Безусловность

      Наверное, стоило просто сжечь его к чёртовой матери. Устроить маленький, локальный ад внутри большого, уже насквозь прогоревшего, чтобы с громким треском пошли и крыша, и стены, и вся эта антикварная рухлядь, и, если особенно повезёт, сам Аластор. Без следствия и без мерзостного послевкусия. Без этой вечной ухмылки, въевшейся в череп как нервный тик, как заноза под ногтем, как заусенец на пальце.       Стоило хотя бы выдрать ему язык. За компанию глаза, чтобы не пялился так, будто рентгеном просвечивает душонку, которой, по всем адским стандартам, уже быть в живых не должно. И мозги — особенно, сука, мозги — чтобы не додумывал, не вычислял, не анализировал, не выворачивал наизнанку своей похеренной соображалкой. Чтобы сидел себе на жопе ровно, как все приличные короли, не снимая своей отсвечивающей короны. И чтобы не лез, блядь, в голову.       Чарли всех заразила этим своим «искуплением», как будто они не в Аду, не в самом конце любого пути. Как будто среди нежити и законченных отбросов ещё можно начать с чистого листа. Не знала, что адские отребья этими листами подтираются.       Она пыталась вдохнуть в Ад человечность. А Ад ссался ей под ноги. Хотя куда ей о человечности знать; Земли она не нюхала, в людских страстях не барахталась, всё в своей стеклянной луковице сидела, среди чужих моральных норм, выдуманных сказок о втором шансе и глупой уверенности в том, что все хотят быть прощёнными. Как будто прощение — это скидка в супермаркете: нагрешил, нажаловался, и получи, родной, купон на Рай. По акции, блядь.       Как-то принцесса умудрялась будить в грешниках сердце. И это было страшнее, чем пытки и вечная жизнь в муках. Потому что, сука, это работало. Вечно что-то тянуло изнутри мерзкое, липкое, ощущение от которого не отмыться, даже если сжечь себя до костей, схавать кожу, оставить только косточки.       Аластор чувствовал, как что-то шевелится и в нём. Тихо так, и подло. Зараза, проклятая идея, что он тоже может… нет, не измениться — это вряд-ли. Перестать быть собой — вот это кошмар пострашнее.       Он ненавидел это всё не за наивность, не за свет, который вечно сквозь прореху во фраке просвечивал, а за то, что это имело шанс на победу. Настоящий, ёбанный, живой шанс.       А Люцифер, падлюка, поддержал, хотя в концепцию не верил. Никогда не верил, если честно. Ни в искупление, ни в перевоспитание, ни в добрые намерения. Хотел, видимо, отцовскую репутацию отмыть. Полжизни дочурки профукал, надо было нагонять, совесть-то очухалась. Старой скрипкой завыла где-то между первой и третьей бутылкой. Пришлось вытаскивать себя за рога. Играл Мессию, как будто его здесь ждали.       Не ждали.       — Великолепная работа, моя дорогая. Сколько букашек сегодня?       Нифти радостно глянула вверх, приободряясь от знакомого голоса.       — С этим выходит 53, — довольно отметила она, разглядывая кладбище тараканов подле себя. — Новый рекорд!       Аластор удовлетворённо хмыкнул, усаживаясь на диван.       — Excellent.       — Хочешь посмотреть, как они разлагаются?       Негодница устроилась на его коленях, суя перед носом иглу, где, как на шампур, насажена была парочка свеженьких трупов. Демон устроил её поудобнее, позволяя вскарабкаться на спинку дивана и расплыться по его плечам.       Был ранний вечер. Адское солнце ещё не перестало светить в незашторенные окна, поэтому торшер включать не было смысла, хотя при таком свете читать вредно. Поэтому демон отложил газету на лучшие времена.       — Вижу, одна из них до сих пор шевелится, — с завидным участием изрёк Аластор, поправляя рукава. — Ты им глазки перед этим не выколола?       — А как же визуальный контакт! — возмутилась Нифти. — Мне же нужно, чтобы они смотрели, как остальные умирают. Это психологический подход, между прочим! Чарли научила.       — Хм.       Аластор прикрыл глаза, прислушиваясь к отдалённым звукам из коридора. Где-то хлопнула дверь, вторая, потом ещё пара. Кто-то матерился с достоинством, присущим только королевским особам, а их тут было не так много, чтобы гадать на кофейной гуще. Похоже, Владыка Ада снова подыскивал жертву для утреннего ритуала «обосри чужое настроение, совершенно случайно проходя мимо». Сегодня был подходящий вечер, чтобы поколупать нервы тупой ложкой.       Они никогда не могли вести себя нормально. Ну как — «нормально»? Они обнюхивались, примерялись, подступались, прикидывая, кто здесь хозяин. Играли в «Власть». Выжидали, кто первый сорвётся, кто лизнёт, кто укусит. Между ними было бесконечное перетягивание каната, когда даже прикосновение было нарушением негласного перемирия, который установила Чарли после договора на «Хазбин Отель 2.0».       И глупо думать, что Аластор не будет проигрывать Морнингстару по всем фронтам. Ему далеко до Короля Ада.       Но у него был один козырь; он не пытался им быть. Это и доводило Люцифера до бесячки.       Аластор не стелился ни под кого, не гнул спину, не зализывал раны на глазах у всех. Его не парили чужие статус, звания, ни пафос, ни короны; он был как тот проклятый таракан, которого ни сжечь, ни раздавить: вылезет, похихикает, поиграет на чувствах, свалит, а потом снова припрётся, как ни в чём не бывало, и обязательно на твоих нервах сыграет. Такого хамства даже самый смелый Смертный Грех себе позволить не мог. Но Аластор позволял. И от этого хотелось кого-нибудь ударить. Желательно в морду. Желательно Аластора.       — А надо было раньше, — самодовольно смеялся Люцифер, моща задницу на шезлонге — неозвученно-любимое место Радио-демона по утрам понедельников.       Аластор рычал.       — Топай вон, мистер Никчёмность.       — Зеркало Вам в руки, — фыркал грешник, подпаливая края его дорогущего фрака.       — Мудила! Чтоб тебя черти ебали!       — Хм, поэзия!       Аластор привык ждать.       И если между ними и было что-то настоящее, то оно выглядело, как самая затянутая на месяцы мелочная версия «Угадай, кто первый моргнёт». Иногда до смешного доходило — кто первым доест овсянку, кто кого задержит в дверях. Мелочи, за которые убивали в адских притонах, у них превращались в ежедневную игру на выбывание. Только выбывать никто не хотел. Уйти первым значит признать, что тебе было не всё равно. А признание — это уже половина поражения.       Зато могли швырнуть подушку, выбросить из окна, укусить, поддеть. Вот только ни один не уходил. Потому что канат тянется, пока его не отпустят оба. А у этих двух идиотов на отпустить не хватало смелости. Её Гордыня, падлюка, сдерживала.       — Место! — шипел Аластор, довольный своей выходкой.       Люцифер поднимал с пола обломки своей любимой кружки. Отчего-то ползать на коленях Королю было совсем не к лицу и не тешило олений глаз, как того хотелось, что вызывало приступ негодования и разочарования.       — Ещё раз!.. — угрожал Морнингстар.       — Chiche.       — Тебя спасает моя любовь к Чарли, — пыхтел он. — Бойся того дня, когда останешься в её немилости.       — Простите, не расслышал. Тут, наверху ветер дует.       — Скотина.       Люцифер никогда не унижался до прямоты. Не опускался до просьб, не протягивал руки. Не было смысла. Всё, что он хотел, ему на блюдечке таскали. Или он сам это брал. Неподсудный. Безнаказанный.       Ад тоже его. Формально, структурно, по крови и положению. По страху, который его сраное имя вызывало на лицах. И, возможно, по праву.       Хотя Аластор с удовольствием оспорил бы это заявление. Впрочем, кому он врал.       Чёрт. Ему не нравилось, что он почти его уважает. А «почти» в Аду было приговором похлеще любого смертного греха. Потому что за «почти» всегда следует «совсем». А он, мать его, не подписывался, и не для того вылез из самых недр Ада, чтобы уважать кого попало. Не с таким послужным списком. Не с такой рожей. Не с таким ехидным хохотком, от которого у всех тут тухнет харя.       Снисходить до таких, как Люцифер, всё равно, что вслух признать: да, батенька, я не вожак. А Аластору от одной мысли выворачивало нутро. Не в его это стиле, не по его уставу, не по понятиям и правилам. Не по его, чёрт подери, системе координат, где «уважать» и «сосать» стояли в одном ряду и оба звучали одинаково слабо, точно, как «ты жвачка на моей подошве».       Он должен был презреть таких, как Люцифер. А не… почти.       — Вы опять смотрите, — выдохнул Аластор сквозь зубы, не оборачиваясь.       Страйк высветился на табло. Чёрт бы его побрал, этого Морнингстара. Ебучка мыршавая.       — А у тебя что, глаза на затылке? — отозвался Люцифер лениво, ближе, чем хотелось бы. Голос у него был, как бархат с каплей цианида: мягкий, обволакивающий, смертоносный. — Потрясающая сенситивность. Позавидовать можно.       Аластор скривился, как от прокисшего вина. В один прыжок добрался до флажка.       — Заткнитесь.       И вот хуй пойми, это недо-Королю в голову стрельнуло комплиментами разбрасываться, или издевается гнида.       Тень закатила глаза, если бы умела.       Она шарилась у Люциферовых ног, изредка что-то вынюхивала, решала издалека: лучше сначала цапнуть или грызануть. Подступаться не рисковала; знала, кто тут кого может раскурочить на атомы.       Аластор и не думал её одёргивать: ни энергии, ни желания.       Она спокойно шныряла себе по отелю, пугала резидентов, находила и фильтровала информацию. Власти над ней оверлорд больше не держал, но, пока возвращается к хозяину, переживать не о чем. Не сдохла — уже праздник. Да и язык у неё не длинный. Если вообще есть.       — А ты хорош, — продолжил Люцифер с тем же фальшиво-добродушным интересом, и было в этом тоне что-то от пальца на затворе. — В тонких настройках. Как старенькое, хорошенькое радио: чуть-чуть покрути, и ловишь волну. Уверен, и с моей бы справился. Если бы не был таким противным обалдуем.       — Может, мне Вас ударить?       — Может, мне тебе подставиться? Рискни, а!       Аластор резко обернулся, утихомирил символы в воздухе. Вскипело, но не вылилось.       Ухмылка Морнингстара была такая же, как всегда — высокомерная, заносчивая, слишком уверенная в себе. Почти…       Нет. Нет.       Никаких почти.       — Пошёл ты.       — Было бы уместно. — Люцифер прищёлкнул пальцами.       И снова тишина натянутая, аж зубы сводит. Между ними воздух, как перед грозой: густой, пахнущий озоном и кровью. Иногда там уважением смердело, но сейчас для него было рано; слишком напряжённым был канат, мог и порваться.       Это Чарли заставила во всём участвовать. То есть, как всегда, «настоятельно рекомендовала», с этой её задорной улыбкой на двадцать карат и Вэгги за спиной, мрачно вертящей копьё. Началось всё с чьей-то несмешной шутки. Потом откуда-то взялась «командная терапия». В довесок, её долбаная мания фальшивить в «дружелюбие» породила что-то, что называлось партнёрством, но таким не было. Она слишком отчаянно верила в перевоспитание тех, кого даже Ад списал в утиль. В сотрудничество. В «давайте делать Аду хорошо», как будто это какой-то ебучий стартап. В свет, блядь, и любовь, которые, как ни крути, выглядели не более, чем фасадом на черепе. Фасадом, который она пыталась натянуть даже на Аластора. Особенно на него.       Хаск проорал что-то о последних пяти минутах и объявил текущие результаты. Краем уха оверлорд услышал, как Чарли смачно ругнулась.       Радио-демон уныло простонал. Не столько от усталости, сколько от того, что вынужден был присутствовать, а значит втянут. А значит вовлечён. А вовлечённость — слабость, ловушка, шарнир в механизме, которым вертит не он. И это бесило пуще мокрых носков в башмаках.       Он ненавидел игры, где не он диктует правила, где приходится реагировать, а не вести. Даже если роль ведомого урвал Люцифер; пернатому от этого ни жарко, ни холодно. Всё равно сценарий написан блондинистой головушкой с глазами, в которых наивно горело: надеюсь. «Надеюсь», которое цеплялось за каждого чудовища, будто напрочь забыло, что у чудовищ вообще-то когти, зубы и голод, и сердца нет. Особенно у таких, как он.       Аластор был чудовищем. И его это целиком устраивало. Он привык не нуждаться, не просить помощи. Не хотел. Тем более от них. Знал: за ласками и обнимашками в этих краях обычно следуют ножи, отравленные тем, что принесёт страданий больше, чем обыкновенная смерть. Медленная. Громкая.       Аластор знал, кто он есть, и ему этого было выше крыши.       Он провёл рукой по волосам, но пальцы напряженно задрожали от злости, от бессилия, от желания ударить, разворотить, разнести к хуям хоть что-нибудь. Хоть кого-нибудь. Потому что — святые черти! — даже здесь он больше не был хищником. Его приласкали, приручили, подрезали когти, посадили на поводок и выгуливали, как цирковую шавку, на показ для быдла из кольца Жадности.       И, блядь, Люциферу, кажется, это доставляло нездоровое удовольствие.       — Ты ведь даже не веришь в эту её идею, — устало бросил слепой Король. — Так зачем продолжаешь изображать?       Аластор пожал плечами, как будто это был риторический вопрос. Впрочем, с завязанными глазами Повелитель не увидел бы.       — Ты так бегаешь за ней. Почти трогательно.       — Почти, — хмыкнул Аластор. — У Вас в лексиконе других слов не нашлось?       — А в Аду всё «почти», разве нет. Почти счастье. Почти прощение. Почти искупление. Почти живые. Ты то должен знать.       — А Вы?       На этот раз пауза повисла дольше обычного.       Люцифер наклонил голову, и Аластор даже снизошёл до того, чтобы внимательно вслушиваться.       — Ты хочешь знать, жив ли я?       — Хочу знать, зачем Вы здесь. — Аластор шагнул вперёд. Голос зазвенел, как металлическая струна. — Участвовать Вас не просили. Оставаться тоже. Кроме того, Вам тут тоже не нравится, и Вы скрывать это не особенно трудитесь. Зачем притворяетесь, будто…       — …будто беспокоюсь?       — Будто Вам не всё равно, какого я о Вас мнения.       Люцифер усмехнулся коротко и горько, будто его только что макнули лицом в собственное дерьмо.       — А если не всё равно? — спросил он, почти шёпотом.       Аластор застыл на секунду. Может, на две.       — Тогда Вы идиот, — вскоре выдохнул он. — Потому что я Вас ненавижу.       — Прекрасно, — тихо сказал Люцифер. — Начнём с этого.

***

      Вообще, часто создавалось впечатление, что это Чарли подговаривала папашу на всякие глупости: от «давайте спасём обречённого грешника» до «а что если мы станем друзьями с демоном-радиоведущим, которому резня замена хобби». И Аластор просто… смирялся с этим. Как Рози любила повторять: «Чим би дитя не тiшилось, аби не вiшалось».       Он тоже старался поддерживать статус «отца». Просто у одного мелкого червя в жопе зудело ему на ухо жужжать своими жалобами и нытьём. Как будто этого в Аду было мало.       Вот Люцифер защищает место у бара, плюясь ядом в его сторону, шкирясь, как кошак, увидевший псину. Вот позволяет присесть после дочуркиного уничижительного взгляда. Вот скалится на перспективу сыграть с ним в парный покер, а потом, глядь, уже освобождает подушку на диване, нервно косясь на ангельское копьё. Вот его сутками не видно, а вот Чарли под ручку выводит, и он щурится от дневного света, как будто из вампирской пещеры выполз: бледный, усохший, одни глаза торчат, уставшие, слегка маринованные, как две расплывшиеся помидорки поверх сыра на пицце.       — Вам бы действительно в зеркало почаще смотреть.       — Сгинь, нечистый.       У Люцифера не такая огромная задница, чтобы занимать два барных стула, но он упорно это игнорировал.       — Ну зачем же так грубо, — Аластор улыбнулся, но в его голосе звенело довольное ехидство, от которого хотелось приложить его микрофоном по голове. — Неужели сегодня тот день, когда Его Высочество не станет опускаться до второсортных унижений?       — Унижений? Когда это я…       У Хаска получилось сделать такую мордашку, что Морнингстар виновато захлопнул рот.       Эти трое часто оставались теми, кого игры с физической активностью интересовали меньше всего. Бар был оккупирован последние три часа. Люцифер задумчиво прокручивал бокал с вином, наблюдая, как тонкая струйка отражается в гранях стекла. Энджел как раз собирался выиграть у Черри в «Спорим, не сможешь!», демонстрируя, что отсосать у себя труда не стоит.       — Свали. Твои шампура закрывают мне обзор.       — Mon Dieu! Кажется, у кого-то проснулась склонность к лести, — промурлыкал Аластор, но в сторону отошёл.       — Всрался мне ты и твоя рожа!       — Ха! — Аластор развёл руками. — А я думал, Вы просто ревнуете.       — Чему ревновать? Ты здесь временный вариант, расходный материал, — отрезал Люцифер, — а я всегда был, есть и буду. Разница, надеюсь, очевидна.       Аластор хмыкнул, наклонившись вперёд:       — Очевидна здесь лишь Ваша зависть.       Люцифер усмехнулся, медленно поставив бокал на стойку, и посмотрел на него взглядом, в котором усталость грациозно уживалась с высокомерием.       — Зависть? — протянул он с ленивой насмешкой. — Не льсти себе, Бэмби. Чтобы тебе завидовать, нужно хотя бы поверить, что ты способен быть на моём уровне.       — Ваш «уровень» Вам по-случаю достался. Вы никогда его не заслуживали самостоятельно. Только и умеете, что жрать с подначек. Дожирать крошки за остальными. Кому нужен такой «уровень»? Любой, кто уважает себя, не стал бы этим гордиться.       Улыбка Радио-демона дрогнула, превращаясь в полный ненависти оскал. Они рыкнули друг на друга, но с мест не сдвинулись.       — Вы, должно быть, находите извращённое удовольствие в том, чтобы сидеть на вершине чужой мусорной кучи и звать её троном.       — Знаешь, где на моей «мусорной куче» твоё место, падаль? — плюнул Морнингстар. — Под самым каблуком. Во-о-о-от тут!       Аластор по-скотски рассмеялся и не прекращал, пока живот не начал болеть.       — Ну конечно! Вы говорите о власти, будто она что-то значит, когда никто не уважает того, в чьих она руках.       Люцифер усмехнулся, но глаза потемнели. Ещё с минуту они дырявили друг другу лбы, пока пощёчиной не прилетело «Жду всех к ужину!»       Следующие пару дней они будут искусно избегать друг друга.       Бывало, что Морнингстар подбирает за кем-то привычки, выучивает их наизусть. Неосознанно, конечно, по залёту. Один раз услышал невзначай, другой перепроверил, а на третий уже без задней мысли заказывает на вечер: два сухих мартини (одно с оливкой), Негрони с апельсином, Сазерак — если у Аластора настроение поганое, — и ирландский кофе. А потом кидает детям строгий взгляд в стиле «увижу с рюмкой, пришлёпну, как москитов ракетка».       Люцифер не был тем, кто сходу вписался в адский клуб по интересам имени Чарли. Не сразу сориентировался, не сразу был принят. Всё ещё сомневался, что был. Но хоть рад, хоть не рад, а этот чёртов отель стал для него вынужденным домом. И если уж попал сюда, дорогуша, держи фасон, приживайся.       Это было не просто, нет, ни фига.       Эти дебильные совместные завтраки, обязательные посещения «уроков дружбы», вечно носиться клоуном, когда трубу прорвало или люстра отвалилась. Чарли с её идиотской добродушной улыбкой, постоянно пытающаяся сделать из всего повод рожу в этой же улыбке скривить. И глаза у неё были, как у уличного щенка. Попробуй откажи, сердце разорвётся.       Люцифер проклинал себя за то, что позволил ей затянуть его в это. Он выслушивал тупые обсуждения о совместных выходных или планах на неделю с таким выражением лица, как будто его заставляли есть калач с помойки. И, чёрт возьми, будь он проклят (если бы это было актуально), он начинал проникаться.       Сначала злился, потом просто игнорировал. А потом… потом, как-то само собой прижилось: вставать рано, ложиться поздно, не пропускать ту туфту, что готовила Нифти, уступать место Аластору у левого локтя Шарлотты и при этом попробовать не сгореть от ревности. Прибегать на любой шорох, срываться посреди ночи на вопли обдолбанных грешников под окнами и выпивать за партией в «Уно», потому что, чёрт возьми, как бы он ни отпирался, было весело.       Депрессия стала посещать реже. Да и откуда у неё время, когда ты постоянно на побегушках у родной дочери, как дешёвый тапёр в старых кино.       Он не собирался быть частью этого. Просто привык.       И всё бы было даже в порядке, если бы не одно рогатое парнокопытное, зудящее в самой заднице.       Аластор во всём был лучше, знал всё, успевал везде, был повсюду, маячил за каждым поворотом, если нужно. Порой появлялись сомнения: а дрыхнет ли он? Люцифер ещё из постели не вылез, а тухлой олениной все коридоры провонялись. Он только за порог комнаты ступал, а чёрные тени уже дырки в стенах штукатурили. Чарли стоило чихнуть, и он выплывал из-под земли с довольным ебалом, готовый любой каприз исполнить. Не хватало плаща за спиной. Его вызывать можно было словом «пожар». Он бы весь отель на уши поднял, если бы Чарли попросила. Чёртов simp.       И ведь не скажешь, что он прям мешал. Нет. Просто бесил. До скрежета зубного, до изжоги в груди и сухости в глотке. Такой весь идеальный, приторно и притворно вежливый, с голосом, как у клубничного сутенёра, манерами, как у графа, и с синдромом занозы в задней двери. Ещё при этом лыбу тянуть не переставал, как будто побесить больше нечем. Добивал последнюю нервную клетку, ту, что поддерживала дёрганный глаз.       Аластор, по всей видимости, жил с внутренним девизом: «если можешь быть полезным — будь, если не можешь — притворись, и хрен кто заметит».       А у Люцифера всё было через задницу. Его рукам даже он сам не доверял, что уж о дочери говорить. А об ответственности позабыть успел с три века назад, когда «развод» шарахнул так сильно, что вообще из головы вылетело, что он и отец и король, и вдовец. Тогда о других вещах думалось; просто хотел выжить и не свихнуться окончательно. Он был слишком легкомысленный, слишком простой, слишком уставший со всем этим иметь дело. Не было энергии даже выползти из постели. О каких обязанностях шла речь?       А грешник, зараза, ведь даже не пыхтел и не чесался. Будто его с завода по производству «идеального обслуживающего персонала» с конвейера спустили. Одет с иголочки, прилизан, сыт и доволен. Красивый, блестящий, натёрт до блеска, хоть на выставку засвети. Иногда, разве что, кровью вонял, но упорно делал вид, что всё под контролем. Да чтобы он им подавился, сучёныш фельдмаршальский!       Люцифер же, вечно с утра, как поочерёдно пришибленный двумя танками, выглядел. Один Дьявол знает, как сильно он контролировал свой дёргающийся глаз. Впрочем, он этим Дьяволом и был.       Аластор оказался проблемой. Он побил все рекорды по способности унизить самого Короля Ада. Да запросто! Словом, ходячий моральный урод. И вот — гвоздь в крышку гроба: Чарли, сияя, как рождественская звезда, всё это поощряет. Типа «ну вы же должны быть друзьями».       Друзьями, блядь. Конечно. Один жрёт мясо, другой — костями давится от досады. Ещё пойми, кто тупее, если не оба.       И ведь он пытался, честно пытался, быть выше этого. Просто не получалось вовремя подкопаться. Не пьёт, не блюёт, не лажает. Идеальная стерва.       — Ну он же старается, — щебетала Чарли.       А Морнингстар думал: довести до ручки он старается. И явно на этом поприще преуспевает.       Каждое «Сир», каждое «юная леди», будто наждачкой по барабанной перепонке. Люцифер однажды поймал себя на мысли, что хочет кинуться на него с ножницами и выкроить из его сюртука пару симпатичных прихваток для кухни, просто чтобы испортить ему вид. Больно пропорциональный он был, глазу не за что зацепиться.       Не сделал. Не хватило энергии.       А Аластор продолжал шастать по отелю, как будто имеет на него все права. Как будто самостоятельно строил, штукатурил, бетон мешал и теперь позволяет тут всяким чуханам перекантовываться. Дверь открываешь — намылился куда-то. Лифт вызываешь — уже внутри, жмёт тебе кнопочку. Нарушать личное пространство было его любимым занятием. Ну хоть в ванной не достанет. А нет… из-за окна доброго утра пожелал. Чтобы у него это «доброго утра» в хвостатой заднице застряло.       Иногда Морнингстару чудилось, будто Аластор жопой чует, когда можно извилинами блеснуть: там, где у Люцифера всё рассыпается, этот засранец выныривает, исправляет. Дыра в стене? Аластор починит. Пожар в прачечной? Аластор уже тушит. Все проблемы решит, за всеми подчистит, на неблагодарность не пожалуется. Претензий не выставит.       И ведь не пошлёшь, потому что Чарли опять встанет стеной, лапки сложит, глазоньки выпучит и начнёт лепетать про доброту и сотрудничество, про свет в конце туннеля, как будто не в Аду родилась, а в бараньих стойлах Рая.       — Ну он же просто хочет помочь!       — Пусть себе поможет, — бурчал Морнингстар. — Лопатой по скворечнику.       Аластор и на это улыбался.       Даже его рога были симметричнее, чем у самого Люцифера. Ну не срань ли?       — Вы пролили, mon roi.       Люцифер дёрнулся, аж кресло заскрипело. Ну разумеется!..       Тень Оверлорда нависла над ним, как грибок на старой бревенчатой избушке. Улыбка до ушей, руки за спиной, глаза так и искрят «я тут главный». Строит из себя хозяина. Намерен контролировать ситуацию. Ха! Смешно.       — Тебя не звали, — прошипел Морнингстар, вжавшись в спинку кресла.       — Дверь была приоткрыта. Да и запах… Вы, как всегда, умеете заявить о Себе, — с мерзкой любезностью кивнул грешник на пятно у его ног.       — Уебывай.       — Конечно. Как только удостоверюсь, что Ваше Высочество не собирается воспользоваться ближайшей форточкой, — всё так же учтиво, с этим мерзким обволакивающим голосом. Глазом не моргнул. Точно на публику играет.       Люцифер тяжело выдохнул, как будто пытался выкурить из себя всё: стыд, слабость, злость.       — Что, нравится вид? — мрачно спросил он, не глядя.       — Я не из тех, кто наслаждается настолько жалким зрелищем. Это… скучно, — пожал плечами Аластор и намылился к выходу.       Дошёл до дверного проёма. На секунду замер. Даже не обернулся.       — Возьмите себя в руки, — бросил через плечо. — Вам не к лицу.       И исчез.       А Люцифер чувствовал, как будто по нему только что сотней ног потоптались, оставив на ебале следы от лакированных ботинок и запах дорогущего одеколона в комнате. Ничего в нём, блять, святого.       Часы пробили 21:00.       Хотя совместные ужины уже плотно так в печёнках сидели, Нифти всё равно варила чертовски смачно. Маленькая поганка умудрялась пахать за четверых, а никто и против не был.       На кухне всегда запах стоял такой, что даже мёртвого бы воскресило и тут же обратно уложило, чтобы не маячил лишний раз. Люцифер, помнится, пошутил, что её рагу может заглушить приступ депрессии на стадии «уже вскарабкался на подоконник». Не то, чтобы кто-то посмеялся. Просто у всех был занят рот.       Отель хватал воздух, как полудохлая кошка в жару: воняет, шевелится, но всем видом говорит, что ещё подаст голос. Скрипели половицы, звенели лампочки, гудели вентиляции, где-то что-то неизменно отваливалось, непрерывно хлестало, заедало, но уже так приелось, что похуй. Главное держится. На говне и соплях, на честном слове, вопреки всем законам физики, архитектуры, санитарии и некоторых жителей. Отель жил, моргал своими запотевшими окнами, изнывал, кашлял, обижался, злился. Иногда казалось, что если крикнуть слишком громко, стены взвоют в ответ. Или осыпятся. Смотря, что хуже.       В общем, эстетика «ебанулся — обставься». Ходи шарахайся от скрипов в половицах и думай, это оно само или кого-то тоже по-ночам похавать тянет.       Дьявольское корыто с ручками и антеннами сегодня играло тише. Вместо привычного места на камине, радио стояло на подоконнике и пело в открытую форточку. Обыденный, энергичный джаз отчего-то сменился унылой классикой. Восхищение не порок, если в адрес Паганини. На удивление, звук впервые звучал чисто, что ласкало заржавевший слух. Кто-то явно прочистил ему динамик. Благослови, Батенька, ему руки.       — Надеюсь, ты никогда не перестанешь делать… что бы это ни было. — Чарли, как обычно, божий одуванчик, попыталась вытянуть благодарность, но в ответ получила лишь нифига: Нифти даже глазом не моргнула.       Впрочем, тут вообще сомневались, умеет ли девчушка такие эмоции проявлять.       Энджел, не меняя положения, хрюкнул в стакан и добавил краткое:       — Аминь.       Люцифер аж оскорбился; поперхнулся подливой, сцепил пальцы на груди, будто его реально хватил инсульт.       — Пардон, — осклабился Даст. Склонился к Хаску, что-то бодро шепнул, и оба прыснули.       Они же нарочно. Люцифер мог поклясться своими белыми крыльями, что нарочно. Выворачивают всё наизнанку, как будто назло. Он не верил в искупление, хоть Чарли и пыталась раз за разом разжечь в нём эту дохлую искру надежды. Грешники всегда такими останутся. Никакая Осанна им душу не освятит. Хоть окропи их святой водой, хоть за уши в Рай тащи — всё едино, падаль останется падалью. Грех — это диагноз. Не лечится, только закапывается, и лучше поглубже, чтобы даже Сатана откопать не решился.       Он знал этих подонков лучше всех. Сам таким был. Жил, грешил, не каялся, и оказался в Аду, куда, по большому счёту, дорога ему была давно заказана. По прописке, так сказать. Порченый на корню, молью проеденный, но красиво закатанный в дорогой костюм. Видеть, как цирк уродов пытается переиграть саму природу… да смешно же! Только креститься и оставалось. Не зря Небеса отказали в сотрудничестве; он бы сам на их месте от души поржал.       Они не менялись. Они просто учились изображать благодетель. А это порочнее любой искренней греховности. Ибо грех честен.       Где-то за стеной вдруг раздался глухой БАХ, но никто даже не вздрогнул. Что-то посыпалось, хлопнуло, и в столовую вбежала Черри:       — Твою мать! Кто опять держал дохлого таракана в морозилке?!       Люцифер закатил глаза. Тараканы тут везде: маленькие, с булавку, большие и совсем огромные, незачем каждый раз устраивать сцены.       — Это мой, — живо отозвалась Нифти. — Ещё не решила, с кем его поселить. Я ему красивое имя дала…       — А я ему мухобойкой дала! — гордо заявила Черри и приземлилась рядом с Дастом, бросая упомянутую мухобойку куда-то под стол.       Люцифер на честном слове удерживал себя от того, чтобы не пойти на восьмой смертный грех — «убить всех нахуй». И, чёрт подери, если этот пункт ещё не прописан в Писании, значит Писание слабо старается на благо Небес.       Морнингстар ненавидел их всех без остатка. Но если кто-то вдруг тронет хоть одного, он, пожалуй, сожжёт всё в ебеня. То, что Чарли дорого, ему нужно защищать, иначе в чём его роль, как отца.       Но сегодня настроение было надраться, как чёрт. В дым, в доску, в ангельские сопли. Вот только Шарлота запрещала во время ужина. «Семейные вечера», блядь. Чтоб они ей в глотке косточкой встали (успел скрестить пальцы). Приходилось изображать благовоспитанного папашу, пока за столом кто-нибудь не брякнет хуйню, а за этим оленьим выкормышем не заржавеет. Едва Люцифер нахмурится, и понеслась, как трактор по помидорам: насмешки, подначки, и, глядишь, уже ты виноват, что морду не радуешь. Люцифер готов был поклясться, что грешник с этой идеей уже по взлётной полосе стартовал.       Какой бы терапевтический эффект отель на Морнингстара не оказывал, а выгорание его преследовало одичалой псиной. Слишком много дней он держал спину прямо, шею гордо, голос ровным, глаза полуулыбающимися.       Любой бы выдохся. Правда?..       Повелитель покосился в сторону фонящих радио-помех.       Даже споры с Аластором стали предсказуемыми, слишком раздражающими, надоевшими потому что вечно одно и то же мусолили:       — Вы синоним слову «аморальность»!       — А ты лицемерная шавка!       — Пшёл вон!       — Я тебе скоро этот микрофон в мохнатую клоаку засуну!       В общем, философский диспут в духе «Кто из нас оскорбит изворотливей». Уже даже кулаки чесаться перестали; злость ушла, остался только зуд где-то под рёбрами, как будто совесть завелась и не знает, как выйти. Старая карга в валенках по душе шаркает — вот и весь накал страстей. Они оба давно поняли, что в «дружбу» им не сыграть, но хотя бы перестали пытаться друг друга кокнуть при каждом удобном случае. Люцифер уже и позабыл, за что его так бесила эта оленья рожа в самом начале.       И, чёрт бы его побрал, он ненавидел это чувство. Ненавидел до скрежета зубов, до икоты. Ненавидел себя за то, что вписался, до рвоты после завтрака. До желания вдарить себе в морду за то, что привык, прикипел, прижился, проникся, прилип, словно кусок жвачки к копыту. И что хуже всего: где-то внутри его чертовски дорого устроенного нутра шептал голосок: «А что бы ты сейчас делал, если бы не они?»       Пустота отвечала молчанием. Пустота знала: нихуя бы он не делал, ничего лучше и не придумал бы.       Пирог оказался с апельсинами, карамелью и «чем-то ещё», что имело характерный яркий запах. Вопрос о последнем отпал, как только Люцифер надкусил и приподнял бровь так высоко, что та чуть не спрыгнула с лица.       Нифти подмешала в смесь для выпечки что-то крепкое, явно не для детей. Он медленно прожевал, сделал вдох — и выдох, чтобы не подавиться — в горло ударило с непривычки. Тесто таяло, карамель щёлкала на зубах, а апельсины добавляли почти фальшивую иллюзию свежести; по нёбу от него шла битва между циррозом и диабетом. Коньяк, разумеется, был последней каплей. Или первой за вечер. В зависимости от перспектив.       В один укус Морнингстар умял все три пирога и не оставил возможности дочери пробовать эту гадость. Жалкая попытка быть отцом; вечно забывает, что она уже совсем взрослый детёныш.       Недовольные взгляды он принял с достоинством. Уже привык как-то.       Они раньше всегда перебирались в холл после ужина, усаживались на диване и маялись всякой дурью. Пока Чарли не выдумала «совместные активности», которые вскоре начали идти за расписанием на доске объявлений. Настрочено там было всегда что-то глупое, бестолковое вроде совместного рисования, парных кулинарных соревнований, душевных разговоров «о важном» с тем, кого ты бы с радостью кинул под поезд, и всякой прочей психологической дряни вроде: «Скажи, за что ты любишь соседа».       — Убить бы не грех, — буркнул Люцифер, щурясь на доску, которую, по чьему-то извращённому разумению, повесили аж за версту от его глаз.       Он недовольно ткнул пальцем в колонку «Вечер настольных игр».       — Кто вообще разрешил «Твистер» в Аду? — прошипел, скользя взглядом по плану на следующую неделю. — Они бы ещё БДСМ практики включили.       Как будто все грешники не потерянные души и отъявленные подонки, а пациенты пансионата «Лепесток Надежды». Разбежались. Социальные связи укрепляли в Аду кандалами, а не играми. Здесь даже за собственный жепой нужно было следить. Мало ли кому приспичит. Тут, отвернулся — какой-то ебанат уже и кошелька лишил, и штанов, на худой конец, и девственности, если такая ещё осталась. В Аду надо быть начеку. Тут расслаблялись только если на шее петля.       Впрочем, как бы Люцифер ни бухтел, с выразительным «блядь», задница всё равно примостилась на диване.       Шарады были терпимыми. В сравнении с тем, что бывало обычно на «Монополии» или каких-нибудь парных шахматах, здесь были детские забавы. Морнингстара больше устраивало, когда приходится молчать всю игру, а не собачиться из-за того, что кто-то вечно пи́здит из банка или хавает пешки, пока ты отвернулся. Ещё одна такая партия, и он спалит кому-то лицо и отымеет сверху.       Пить в такие моменты было всё равно, что лить бензин в костёр; Люцифер начинал кидаться на всех, как псина на незнакомцев. Алкоголь, как выяснилось, не дружил ни с его терпением, ни с грацией. Уже после второго бокала он начинал бесконтрольно пизде́ть, совать рыло куда не просят, обниматься, тыкаться под локоть, тереться, как кот об диван, орать громче всех. Ему хоть табличку на шею вешай: «Осторожно, активен после 40 градусов».       Никто, конечно, не имел яиц остановить его. Да и, правду сказать, весело же.       В конце концов, действительно было.       Играть легче, чем говорить. Легче, чем объяснять, почему его бесит чужая доброта, почему подташнивает от заботы, почему вызывает мигрень любая попытка исправить хоть кого-либо. Потому что он не знал, как быть рядом, не начиная разрушать. А, судя по виду, разрушать было что. Для Чарли они семья. Для неё это значило больше, чем он вообще способен был вместить. Было бы не весело, если бы собственный отец всё испортил. Люцифер никогда не умел по-другому. Он не знал, как это — быть родителем и не обосраться. Он всю жизнь играл роль Бога наоборот, и тут, на тебе! — «семья». Свою первую он профукал, очухаться не успел, а тут новая нарисовалась. Не хотелось повторять прошлый опыт.       У него и с проявлением привязанности всё через жопу было. Он не гладил, он огрызался, не обнимал, а прижимал с такой силой, что было больно. А потом делал вид, будто ничего не произошло.       Ему было проще устроить пожар, чем признаться, что кто-то ему дорог. Потому что «дорог» — это уже почти «навсегда», а там, глядишь, и до «я без тебя не могу» недалеко. А это та чёртова трещина, в которую может пролезть всё: жалость, прощение, вера в лучшее, любовь и сраная привязанность. Всё то, во что он когда-то верил, пока оно не выжгло его изнутри.       Он помнил, каково это — тащиться верным щенком за кем-то с надеждой. Как рвёт изнутри, когда эта надежда превращается в пепел.       А тут Чарли с её «голосом народа», в котором больше веры, чем у половины небожителей. Словно никто ей не объяснил, что здесь, в Аду, доброта — либо болезнь, либо наживка для такой же наивной рыбки, которой она выросла. А она, дура, верит. Прёт, как локомотив, с сердцем нараспашку. И он, мать его, чувствует. Реально чувствует.       И с каждым таким «счастливым днём в Аду» ему всё труднее сохранять морду кирпичом. Всё труднее не протянуть руку и всё труднее не остаться.       Все уходят в конце концов. По собственному опыту знал, давно перестал обманываться. Однажды это случилось, случится снова. А Люцифер больше не хочет привязываться. Не хочет чувствовать, страдать, или радоваться. Ничего не хочет. Не хочет улыбаться по пустякам или рыдать от счастья, замирать от одного взгляда, оживать от родного голоса. Не хочет верить в тепло, которое всё равно, рано или поздно, станет холодом. Больше не хочет просыпаться раньше, не хочет продолжать варить кофе по привычке, ставить на край стола, ожидать этого несерьёзного «ты опять переварил», подставлять щёку под поцелуй и считать часы до вечера. Больше не хочет сходить с ума от сообщений, унимать трепещущее сердце от волнения, придумывать глупые развлечения и выбирать её любимую музыку под вино. Не хочет ни подарков, ни объятий, ни подвигов, ни больших жестов, потому что так положено, не хочет уделять кому-то времени больше, чем самому себе. Не хочет отдавать частичку себя кому-либо ещё. Не хочет снова вкладываться.       Не хочет, да и не то, чтобы может. Забыл, как это, растерял навык.       Он стал слишком осторожен. Слишком выжженный изнутри. Теперь он не даёт ни капли больше, чем готов потерять. А значит: почти нихрена. Разучился любить. Перерос. Перегорело.       Он никого не винил. Ни разу. Они пытались, и пытались дольше, чем он имел право ожидать. Не вышло.       Пытаться снова просто не хватало смелости.       Люцифер уставился в карточку так, будто та только что послала его на три буквы. Мозги на пару секунд заклинило, как старый подъёмник. От долгого молчания пересохло во рту, язык прилип к нёбу, а от коньяка сушняк был такой, что казалось сейчас песок посыплется.       Он неловко прищурился, в надежде, что если сузить глаза достаточно сильно, то текст будет меньше плясать.       — То, чем ты меня убиваешь каждый вечер, — процедил вскоре, косо глянув на Чарли.       — «Медитация»? — с энтузиазмом отозвалась она.       Люцифер задумался, отрицательно что-то промычал.       — Больнее?       — «Йога»?       — Теплее, — скривился он. — Там тоже всё через задницу.       — «Терапия»?       — Аллилуйя, — поперхнулся, хватаясь за горло, точно крест поперёк проглотил. Райские оскорбления наждачкой жгли Морнингстару язык от основания до самого змеиного кончика.       Стрелки циферблата действовали на нервы. Он вытащил следующую карточку и ненадолго помрачнел. Всё больше казалось, что Шарлотта лично над ним издевается.       — Это когда ты даёшь грешнику ключи от дверей Ада и надеешься, что к утру Земля всё ещё будет вращаться, — задумчиво пробурчал он.       — «Аластор»? — Чарли хихикнула.       Когда она пила, в ней просыпалась какая-то особенно заразительная легкомысленность.       — Вот теперь это личное оскорбление, — отозвался Радио-демон с фальшивой обидой. Разумеется, ему никто не поверил. — Но, вынужден признать, что я принимаю это за комплимент.       Его молчание минутой ранее создавало иллюзию, что его тут и не было. Они с Люцифером пусть и не дрались пока, но рычали громко.       Чарли усмехнулась и медленно подняла руку, ловко перекидывая очередь. Позволила Аластору беззастенчиво заполучить очко. Кинула кость шавке под забором. Какая доброта души.       — «Доверие».       Она всегда так. Разбрасывалась великодушием, будто у неё его по скидке выхватывали. Верила в идею, что если достаточно раз кому-то уступить, тот рано или поздно подаст руку в ответ. Что если быть доброй, этот вонючий, жестокий, погрязший по уши в грехе Ад однажды вдруг скажет: «Ой, а давай дружить». Хотела построить доверие, которым в Аду не то, что не пахло, даже высовываться боялось, сливалось со смрадом помоев, крови и гнили. Ну да, щас. Размечталась, бедняжка. Здесь только такие как Аластор, если и возвращают долги, то с процентами.       — Ни за что! — запротестовал Люцифер. — У Бэмби со словами проблемы. Запас у него с мизинец.       Вроде бы детская игра, а на кону вся его чёртова репутация. Хоть стой, хоть падай, но унижаться в компании идиотов-грешников? Нет уж. Он — Повелитель Преисподней, первый в очереди на отлучение от Рая, древнейший бунтарь, топнувший однажды ножкой так, что вселенную тряхнуло. Он был воплощением Гордыни, старшим сыном несбывшихся надежд Господа и его же главным разочарованием. Он был кем угодно, но только не клоуном, не статистом в комедии положений, где ему, судя по выражениям лиц окружающих, отводилась роль глупого ворчливого папаши. И он уж точно не хотел становиться шутом при дворе херова Радио-самодура, который, судя по всему, получал от происходящего почти физическое удовольствие.       А тот развлекается, Люцифер чувствовал. Самые дорогие места в первом ряду урвал и скалится с каждого проёба, немую комедию смотрит. Вот только смех без звука самый громкий, сволочь.       Со счётом в девять очков Морнингстар уже уверенно вырывался вперёд, но всё равно, даже когда победа маячила на горизонте почти гарантированным триумфом, не хотелось на финишной прямой споткнуться о чью-то наглую оленью морду. Особенно эту морду.       Победа была не ради очков и не ради звёздочек, которые Чарли победителю в конце раздавала; это было дело чести, адской гордости, сраной принципиальности. И проигрыш — даже по дурной случайности — был бы как плевок в харю. Он не собирался сосать у грешников. Ни в одном из смыслов.       Люцифер раздражённо фыркнул. Хотелось обложить всех отборным матом и уйти красиво, но язык закатился куда-то под коронку и объявил забастовку.       Аластор даже не смутился; чего-чего, а наглости у него было хоть отбавляй. Он вообще, похоже, был из породы тех, кто хладнокровно гладит кота, пока тот подыхает. Ему плевать, кто ты: победитель или король, лишь бы страдал почаще, ведь это так развлекает внутреннего демона.       Грешник развернул бумажку, глянул мельком и всего на мгновение выгнул бровь, как будто увидел слово «шлюха», но решил: пусть будет «танцовщица».       И хотя Чарли, после того, как устала выслушивать недовольное нытье некоторых участников, вскоре сдалась и разрешила особо ленивым объяснять карточки словами, Аластор проигнорировал новое правило. Ему ни к чему упрощать игру, когда он и так может её выиграть. И Люциферу в зубах чесалось придушить гада за это.       Аластор отложил карточку и невозмутимо подошёл. Протянул руку.       Морнингстар глянул на неё выразительно, слегка заторможенно соображая, а затем изобразил самое правдоподобное в его состоянии отвращение. Правда, с его уровнем промилле, это больше напоминало лицо человека, который забыл, где сортир, и вот-вот произведёт катастрофу.       Люцифер помедлил, мечась между хитрыми красными глазищами и когтистой пятернёй, будто выбирал между пощёчиной и ударом в пах. Потом взял нехотя, с выражением «если сейчас ты начнёшь кривляться, я тебе её выверну и в задницу вставлю». Заставил себя пожалеть, что на нём нет перчаток. Он ожидал, что кожа окажется мерзкой, липкой, как у гниющей рыбы, холодной, жабьей или скользкой. Но ни гу-гу. И это раздражало.       Рука Аластора была тёплой, сухой, цепкой. Пальцы улеглись в его, будто заранее знали, как надо. Ни мерзости, ни мурашек, ни праведной злобы, которая должна бы родиться на границе личного пространства, когда его нарушают вот так нагло, через святое «не трогай». Не было ничего, кроме тревожной пустоты, которую он пытался заполнить раздражением, но оно ускользало.       А Морнингстар гримасничал, строил рожу, раздувал ноздри, как будто на когтях точно яд, в надежде, что хотя бы лицо покажет, насколько ему это невыносимо. Но тело молчало.       — «Любовь»? — тихо спросила Чарли.       Аластор хищно повёл бровью и игриво дёрнул уголком рта:       — Используй своё воображение, дорогуша.       Люцифер шикнул. Он ещё не сдался. Руки в воздухе не было, он в игре.       — Воображение, — передразнил и сжал пальцы в ответ. — «Альтруизм»?       Аластор не пошевелился.       — «Лояльность»?       — Вы действительно не знакомы с грешниками, — фыркнул Радио-демон. — Им терпения не хватит написать что-то умнее «высокоградусного». И это при условии, что в правилах можно изображать только существительные.       Оба проигнорировали слегка недовольные взгляды остальных.       Хоть они и прониклись этими людьми, иногда даже снисходили до того, чтобы их принимать, было бы сложно представить, что те загадают что-то настолько деликатное. Интеллигентности в них ни грамма.       — Тогда… «Поддержка»? — Люцифер азартно прищёлкнул языком и вдруг резко вздёрнул подбородок. — «Принятие»!       — Ваши мозги плоски, как Вы сами, — оскорбил Аластор, и тот невольно зыркнул вниз, проверяя выпуклости. Вроде-бы плоским он не был: и грудь и задница на месте. — Шевелите извилинами. Не будьте, как все.       — Хрен с ним, — процедил Морнингстар. — «Доверие»?       У Аластора задёргался глаз.       Карточка с «Доверием» давно валялась у королевских пушистых тапочек. Тот её туда и забросил с десять минут назад.       — Тогда «Уважение»?       — Как это связано? — на грани истерики взвился грешник.       — «Солидарность»? «Принцип»?       Люцифер уткнулся в убийственный взгляд и расстроенно выдохнул.       — «Выдержка»?..       — Почти, — выплюнул Аластор.       — «Упорство»! «Смирение»? — буркнул Повелитель сквозь зубы. Ему уже не было так весело. Хотелось просто поскорее с этим закончить и вернуть себе свою несчастную руку.       Попыток можно использовать, сколько влезет. У Чарли иногда включался мод «скороговорка», и она трещала без умолку, что заткнуть её — да хоть господне чудо. Тогда-то она и поменяла правила, подстроила под себя. Пригодилось, думал Морнингстар.       Грешник тихо хмыкнул.       — «Терпение»? — выдохнул Люцифер явно разочарованно.       Аластор приподнял брови, глаза вспыхнули, улыбка растянулась от уха до уха, настоящая хищная гримаса.       — Бинго.       Люцифер открыл рот, хотел возразить. Потом захлопнул. Посмотрел на их сцепленные руки и отвращённо выдавил:       — Какая гадость.       Аластор безцеремонно выдернул конечность и обтёр о халат.       — Не утруждайтесь, — бросил он с таким видом, будто Люцифер только что предложил ему лизнуть общественный поручень. — Больше я подыгрывать не буду.       Аластор фыркнул. Он и сам не поклонник лобызаний. Ему не нравились прикосновения на уровне инстинкта. Трудно контролировать ситуацию, когда не ты причиняешь кому-то дискомфорт. Прикосновения нарушали границы, которые он выстраивал годами. Не хотелось, чтобы кто-то однажды нащупал на нём трещины, расцарапал их и пролез под кожу, чтобы вывернуть наизнанку все его внутренности. Прикосновения не спрашивали разрешения, не уважали дистанции, не оставляли выбора. В них не было предсказуемости, лишь сырой, пульсирующий контакт, в котором слишком многое можно было почувствовать. И слишком многое выдать. Он предпочитал боль, предпочитал агрессию: с ними хотя бы всё ясно. Ты либо режешь, либо отбиваешься.       Может, поэтому ему было проще принять насилие в свою сторону, а не добрые намерения Принцессы.       Аластор слишком хорошо знал, что именно через прикосновения можно пройти туда, куда не добираются слова. А он не собирался никого туда пускать. Слишком легко отдать власть, когда тебя держат за руку.       Он поправил рубашку, будто бы та чем-то испачкалась. Люцифер поднял бровь, на этот раз лениво.       — Не расслабляй булки, — прищурился он. — Следующий раунд.       Аластор, не выдавая ни одной эмоции, прошагал к ведёрку и выудил вторую карточку.       — Даже не знаю, плакать мне или смеяться, — оскалился так, что не будь он с ним знаком, у Люцифера началась бы паническая атака.       — Можешь начать с припадка, — предложил тот. — Всё равно ты ходячий рецидив эпохи чумы.       — Вы, может, и Король Ада, — заметил Аластор, не глядя, — но если Вы сейчас не закроете рот, я сделаю из Вашего языка галстук-бабочку.       Ему как раз не хватало для спальной рубашки.       Чарли от нетерпения начала подпрыгивать на месте:       — Что там? Что там?       Аластор тяжело вздохнул. Ему не претил азарт, просто сейчас не хотелось выпендриваться. Ни энергии, ни желания. Да и в груди начинало скрестись.       Он медленно поднял правую руку, три пальца вверх, большой прижал мизинец — старый скаутский салют.       — Ха, — фыркнул Повелитель. — «Клятва»? «Обещание»? «Присяга»?       Аластор молча мотнул головой.       Люцифер прищурился.       — Эмм… «Верность»? «Лояльность»? «Преданность»?       Явно мимо.       — Тогда… «Принцип»! — победоносно воскликнул тот, но тут же передумал. — «Достоинство»? Или «Совесть»?       Аластор одобрительно приподнял бровь, но не ответил.       — Что, серьёзно?.. «Честность»?       Аластор резко вскинул руку вверх и ткнул в Люцифера указательным пальцем.       — Да.       — Ха! — Люцифер вскинул руки. — Ну конечно.       Он насладился тем, как на доске приписали два балла под его именем, и показал всем язык.       — А теперь, — Аластор безэмоционально оттёр ладонь о штаны, будто она испачкалась, — спрячьте свою самодовольную рожу и учитесь играть честно.       Он насладился недовольством, прошмыгнувшим по Морнингстаровскому лицу. Будь он человеком, по телу пробежал бы приятный озноб.       — Честно? — переспросил Люцифер, растягивая слово, пробуя его на вкус и сомневаясь, не испорчено ли. — Мальчик, я тысячи лет назад перестал играть честно. Это называется «жить в Аду», детка.       Аластору скривило ебало.       — Не играйте, раз не умеете проигрывать.       — Ты начинаешь раздражать меня, Бэмби.       — Рад Вам сообщить, что это взаимно, — всё так же спокойно отозвался тот.       За спиной кто-то сдавленно хихикнул; похоже, это была Чарли. Слишком нервно, чтобы быть искренним весельем.       Они все знали, к чему это приведёт, если так продолжится. Люцифера действительно трудно остановить, когда он под градусом. Его эго и трезвость, как правило, не пересекались в одной комнате.       Люцифер скривился. Похоже, и вправду задело.       Он прищурился, смерил Аластора дерзким взглядом с головы до копытец, выглядывающих из-под малинового халата, и самодовольно оскалился.       — Мне даже играть не нужно, чтобы передо мной на коленях стояли.       Чарли пискнула.       — Сомневаюсь, что здесь есть, чем гордиться.       — Ой, да завали ты! Сомневаюсь, что у тебя был хоть один любовник, чтобы меня судить.       — Нахуй присядь!       — На свой посади, если сможешь, трус!       Радио-демон ответил зажевавшимися помехами, и Люцифер не стал продолжать, захлопывая рот, едва не клацнув зубами. Это не был интерес, просто, кажется, Морнингстар что-то нащупал. Что-то… слабое. Что-то Радио-демону не свойственное. А оттого в груди кольнуло любопытством.