, растерянный.       — И какая тебе разница? — Бер раскраснелся от злости и топнул ногой так, что каблук пробил ледяную корку до асфальта, — Тебе было важнее куда-то уйти! Когда я просил тебя быть на связи на всякий случай!       — Прости пожалуйста! — я взял Бера за плечи и попытался объяснить ситуацию, но он каждый раз перебивал меня, чертыхаясь так, что даже у Димы уши свернулись бы в трубочку. Лизавета была удивлена не меньше моего, но даже не делала попыток открыть рот.       — Ну, давайте, рассказывайте, куда вы мотались? — Бер немного успокоился, но всё ещё дышал огнём.       — Мы ездили за Сёмой и Димой, — сообщил я.       Берилл уронил рюкзак, которым до этого широко размахивал, усиливая жестикуляцию.       — Что? — не было ясно, то ли это такое сильное удивление, то ли слабый страх.       — Мы забрали их из квартиры.       — Правда?       — Вон они, — я указал в сторону машины, — Там ещё и Кир. Вы не виделись, но я рассказывал о нём.       Берилл поджал губы, сделав такое выражение лица, по которому невозможно было угадать конкретную эмоцию, но если обобщить, то это определённо было что-то негативное. Пробубнив нечто вроде «Дома поговорим», он побежал в машину вперёд нас с Лизаветой.       Мест на шестерых не хватало, поэтому Берилл вызвался сесть ко мне на колени, и после активного протеста с моей стороны — противоречит правилам безопасности! — всё-таки разместился там. Он был для такой смущающей ситуации удивительно спокоен, даже хладнокровен, но только потому что ушёл в свои мысли. Кир успел успокоиться, хотя всё ещё испуганно пялился в потолок, не отводя взгляда от погашенной лампочки. Лизвета молча дала ходу, причём ехала медленнее некуда, так, что даже мне захотелось её подогнать. Как же, в машине сидит непристёгнутым дорогой брат, перед которым она к тому же виновата. Прошло минуты две, прежде чем я осмелился начать разговор.       — Как написал?       — Неважно.       — Что за тема была?       — Не важно.       Я кивнул: не важно так не важно.       Когда мы уже подъезжали к месту, Кир внезапно активизировался и закопошился. Для начала он отложил в сторону куртку, которую я передал ему и в которую он намертво вцепился, а потом привстал и потянулся лицом вперёд.       — Здравствуйте, — сказал он робко Лизавете, — А Вас как зовут?       — Не «Вас», а «тебя», мне не сорок лет, — огрызнулась она, включая поворотник — неслыханная щедрость с её стороны.       — Ну так как?       — Тебе прям сейчас надо?       — Можно было уже сто раз ответить, а не выпендриваться, — нахмурился Кир, но отступать не отступил, — Ты симпотная.       Лизавета скривила лицо и изобразила всей своей актёрской прытью, что ей противно.       — Сядь обратно, — приказала она, и Кир благоразумно вернулся на место, где просидел до конца поездки, но не успела Лизавета заехать в гараж, как он снова полез знакомиться отнюдь не платонически. Лизавета закономерно выскочила из машины, как чёртик из табакерки, Кир — за ней, с той же скоростью. Понимая, что ответственность за него лежит, естественно, на мне, я тоже вылез и приготовился оттаскивать нежелательного ухажёра, который нахально игнорировал чужое личное пространство.       «Он меньше всех из них троих девушками интересовался, что с ним такого Анатоль наделал?»       — Да отвали ты, — Лизавета уже два раза дала ему пощёчину, когда я схватил Кира из-за спины и сцепил руки в замок под грудью. Он продолжал брыкаться, и я окончательно убедился, что это не естественное его поведение. Дополнительным доказательством служили неестественно расширенные зрачки, которые было трудно не заметить.       Лизавета доходчиво объяснила Киру в не самых приличных выражениях, что её совершенно не интересуют парни и что он ведёт себя неподобающе. Под самый конец тирады Кир даже перестал дёргаться и вырываться, он же подытожил всё им услышанное:       — Ты лесбиянка? Вот отстой.       Ему знатно прилетело после этой фразы, и на этот раз он даже возмутился, хотя три предыдущие пощечины выстоял и даже просил ещё. Даже интонация голоса сменилась. У меня не оставалось сомнений по поводу происходящего за исключением одного: зачем.       — Я эти ваши однополые штучки не жалую.       Девушка перевела взгляд на меня, и я отрицательно помотал головой: нет, он не знает, что уже год живёт с любителем «однополых штучек», иначе меня бы никто не впустил.       Убедившись, что он более не представляет опасности, я отпустил Кира. Тот прищурился, посмотрел туда-сюда, будто выискивая что-то, и остановился взглядом на Берилле, который стоял поодаль и задумчиво теребил прядь ненастоящих волос.       — Здравствуй, тебя как зовут?       Бер отвечать не стал и вряд ли даже услышал, так что я ответил за него:       — У него есть парень.       — Парень не стенка, — Кир безвольно опустил руки, словно загипнотизированный, — Подвинется.       — Погоди, — Лизавета скрестила руки на груди, — Ты же сказал, что не жалуешь.       Кир резко дёрнулся и засуетился (эта реакция тем же вечером оказалась описанной в моём блокноте, как показательная). Похоже, второе наваждение тоже прошло, и он ощутил потребность срочно оправдаться.       — Ну типа, да, я жёстко против всего этого. Прям не переношу, фу. Мне самому только женщины нравятся.       — Тогда вопрос следующий, — Лизавета не могла упустить возможность поглумиться, — То ли лыжи не едут, то ли ты пиздабол.       — Да нет, правда, это просто смешно!       — Тогда почему лицо такое серьёзное?       Можно было бы продолжить подробнейшее описание этой сцены, по окончании которой Ливаета так и не сумела убедить Кира в его латентной бисексуальности, потому что всё это записывал авторегистратор, но оно было бы излишним; к тому же, как раз в этот момент Берилл взял меня за плечо и попросил на разговор, как и обещал. На втором этаже не было слышно спора — в комнате было до некомфортности тихо. Мы сидели друг напротив друга, каждый на своей кровати. Берилл принял закрытую невербальную позу, откинул голову на бок, опустил глаза в пол и заговорил тихо-тихо:       — Ты меня больше не любишь?       Я проморгался.       — С чего ты взял?       — Я накричал на тебя.       — Я заслужил, чтобы ты на меня накричал, всё нормально. Люди часто ссорятся, — я попытался сгладить углы, но Бер покачал головой.       — Нельзя жаловаться на того, кого любишь.       — Да с чего бы?       — Нельзя перечить тому, кого любишь. Нужно слушаться того, кого любишь.       Первой моей идеей было вмешательство Анатоля: эта странная мантра была в его духе. Я не стал юлить и спросил напрямую, кто такую токсичную гадость Беру внушил. Он закрыл глаза и откинулся назад, будто в него прилетела пуля.       — Мама.       Изначально я думал оставить этот абзац без комментария, чтобы уважаемый читатель мог сделать свой собственный вывод. Тем не менее, меня очень убедительно попросили уточнить, что не всё так однобоко, как может показаться сейчас, и не стоит судить пока о личности Анны Анатольевны из коротких, но всегда некомплементарных упоминаний. Её личность и роль в нашей истории куда витиеватее, чем персонаж злой мачехи из народных сказок, она не похожа на мою Элпану из «По ту сторону Моста Азамата», но будь моя воля, клянусь, я бы до последнего сохранял иллюзию, будто она главный злодей. Чтобы писать про реальных людей, при этом писать правдиво, нужно делать некоторые оговорки и идти на уступки.       — А ты ведь хочешь, да? Помнишь, в первый день в больнице тебя так восхитило то, что я попытался вырваться?       — Помню.       — Тебе хочется так же?       — Очень.       — А что мешает?       Бер не отвечал с минуту. Я не торопил его, давая всё возможное время на подумать. В конце-концов, он ответил весьма привычно для себя:       — Не знаю.       — Давай так, — я попробовал состроить из себя психолога, — Ты сейчас проговори вслух всё, что тебя раздражает в своей семье, идёт? Не бойся, я никому не скажу.       — Я уже жаловался тебе.       — А ты пожалуйся им.       Берилл быстро уловил идею.       — Анатоль, — начал он, — ты хороший, я знаю, что хороший, но мне не нравится, когда ты обзываешь меня бестолочью. Мне не нравится, что ты ожидаешь от меня того же отношения, что в детстве, при этом твоё отношение полностью изменилось. Мне не нравится методы, которыми ты пытаешься достигнуть…       Запнулся.       Я сделал жест, показывающий, что можно продолжать и без этого.       — Пап, мне нравится, что тебе на меня наплевать, пока я не наглотаюсь таблеток, или не получу обморожение, или не спровоцирую стаю уличных собак-       — Ты всё это делал? Специально?       — Да и да, — он сказал это так повседневно, будто каждый ребёнок через такое проходит, и даже не стал заострять внимания, — Мам, ты не давала мне заводить друзей, чтобы я «не сравнивал себя с другими и не получил психологическую травму от этого». А сама всё время сравниваешь меня с Анатолем. Да, он освоил школьный курс к одиннадцати, я так не могу! Да, я не такой умный, как мой брат, но ты, — он указал пальцем в сторону, явно обращаясь к образу матери, — ты тоже не такая умная! Он умнее, он слишком умный!       Бер вошёл во вкус. Он уже не обращал внимания на меня, он не обсуждал свои претензии с посторонним человеком, нет, он говорил это всё в лицо воображаемым адресатам, и у меня не было сомнений по поводу того, что всё это он смог бы повторить перед настоящими прообразами.       — Вы с папой замутили меня только как «запасной план», спасибо большое, что рассказываешь об этом каждый раз!       — Нет, нет, обойдись без иронии, говори всё напрямую.       — Не указывай мне, как ругаться!       Поспешу уточнить, что это не мои слова оказались такими чудодейственными, что так сильно повлияли на Бера, предали уверенности и сломали многолетнюю установку. Он копил всё в себе очень долго, давление под поршнем превысило все пределы, и одной искры хватило, чтобы разжечь пожар.       — Меня бесит, что ты, — он указал в какую-то совсем другую сторону, — ты всё портишь! Когда ж ты сдохнешь уже?!       Я нервно сжал одеяло в руках. Довольно жуткие слова сопровождались широкой, совершенно искренней улыбкой, за которой последовал истерический смех. Почему-то меня завораживала эта сцена. Это был взрыв, ураган, сила, на которую нет управы. Голос метался из одной стороны комнаты в другую, припоминая все прегрешения, все самые мелочные обиды, но такая злопамятность не отталкивала — наоборот. Чистый порыв свободы, расправленные крылья, весенний ледоход, экстаз облегчения — и как было не восхищаться? Божественное свечение, непременно окружавшее Берилла, упоминания которого в крайних главах были опущены, внезапно вспыхнуло до ослепительного ярко, совершенно по-новому, но всё так же красиво.       — А ты, — Бер внезапно повернулся ко мне, и я тут же съежился, понимая, что меня сейчас сметет стихией, — Ты всё время так снисходительно со мной общаешься, будто мне пять лет, — Берилл силой толкнул меня так, что корпус упал на кровать: я и не думал сопротивляться, — И меня бесит, что мы спим в разных постелях. Меня бесит, что ты так пренебрежительно относишься к моим потребностям-       — Каким потребностям? — спросил я испуганно, не отыгрывая.       — Обычным человеческим, — он навис надо мной, метая молнии, — Я думал, что ты смелый, а ты боишься секса больше, чем Анатоля. К Анатолю ты сам поехал сегодня, а я?! Я…       «Запал кончился», подумал я и ошибся.       Бер отпрянул, как ошпаренный, и схватился за лицо, как делают после большой ошибки. Он смотрел на меня неотрывно, словно пытался что-то разглядеть в моих глазах.       — Ты теперь точно меня не любишь, — резюмировал он.       — Да с чего ты взял? Всё нормально, я сам тебя-       — Ты точно меня не любишь!       — Хватит решать за меня, кого я люблю, а кого нет, — я встал и обнял его, чтобы успокоить, — Почему ты так решил?       — Да потому что ты никогда меня не любил! — он оттолкнул меня и спрятал глаза за ладонями, — Это всё не по-настоящему, это иллюзия! Это из-за Анатоля!       Держать интригу смысла больше нет, к тому же, она и так была испорчена слишком топорными намёками. Я не буду вдаваться в механизм работы этого явления, просто потому что не разбираюсь, но если упрощать, то это можно назвать «приворотом с научной точки зрения». Анатоль может каким-то образом убеждать чужой мозг в том, что он, Анатоль, невероятно притягателен, притом «привлекателен» — это непростительное преуменьшение: вы уже имели возможность оценить влияние его воздействия в шестой главе. С помощью некоторых манипуляций в головном и спинном мозге можно было изменить модель поведения и предпочтения человека. Сейчас эта методика позволяет лечить даже врождённые заболевания, но истоки ЭМКТ (электромагнитной корректирующей терапии) лежат в потребности Анатоля влюблять в себя. Сначала, разумеется, я подумал, что это его извращённая прихоть, вроде бантика из галстука на шее, но, как оказалось, это был рациональный расчет: гораздо проще один раз «влюбить» в себя (если такое слово вообще уместно в этом контексте), а потом указывать сколько угодно без дополнительных манипуляций, чем постоянно держать людей под облучением. На бумаге всё казалось идеальным, но у технологии было слишком много изъянов. Во-первых, она упиралась в проблему ориентации, которая, как недавно было доказано, примерно на треть зависит от генетики, а в масштабах РНК Анатоль работать пока что не мог. Он мог убедить мозг в обход, но получалось слишком времязатратно и недолговечно. Поэтому на мне и Кире это сработало, а с Семёном и Димой этот трюк не прошёл, и точно так же примерно половина человечества отсекалась, а это даже не самая главная проблема.       Основным изъяном оставалась хрупкость этого метода. Из современного школьного курса вы должны знать, что вакуум в нашей вселенной доказано ложный, и там же описан процесс перехода к истинному вакууму: скачок энергии, который спровоцирует переход нестабильных полей к уравновешенному состоянию. Всё во вселенной стремится к стабильному хаосу, как бы парадоксально это ни звучало. Точно так же наши нейронные связи под влиянием магнитного поля стремятся вернуться к своей начальной конфигурации, преодолеть деформирующие силы. Достигнуть равновесия в такой системе очень сложно, тем более что она во многом связана с такой абстрактной вещью, как сознание. Именно попытки перестроить мой мозг и были причиной головных болей, с которых началась история. Мой опыт, весьма неудачный на самом деле, послужил Анатолю тренировкой, так что с Киром всё прошло гораздо более гладко, и даже его попытки сбежать ни к чему не привели. Сложность — это только четверть беды, главный минус метода — нестабильность. Сознание всё время стремится избавиться от внешнего влияния и восстановиться, следовательно, что угодно могло разрушить хрупкий баланс, возвращать который значило начать весь процесс с начала.       К последнему пункту мы вернёмся, когда обговорим ещё кое-что: нет в голове волшебного выключателя, по нажатию которого можно влюбить в одного-единственного человека, потому влияние оказывалось на биологию в первую очередь, изменялось восприятие сигналов от органов чувств, работа проводилась над бессознательным, а не сознанием. В итоге получалось, что люди, имевшие схожие черты лица и похожий запах тела — а он определяется уникальным набором белков — тоже рисковали стать предметом обожания, причём объём воздействия был прямо пропорционален проценту схожести, который между близкими родственниками очень велик. Именно поэтому Кира заинтересовала Лизавета, сестра Анатоля: это побочный эффект. (Если это просто побочка, то как тогда он реагировал на главного виновника торжества? Ответ я знаю, но опущу.) Поэтому же он так быстро прекратил, узнав об её ориентации: всплеск возмущения позволил сознанию протрезветь в отношении конкретно её персоны. То же самое произошло со мной и Фомой Аркадьевичем, Анатолем, и, разумеется, Бериллом.       Всё это Бер объяснил мне, но куда менее систематизировано. Осознав всё положение, я свалился на кровать, растерянный.       — Ты всё это время знал, что я-       — Прости, пожалуйста! — он бросился передо мной на колени, — Я хотел сказать, честно, я правда хотел сказать! Просто у нас всё так хорошо получалось, а даже если бы-       — Ты знал! Знал, что я под влиянием, и пользовался этим! Тебе не стыдно?       — Стыдно!       Мне казалось, что ещё чуть-чуть, и меня порвёт на части от злости. Таким оскорблённым, использованным я никогда себя не чувствовал. Это до сих пор самое гнусное предательство в моей жизни, к тому же совершённое человеком, которого я считал чуть ли не самым дорогим: меня заставили так считать. Я зажмурился и приложил пальцы к вискам, чтобы не выйти из себя окончательно, и внезапно почувствовал прикосновение чужих губ к моим. Я сделал широкий шаг назад в недоумении, и Бер, судя по всему, удивился не меньше моего.       — В прошлый раз сработало… — неловко объяснил он, но лучше бы промолчал. Я моментально вспомнил поцелуй в больнице, когда магическая аура обожания едва не спала. Тогда у Берилла получилось её удержать — он с самого начала знал — но это уже слишком!       Я был потерян: что теперь делать? Думать конструктивно было слишком трудно, потому я просто лёг на кровать лицом в подушку и закричал, выплескивая всю обиду вслух.       Не буду описывать наши дальнейшие разбирательства, это было сродни петлянию по лабиринту, в котором каждый поворот вёл в тупик. Во время нашего разговора я всё-таки в полной степени ощутил, что вуаль обожания спала, и Берилл впервые предстал передо мной как земной человек, не как возвышенное создание. К своему удивлению я обнаружил, что он всё ещё остаётся симпатичным мне внешне, хотя я ожидал диаметрально противоположного исхода. Это натолкнуло меня на мысль: что если я бы влюбился в Берилла и так, безо всяких мозговых допингов? Если привязанности к Анатолю и Фоме Арсеньевичу продержались не больше часа, то Бер оставался таким же желанным не переставая уже столько дней. Такой соблазнительный вариант оправдать ситуацию и вернуть всё, как было! Но гордость не позволила мне так просто отступить.       — Витя, дай мне ещё один шанс, прошу! — такая клишированная фраза, но такая действенная: нужно было очень постараться, чтобы не поддаться.       — Посмотрим. Надейся на лучшее, рассчитывай на худшее.       Почувствовав, что от всех этих переживаний пересохло в горле, я молча направился к двери. Прямо на выходе из комнаты стояла Лизавета, не успевшая скрыться после сеанса подслушивания.       — Давно стоишь?       — Давненько. Можно я с ним поговорю?       — Заходи.       В отличие от хозяйки, я подслушивать не стал, но разговор очевидно предстоял не из приятных.       Кир сидел на кухне, наверное, по привычке, потому что в доме была отдельная столовая. Он прислонился затылком к стене и глядел вверх, на самую лампочку. Заметив меня, он заметно встрепенулся и подскочил так резко, что я чуть не поперхнулся.       — Он позвонил мне и сказал найти вашу машину и прыгнуть под неё. Только когда вы уже почти проехали рядом я задумался, что это, вообще-то, самоубийство, и так растерялся, что вместо того, чтобы прыгнуть самому, кинул куртку. Я подумал, что куртки будет достаточно. Я так перепугался, Витёк, я чуть не умер. Он чуть меня не убил.       «Какая же он пакость ходячая, этот Анатоль!» — подумал я. Положить человека под колёса, только чтобы отомстить за нелепое поражение!       — Ничего страшного. В следующий раз я не дам тебе взять трубку, и всё.       — Спасибо.       Я уже стоял в дверном проёме, когда дурацкая идея пришла в голову.       — Если всё ещё актуально, то у Бера теперь нет парня.       — Не актуально и никогда не было! — он залился краской.       — Ну-ну.       Я нашёл Сёму и Диму на диване такими же болванчиками, как и до этого. Меня это особо не удивило, так что даже проверять я их не стал. Вместо этого я уселся изучать ноутбук, который Лизавета любезно вынесла из машины, судя по всему. Не знаю, что именно я собирался увидеть в треснутом экране, но увидел только кучу мерцающих полосок. Зато я сумел убедиться, что он в остальном вроде как рабочий: звуки издаёт, вентилятор крутится, значит, живенький.       Ещё я достал механизм, вырванный из рукава, и долго вертел в руках, думая, стоит ли нажимать. Любопытство пересилило, и я легонько прикоснулся к кнопке — на случай если передумаю. К моему удивлению, она оказалась настолько чувствительной, что всё равно оказала действие: Сёма встал со своего места и в точности повторил маршрут, который я уже за ним наблюдал. Он прошёлся ровно до места расположения машины, сел — разумеется, стула под ним не было, потому он свалился на спину, но всё ещё в сидячем положении — и начал производить манипуляции руками, будто управлялся с клавиатурой. Последний жест я определил безошибочно. Это было переключение того самого рычажка, причём в ту сторону, которая вызывала неприятные ощущения.       — Так вот оно что. Хитро.       Понимая, что лежать на полу ему не очень удобно, я не без труда поднял Сёму и усадил на место. Тут бы оказалась полезной способность Лизавета управлять Сёмой и Димой: это тоже последствие экспериментов Анатоля, который обломали с ориентацией парней, но всё-таки некоторое влияние успел оказать. Нужно было срочно придумывать, как лечить их. Единственный, кто мог бы справиться с этой задачей — Берилл, но он ещё с самого начала сказал, что не знает, как. Вздохнув, я решил оставить их как есть, и едва не вышел из комнаты, когда за моей спиной послышалось тихое:       «Пить… воды…»