Анатоль

      Берилл был так любезен, что съездил за моими вещами сам. Я заранее попросил его по возможности записать все, что произойдет в квартире, хотя бы на диктофон, что он послушно исполнил. Запись, к сожалению, оказалась не самого высокого качества, но опираясь на нее, как на конспект, Бер без труда воспроизвел все реплики от начала до конца. Не буду прописывать ее дословно, ведь она длилась почти на час, так что приведу краткую сводку и поподробнее остановлюсь только на самых ответственных местах.       Все началось с того, как Анатоль в приказной форме порекомендовал Бериллу держаться от меня подальше и даже привел какие-то несуразные аргументы, на что Бер возразил не вполне существенно. В этой перебранке было очень мало рационального со стороны Анатоля, который строил из себя саму рациональность. Он периодически срывался на несдержанный визг, причем именно в те моменты, когда я предвосхищал его любимое молчание. Он, похоже, умел сдерживать свой сверхзвук на людях, но при Берилле не считал нужным себя ограничивать. «Ты не понимаешь?!» вопил он, будто не боялся потревожить соседей. «Нет, не понимаю», честно отвечал Бер. Попытки отговорить брата от то ли экономически невыгодных, то ли заведомо бестолковых отношений не увенчались успехом, и Анатоль перешел на личные оскорбления, причем такие ядовитые, словно не на меня, а на самого Берилла злится. К моему величайшему сожалению, тот ни разу не ответил колкостью на колкость, не попытался постоять за себя. Он сгорал от стыда, когда расшифровывал эту часть диалога, и по его лицу читалось сожаление о несказанных словах.       — Почему ты ничего не отвечаешь? — украдкой поинтересовался я, поставив запись на паузу.       — Потому что он мой брат и я его люблю, — объяснился Бер, но это вызвало у меня только больше вопросов.       — Его это почему-то не останавливает, — решил развить тему я, — Или он тебя не любит?       — Любит.       — А по-моему — это просто издевательство.       — Нет, правда, — Бер посмотрел не меня таким взглядом, какой сам по себе мог сойти за валидный аргумент, — Он любит меня, как брат. Но он всегда такой… Противный немного.       — Немного?!       — Но он бывает хорошим, на самом деле, — Берилл проигнорировал мой выпад, — Правда бывает.       — Слабо верится.       — Я тебе потом покажу.       Тогда я совсем не понял, что это должно было значить, но Вас попрошу запомнить.       Запись продолжилась тем, что Берилл все-таки дал отпор, но сделал это только тогда, когда Анатоль пригрозился сломать мой ноутбук. Судя по всему, личные оскорбления действуют не так сильно, как ответственность за чужое имущество. Тут ссора перешла в совершенно иное русло, и оно меня интересовало куда больше: Бер ткнул Анатоля в его, как он выразился, «эксперименты чертовы» в лице двух окончательно обезволенных соседей на диване. К моему удивлению, Анатоль начал оправдываться, хотя ничего из его предшествующего поведения не предполагало переход на суетной извиняющийся тон.       «Они быстро отойдут, если прекратить. Витенька же отошел твой, вот и у них все восстановится» — отлично, теперь мы знаем, что их всё-таки можно спасти, — «Ну так и прекрати! Ты разве не видишь, как это страшно выглядит?» — «Страшно, да, но ты сам знаешь, зачем это».       Я ойкнул. Бер стыдливо отвел взгляд, как бы отказываясь комментировать эту фразу, которую даже не стал переводить, благо ее можно было воспринять на слух и по записи. Меня такое бегство от ответственности не устраивало.       — Берилл, — я строго нахмурил брови, — Ты ничего не хочешь рассказать?       — Может и хочу, но не смогу.       — На тебе же защита, — быстро смекнул я, но, похоже, ошибся.       — Не в этом дело, — он скрестил руки на груди, — Я бы объяснил, но…       — Не утруждайся, я понял.       Бер неуверенно кивнул, и мы продолжили слушать запись.       «Ну как жы ты можешь быть таким бессердечным? Берилл, я ведь всегда с тобой делился всеми планами-» — «Последние два года — нет», — «И по чьей инициативе?»       Неловкая пауза, и на аудио, и между нами двумя.       «По моей», — запись оказалась быстрее Берилла, который уже было открыл рот, чтобы что-то сказать.       «Но ты все равно обо всем знаешь», — голос зазвучал громче, потому что Анатоль приблизился, — «Знаю», — «И как ты тогда можешь просить меня остановиться?!» — «Да потому что ты вместо своего… этого… занимаешься тем, что мучаешь людей!» — «Да какие это люди? Я вот сделаю из них настоящих людей, как мы с тобой! Ну разве ты не помнишь, как мы вместе строили планы на этот мир? Как мы-»       И тут запись резко оборвалась. Я сразу понял, что дело далеко не во внезапной поломке, просто Бер выключил диктофон. Он не стал притворяться, хотя я уже ожидал какое-нибудь невероятное оправдание такого удобного совпадения.       — Я бы правда обо всем рассказал. Честно. Но не могу.       Мне оставалось только поверить. Врать не стану, на мое мнение о Берилле это никак не повлияло, хотя должно было бы. Я даже тогда головой понимал, что должно было, но поделать ничего не мог. К тому же, у меня внезапно появились проблемы поважнее. Только сейчас до меня дошло: Анатоль представляет чуть большую угрозу, чем неприятность на лично моем жизненном пути. Мне до этого как-то в голову не приходило, что целое человечество может быть в опасности. Вернее сказать, понимание кружилось где-то в пределах досягаемости, но пока оно само не ударилось мне в бошку, я не хотел до него дотягиваться. Я будто прозрел в одночасье, и тут же на моих плечах образовался неподъемный груз ответственности за сохранность целого мира, ведь никто другой, как мне показалось, не мог бы одолеть Анатоля, а заняться этим я решил непременно. Только вот что значит — «одолеть»? Разрушить машину? Он соберет еще одну. Убить? Я уже говорил, что это не мой метод. Заставить одуматься? Если бы он меня еще слушал!       Я быстро уперся в фундаментальную проблему: каковы мои шансы? Если он хотел захватить мир и сделать всех «настоящими людьми», а в арсенале у него оружие, против которого нет приема, то я ограничен в возможных шагах до полного бездействия. И даже несмотря на это рассуждение, меня не покидало желание тот час же подорваться в бой. Бер глядел на перемены на моем лице с большим любопытством, и его рука мягко легла на мое колено.       — Не делай глупостей, пожалуйста.       И мне пришлось согласиться.       По окончании первой недели я выложил Лизавете плату за размещение, рассчитанную, как мне казалось, вполне справедливо. Быть нахлебником я считал уделом слабаков, потому не собирался расплачиваться исключительно фразой: «Я прячусь от Анатоля!» Несмотря на все мои уговоры, однако, хозяйка не принимала денег, ссылаясь на то, что ей от меня не нужно ничего, кроме тишины в доме, с чем я отлично справлялся. Сколько мы не пререкались, ее не получилось переубедить. Я даже зауважал ее больше прежнего за такую последовательность, но себя корить не переставал. По части упрямости мы были два сапога пара и не желали отступать в этом споре, на который я выделил куда больше времени и усилий, чем требовалось. Несмотря на это серьезное разногласие, мы быстро научились ладить, а после она даже сама звала меня вниз, чтобы поговорить, и я с охотой принимал приглашения. Оглядываясь назад из настоящего, это была во многом попытка отвлечься от проблемы, нависшей надо всей моей будущей жизнью и всей планетой.       Я вернулся к переводам и был более чем рад этому событию, ведь то был еще один способ скоротать время до спасение мира, к которому я не знал, как подступиться. Берилл частенько наблюдал за мной, пока я работал, а затем мы садились за подготовку к эссе. Не думаю, что это благодаря мне, но у него стало получаться гораздо лучше. Лизавета подбросила нам еще пару книг с авторским подробным анализом — я заключил, что нам обоим был по душе сеттинг викторианской эпохи, но она, похоже, увлекалась только подобным, в то время как мои интересы были значительно шире. Ее суждения на полях и вложенных листочках были довольно, если хотите, узкими, едва ли не до предвзятости, и нам с Бером по большей части не подходили. Надо было видеть, с какой страстью она доказывала, что центральная тема в «Джикиле и Хайде» — слатшейминг. Не буду вдаваться в подробности ее изысканий, можете у нее самой спросить, если допишетесь.       Продолжая тему литературы, Бер все-таки прочитал «20000 лье под водой», причем незаметно для меня, так что я искренне удивился, когда он заявился однажды с таким видом, будто пришел вытрясать догли.       — А почему они не вместе? — спросил он обиженно, тыча мне бумажной книгой в лицо, и я еще больше смутился.       — Кто — вместе?       — Не вместе! Немо и Аронакс не вместе!       Я опешил.       — А они должны?       — Конечно! Ты почитай!       Он начал перелистывать страницы, на которых маркером местами были выделены целые абзацы текста. Как оказалось, так он отмечал самые романтичные с его точки зрения моменты, из которых сделал вывод, будто это не просто любовная линия, а книга чуть ли не целиком посвящена отношениям капитана и профессора. Врать не буду, я сам был не прочь поверить в эту теорию, потому не стал шибко спорить и остановился на том, что не все любовные истории имеют счастливый конец. Берилл не оценил такой подход и целый день ходил недовольный, а под конец вообще швырнул книгу, злющий до покраснения. Тогда у меня появилась дурацкая идея: написать что-то, что ему обязательно понравится — чтоб с любовью и хеппи-эндом. Так как заниматься особо было нечем, а фантазии мне было не занимать, я уже к вечеру набросал костяк сюжета и простецкий сеттинг, который можно было уплотнять по ходу написания.       Я торопился, потому что хотел поскорее обрадовать Берилла, но из-за своего несчастного перфекционизма не мог продвинуться дальше первой главы. Зато я очень подробно составил портрет главного героя и его любовного интереса, которые по задумке попеременно сменяли друг друга в качестве повествователей, а в конце сходились, как того требовал мой единственный, как мне тогда казалось, потенциальный читатель.       Думаю, все уже поняли, что это краткая история о том, как я сел писать первый роман из серии о Ла́стэне Йорике́те — «Джентльмен в беде». Правда, закончил я его совсем не скоро, три года спустя, а отправил в издательство и того позже, и то, по просьбе извне. Знал бы я тогда, что моя попытка угодить запросам Берилла станет поворотным моментом во всей моей жизни, когда я стал не просто кем-то там, а популярным писателем, который так удачно выстрелил с первой же работы. До сих пор не понимаю, как так вообще получилось, и возлагаю ответственность за свой взлет на аудиторию ТикТока™ (если помните такой), которой моя работа ох как приглянулась.       Это я все так, к слову. Нужно же каким-то отступлением передать ощущение поставленной на паузу жизни, которое преследовало меня беспрерывно. Вроде бы я делал все то же самое, просто локация сменилась и режим сложности переключился на «лёгкий», но все будто застыло, и я знал почему. У меня из головы не выходил образ Анатоля, сидящего в однушке ближе к универу, склонившегося над панелью управления. Мне почему-то представлялось, как он упивается контролем над чужим разумом, как он подвергает Сему и Диму всевозможным унижениям, а потом бессовестно гладит по голове, как послушных собачек. И почему только Диму и Сему? Он, может быть, подчинил себе уже все соседские квартиры! А уж зная, какие фокусы он может проворачивать, сомнений не оставалось — если уж захочет, он подчинит себе весь многомиллионный город. Тут я вспомнил, что Фома Арсеньевич, судя по всему, имеет много связей, в том числе в правительстве. Получается, Анатоль через одно рукопожатие знаком с людьми во власти. Кто знает — может, крайняя речь какого-нибудь эффективного управленца была продиктована как раз из нашей спальни. Эта мысль приводила меня в ужас, потому что, как всегда, влекла за собой неизвестность — зачем ему это вообще нужно? Мировое господство? Деньги? Эксперименты над людьми? А противостоять ему мог только я — поджавший хвост и не знающий, что предпринять.       Может быть, я так бы и сидел, боясь показаться вне дома, представившегося мне неприступной крепостью, если бы не одно не самое приятное событие. Одним морозным вечером, когда Лизавета достала Дженгу и я безнадежно проигрывал, в дверь позвонили. Хозяйка прихорошилась, поправила конский хвост и с раздраженным: «Да иду я, иду!» направилась открывать нежданному гостю, который нетерпеливо трезвонил не переставая. Бер заметно поник, когда из прихожей послышался голос Фомы Арсеньевича.       — Доча, любимая!       В отражении зеркала я разглядел, что он крепко-крепко обнял Лизавету и вручил небольшой, но прелестно упакованный подарок. Она рассыпалась в благодарностях и помогла отцу снять пальто — красивое, но не по погоде. Фома Арсеньевич без дальнейшего приглашения прошел в комнату, где его ждал недовольный сын, лицо которого сменилось с разозленного на приветливое в мгновение ока.       — Ой, Берилл, и ты тут?       — Ага, тут, — вымученно улыбнулся он.       — Не знал. Мне сказали, что ты уехал, но ты же у меня большой мальчик.       Про себя я подметил, что почему-то не испытываю тех же чувств, что при нашей первой встрече. Наоборот, мне было даже противно смотреть на отца, который так бессовестно отнесся к своему едва выздоровевшиму сыну: за все эти дни он не позвонил ни разу, я специально залез в журнал звонков, чтобы удостовериться. Слова «он любит меня, только когда я болею» стали наконец для меня понятны.       Пока новоприбывший гость общался с дочкой, я анализировал происходящее и теребил козырек кепки, под которую Лизавета предложила спрятать мое средство защиты: ее раздражал мой нелепый вид. Я вспомнил, как резво отошел от гипноза, который заставил «любить» Анатоля, когда тот начал говорить выходящие за рамки вещи. Точно так же сошло на нет все обожание Фомы Арсеньевича, когда Бер рассказал, что он открыто изменяет жене. Сложив два и два, я пришел к выводу, что это вряд ли просто совпадение. Тем же вечером это наблюдение оказалось среди прочих в моем блокноте. Если бы я подумал еще немного, то пришел бы к некоторым неутешительным выводам, но обстоятельства не позволяли.       — И Вы, Виктор? — он спросил это так, будто не был уверен в моем присутствии, — Вместе с Бериллом?       — Да, — Бер ответил за меня, и я не был против.       — Смотри Анатолю не говори, что вы «вместе», — он сделал ударение на последнем слове, будто сама по себе эта фраза не была достаточно двусмысленной, — А то он с ума сойдет, — после этого он повернулся к дочери, — Как он просил переложить Виктора, чтобы видеться с ним — ну просто кинофильм.       Я сначала зацепился слухом за эту формулировку, но потому понял, что никакой новой информации в ней нет. Можно было предположить, что Анатоль точно применил весь свой псевдоактерский арсенал, чтобы добиться каких-то ему одному известных целей.       Фома Арсеньевич попросил Лизавету развернуть подарок как можно скорее, что она с энтузиазмом исполнила и достала комплект серебряных украшений с аметистами и лунным камнем, который тут же целиком оказался на ушах, шее и пальцах счастливой обладательницы. Она чуть ли не запрыгала от счастья:       — Спасибо, спасибо! У меня не было полного аметистового набора, разный металл у колье и сережек.       Бер совершенно естественно поздравил сестру с обновкой, так искусно, что я бы и не догадался, что он притворяется, если бы не знал заранее. Фома Арсеньевич только потрепал сына по волосам — ненастоящим, и на этом ограничилось их любезное взаимодействие.       — Я зачем вообще приехал, — начал он, и я икнул. Как будто дорогой подарок сам по себе не достаточный повод появиться, а, получается, просто формальность,       — Лизавет, я скоро уезжаю по работе в Париж.       — В Париж?! — воскликнула девушка. — Твой любимый. Поедешь со мной? Мама тоже едет.       На этой реплике Бер встал со своего места и вышел из комнаты. Он совершенно спокойным голосом сообщил, что ему хочется пить, но не то чтобы отцу было особое дело. Я грозно зыркнул тому в спину и вышел за своим партнером, который со скоростью пули бежал в нашу комнату. Должен уточнить, что он не плакал: скорее всего привык. Он просто сидел на своей кровати, уткнувшись лицом в колени, и молчал. Я сел рядом и гладил по спине, мысленно рассуждая о двойственности натуры Фомы Арсеньевича. Вроде бы он и обеспечивает, и заботится, когда в настроении, но вряд ли рад существованию Берилла и Анатоля — иначе зачем ему было заводить еще одного ребенка от другой женщины сразу после рождения второго официального сына? И, раз уж затронули тему, приоткрою тайну знакомства двух семей этого человека.       Лизавета нашла Берилла, когда он уже болел. Дело в том, что она в позднем подростковом возрасте наконец-то задумалась, откуда у ее отца столько денег. Другие ее одноклассники хвастались, что их отцы, реже матери, работали в банковской сфере или в именитых компаниях, а ей нечего было сказать, ведь папа никогда не уточнял, просто говорил, что является крупным бизнесменом, так что девочка к семнадцати годам созрела поискать его самостоятельно. Запрос в Гугле «Дернов Фома Арсеньевич» ничего не дал, что только раззадорило пытливый ум юной сыщицы. Она пробовала искать в документах, раскиданных по дому, но все принадлежало исключительно матери — отец не был вписан даже в свидетельство о рождении. Ничего не оставалось, кроме как искать в сети. Немного упорства, и нашлась публичная декларация нескольких неполных тезок отца. Начать решила с Кручинина, потому что в одной из граф значился сын «Кручинин Берилл Фомич», а человек с таким именем на всю Россию вряд ли два наберется. И так удачно получилось, что она попала прямо в точку. Вот так и вышло, что место работы Лизавета так и не установила, ведь в декларации красовались совершенно вымышленные цифры, зато вскрыла многолетнее вранье. Ее это, правда, не расстроило, ведь она всегда мечтала о брате, а отца быстро простила. Зато Беру эти новости не доставили никакого удовольствия, он так сильно распереживался, что его состояние тогда испортилось хуже некуда. Помня об этом, я старался как можно убедительнее успокаивать Берилла.       Внезапно дверь открылась. Мы почти одновременно повернулись на звук, я — рефлекторно, Бер — потому что надеялся увидеть отца.       — Эй.       Это была Лизавета. Бер опять спрятал лицо, и я попытался жестом выпроводить девушку, но она нахмурилась и шикнула на меня.       — Это мой дом, если ты забыл.       Она подошла к Бериллу, подняла его за подбородок (он даже не сопротивлялся) и посмотрела в глаза.       — Прости, — коротко сказала она и вынула из-за спины какую-то голубую подвеску, — Вот, твоего любимого цвета.       Бер заметно повеселел и сразу же надел подарок.       — Аквамарин, — все еще очевидно ощущая неловкость, пояснила Лизавета, — Камень связан с энергией воды, а ты как раз по гороскопу Рыбы.       Берилл улыбнулся еще шире — похоже, ему польстило, что девушка помнит столько информации о нем, хотя она указала только два факта. Он с большим интересом разглядывал камушек на черной ниточке, и я присоединился к изучению.       Длиной в две фаланги пальца, он был огранен шестиугольником, сверху и снизу одет в такие полусферические черные вершинки, на которых было нацарапано что-то по-французски: «Tu l'as mérité», — «Ты заслужил».       — Можешь считать, что тебе это папа подарил-       — Не надо, — Бер перебил, — Это мне подарила сестра.       Лизавета охнула, вскинула брови и обняла Берилла, который тут же обнял ее в ответ. Я и предположить не мог, что люди с подобной не самой классической родственной связью могут так искренне заботиться друг о друге.       — Я никуда не поеду, — заключила Лизавета, причем по ее тону было слышно, что окончательно это решение она приняла только сейчас, — Я не собираюсь отдавать своего брата этому ублюдку.       Мне сначала показалось, что речь идет обо мне, и потому смутился, но потом догадался, что она имеет в виду Анатоля. И только я об этом подумал, как тут же переполошился: что если Фома Арсеньевич выдаст наше местоположение? Пусть вероятность и была невелика, но само ее существование стало триггером. Я встал в полный рост, стараясь привлечь к себе внимание, и с непривычным для себя пафосом заявил:       — Этого «ублюдка» нужно остановить, и я займусь этим.       Лизавета развернулась в мою сторону и похлопала глазами так удивленно, что я сразу понял: она ничего не знает о планах по захвату мира и вряд ли догадывается. Я замялся и неловко посмотрел на Бера, ища в нем поддержки, но он только помотал головой — все еще предостерегал от любых попыток действия.       И все равно, я знал, что ждать больше нельзя и принялся за план тем же вечером. Если бы я только сделал это раньше! Ах, да кого я обманываю — ничего бы не поменялось.