Коллекция первых поцелуев

      Легкий, теплый ветерок трепал торчавшие из-под командной бейсболки кудри. В руках книга с биографией пилота, которым невозможно было не восхищаться. Для этого молодого человека Айртон Сенна был больше, чем кумиром, он был его первым восторгом в Формуле, первой иконой и вдохновителем. Именно записи трансляций с его гонками побудили еще совсем юного итальянца мечтать об автоспорте, а затем и стремиться к вершине. И он был здесь, сидел на лавочке возле раскидистой яркой лужайки, где проглядывались несколько бронзовых табличек, окруженных огромным количеством цветов от фанатов из разных уголков земного шара. В наушниках играл незамысловатый мотив, помогавший лучше сосредоточиться на строчках перед глазами и проникнуться величественной атмосферой этого места.       Но уже где-то совсем рядом начинали мелькать люди и бросать в сторону Антонелли неуверенные взгляды, побуждая пилота Мерседес начать собираться обратно в отель, чтобы избежать лишних неудобств перед предстоящим Гран-При. Уикенд не обещал быть легким, и Кими прекрасно это понимал, но чувствовал где-то внутри зарождавшуюся неукротимую энергию. Это была Родина его кумира и выступая под номером 12, ударить лицом в грязь было бы непозволительной роскошью. И почему-то казалось, что предстоящие выступления пройдут удивительно…       И это предчувствие не было безосновательным или хоть на чуточку обманчивым. Поэтому выйдя в воскресенье вечером из паддока, Андреа задрал голову вверх и задумчиво уставился куда-то ввысь. Можно ли было считать это помощью свыше или знаком? Судьба рассудит. А пока только сыпавшиеся со всех сторон слова одобрения и восхищения. Лучший финиш в карьере, выдающийся уикенд, одни P2, радующие глаз, если заглянуть в протоколы; удивительно сложные, но уверенные последние круги в обороне от четырехкратного чемпиона. И полностью заслуженный кубок, который так и липнул к рукам. Теперь же можно было со спокойной душой отправляться отдыхать.       Только возвращаясь в отель, уверенно ступая по коридору до своего номера и бегло проглядывая таблички с номерами других комнат, его взгляд зацепился за приоткрытую дверь. Все было забронировано под пилотов десяти команд, так что шанс столкнуться с кем-то посторонним был минимальным. И взвесив в голове все за и против, Кими сменил курс к этой двери, но боясь случайно ворваться в чье-то личное пространство, он тихонько постучал. Из глубины номера донесся смутный шорох и короткий тихий вопрос:       – Кто?       От знакомого голоса в груди чуть заклокотало и больше не раздумывая, Антонелли безмолвно шагнул внутрь. Пройдя через тонущее в полумраке помещение, итальянец заметил приоткрытую балконную дверь. Занавеска чуть дрожала и аккуратно сдвинув ее, Андреа ступил на небольшой помост. Хозяин номера обернулся и разглядев своего визитера только коротко улыбнулся, возвращая свое внимание к безоблачному полуночно-синему небосводу.       – Сходи хоть кубок поставь и возвращайся, – проговорил британец.       – Ах, да, сейчас, – засуетился Кими, делая шаг обратно в номер, он поставил большущую чашу на прикроватную тумбочку и поспешил обратно.       – Поздравляю, это была выдающаяся борьба, ты заслуживаешь его, – кивнул Олли, когда пилот Мерседес встал с ним плечом к плечу.       – Спасибо, ты тоже творишь чудеса, последние уикенды. Думаю, и твой подиум лишь вопрос времени и то ближайшего, – чуть толкая британца, заверил Антонелли.       – Ты же знаешь, в этой команде никто и никогда не завершал гонку в первой тройке, – с легкой грустью в голосе напомнил Берман.       – Значит ты станешь первым! Лучший результат команды уже совпадает с твоим лучшим результатом в карьере, – продолжил приободрять друга Кими.       – Спасибо, что веришь в меня, я буду стараться изо всех сил, – наконец-то поддался на уговоры и повернул голову на бывшего сокомандника Олли.       – Так-то лучше! – довольный собой, кивнул итальянец. – И вообще, чего один тут грустишь? Давно P6 стало поводом для томных вздохов на балконе? Хорошо хоть он как-то удачно выходит на территорию отелю, а не в сторону ворот, а то твои фанатки бы уже всех всполошили.       – Ха-ха, тоже верно, – вновь улыбнулся британец. – Но даже и сам не знаю, просто тут небо какое-то другое, весь вечер меня манило.       – Согласен, сам только прошел турникеты и замер, задрав голову, – без утайки признался Кими, но тут же вновь осадил. – Но даже со всеми требованиями безопасности от наших команд, оставлять дверь открытой не лучшее решение.       – Если бы я закрыл ее, ты бы сейчас не стоял тут, так что это не так уж и плохо, – продолжая пристально вглядываться в и без того темные глаза итальянца, что в сумраке казались совершенно чёрными, сознался британец.       Оба молодых пилота замерли, ловя повисшие в воздухе отголоски эмоций, которые нельзя было показать напрямую, прислушиваясь к пропущенным вдохам и чересчур поспешным выдохам, ища в очень короткой дистанции между ними ответы на вопросы, которые никогда друг другу не задавали напрямую. Эта недосказанность росла и полнилась ни один месяц и потихоньку удушающе оборачивалась вокруг их шей, давая все меньше шансов вырваться искренним признаниям.       – Знаешь, если бы я курил, то сейчас было очень кстати затянуться до жжения в груди, – обреченно и резко мотнул головой Олли, разрушая повисшую тишину.       – Наш спорт тебе такого бы не простил, – поднял глаза к небу Кими.       – Поэтому и не курю, – согласился Берман со своим бывшим напарником.       – Мне страшно подумать, о том, что даже просто моргнуть иногда недопустимая роскошь, – начал размышлять вслух итальянец. – Все это буквально разрушает нашу естественную природу.       – Зато практически превозносит, позволяя вырваться за пределы возможностей человеческого тела, – последовал за ним хаасовец.       – Чтобы рано или поздно уронить с неестественной высоты, несовместимой больше с жизнью… – совсем зафилософствовал Кими.       – Но до этого еще далеко, наше восхождение в самом начале, – попытался завершить это безрадостное рассуждение Олли.       – А что, если этот путь – одно большое саморазрушение? Посмотри вокруг, мы улыбаемся по сотни раз за день на этих и подобных выходных, но от нас начинают ждать лишь большего, забывая о том, что мы тоже люди, – чуть ли не хватая за руку бывшего сокомандника, продолжил гнуть свою линию Антонелли.       – Мы просто должны стать теми, кто донесет это до людей, чтобы больше не было осуждения за эмоции и открытость. Каждый из нас может стать героем, но от этого за спиной не вырастут настоящие крылья и над головой не засияет нимб, – сдался под напором испуганного друга Берман.       – Но сможем ли мы? Эта история пишется ни одно десятилетие… – итальянец смотрел с надеждой.       – Выбора нет, либо мы будем писать новую историю, либо будем следовать по известным маршрутам. Но как приходит новое поколение пилотов, так и тянется за ними новое поколение фанатов, – рука британца легла на взъерошенные кудри на макушке Кими.       – Да, кажется, ты прав. Но все-таки быть героем не так уж и плохо, это вдохновляет людей, но перемены все равно нужны, – прикрыл глаза Андреа, растворяясь в этом приободряющем жесте.       – Давай пока не будем так сильно думать об этом, наш звёздный час еще настанет. Пока для меня имеет смысл только то, чтобы позже разделить этот час с тобой и в один момент стоять на подиуме вместе, – сделал шаг на встречу итальянцу Олли.       – А представь, однажды мы будем соревноваться за одно чемпионство, как это сейчас делают Оскар и Ландо, – голова Кими опустилась на грудь британца.       – Это часть моего самого страшного и в тоже время желанного сна. Я просто хочу, чтобы эта борьба была честной и оставалась только на трассе, не влияя на наши взаимоотношения, – со всей искренностью поведал хаасовец.       – Но так не бывает и в доказательство этого есть ни один пример, – не поднимая взгляда признался Антонелли.       – Значит это одна из перемен, которую нам надо будет привнести, – судорожно обнимая бывшего напарника заявил Берман.       – Олли, а что, если мы не сможем? – не обнимая в ответ спросил Андреа.       – Значит нам надо прожить все лучшее до того момента, чтобы было, на что оборачиваться – крепче сжал итальянца хаасовец.       – Тогда обязательно обернусь на сегодняшний вечер… Я так соскучился, все это уже напрочь лишило нас прежней открытости друг другу, – наконец обвил руками британца Кими.       – Я тоже, я тоже, – вторил Берман, вдыхая такие родные ароматы состоящие из невнятной смеси усталости, открытости и банального запаха жженой резины вперемешку с машинными маслами и топливом.       На мгновение повисла умиротворяющее единство, но продлиться слишком долго ему было не суждено.       – Невыносимо… – внезапно отшатнулся Кими, резко наращивая дистанцию. – Мне страшно думать о будущем, что, если это все разовый прорыв, а потом все вернется к тому, как было прежде и они разочаруются во мне? Мне всего 19, но я уже сложил жизнь на то, чтобы просто оказаться здесь!       – Это не случайность, а планомерный рост, – резкий холод окутал Олли, вечно жизнерадостный итальянец сейчас кажется рассыпался у него на глазах, но британец все еще пытался поддерживать его. – Конец сезона не бывает легким и сейчас тебя просто захлестнула усталость, надо найти в себе силы выдохнуть, чтобы совершить финальный рывок.       – Да-да, ты снова прав, это просто перенапряжение, – судорожно закивал головой Андреа и метнулся обратно к другу, его тело сотрясало от подступавшего из глубины души мороза, он нуждался в чужом жаре.       Олли принял его без оглядки, сейчас так было проще им обоим, но даже этого теперь было недостаточно. Слишком острые темы, что кололи их кожу изнутри подобно колючкам, уже проросли в словах, которые теперь угрожающе повисли в воздухе.       В безоглядном и отчаянном порыве, Кими поднял голову и потянулся к губам хаасовца, чтобы снискать свободы хотя бы в этой вольности, на которую никто из них так долго не решался. Это было лишено всякой восторженности, которой должен был бы сопровождаться первый поцелуй, больше походя на мольбу о спасении от него самого. Чтобы в изначально легком касании, медленно становившимся все напористее забыть все, что его тревожит и просто отключиться от внешнего мира. И Олли не сопротивлялся, если сейчас он мог стать спасательным кругом, не раздумывая им становился. Этот парень в его объятиях значил куда больше, чем сам британец мог признаться даже самому себе.       Резкий вдох прошиб легкие не хуже густого сигаретного дыма, невнятный звон ударил по вискам, а в груди разрастался вихрь из мириада острых осколков. Кажется, по щекам катились слезы…

Продолжение следует…