With you infinity

Намджуну целоваться хочется до сдохших напрочь бабочек в животе. Намджун печально смотрит на щеку Сокджина (на всего Сокджина в целом) и душит последних выживших самостоятельно. Потому что у него диагноз. И не то, что целоваться хочется, а что целоваться надо обязательно с Сокджином. Потому что Намджун влюблен уже как два года и... и все. Влюблен до распятых разноцветными булавками бабочек и вывернутых на сто восемьдесят - очень красиво - ребер. Между третьим и четвертым дыра зияющая за это время, но даже ее Намджун пригревает. Потому что от Сокджина. Может, бред все, не будет же длиться целую гребаную жизнь (это ведь реально сдохнуть), но, кажется так по-глупому, что вполне. «Красивая» - думает Намджун. Но нет. Для Намджуна - серое пятно. Для Намджуна - маленькая смерть. Девочка Сокджина тонкая и хрупкая, но взгляд лезвиями-бритвами, улыбка для галочки, не милая - острая. Кажется, хен укололся об нее до зависимости, приобнимает осторожно за талию, сминая черное бархатное мини, и Намджун даже не дышит. Здесь - лишний, ненужный, обгрызенный и потрепанный - он. Только он. Стирается по частичке об их взгляды, легкие прикосновения и невесомые поцелуи по скуле (чтобы не размазать помаду). Почти до остатка. И чуточку даже смешно, ужасно нехорошо, но смешно. Хосок дергает его за рукав и мотает головой. Улыбается смертельно, смешит до коликов сокджинову девочку своими тупыми рассказами, но пальцы с рукава Намджуна не убирает. Будто если разожмет свою стальную цепь, то бешеная псина сорвется с катушек окончательно. Но на деле. На деле просто нет. Намджун подозрительно устал быть агрессивным на то, что ему по факту никогда не принадлежало и даже близко не могло. Два года. Обосраться, если честно, как это много. Чтобы в итоге обломаться пополам от какой-то девки. Два года - охренеть, но время пролетело незаметно. От «привет, я Ким Сокджин» до смертельной зависимости всего ноль одна. Практически не заметил, как все это стало действительно привычным. Намджун выходит из клуба - звезд нет, небо серое-серое (тупые аллегории так и лезут), пойдет дождь. Для атмосферы почему-то вполне. В горле першит после шота текилы, прохаркаться хочется, но Намджун уверен, что получится только в кровь. Притирается пятками к кирпичной стене, прямо по бычкам разлагающимся, холодит загривок о шершавые камни. Хосок пишет «возвращайся». Пишет «я заказал еще текилы» и «они ушли танцевать». Сокджин ненавидит танцевать. Намджун ничего не отвечает. Сокджин уютный дома, в совершенно глупой пижаме в клеточку, с носками (хотя полы с подогревом). Он готовит попкорн, колу и пиво, садится к телевизору. И прямо весь такой _не свой_. Мягкий, красивый, облачный, воздушно-призрачный, но за него никогда не ухватиться. Намджун приходит первым. Не врет - специально - но ему ничего осуждающе не говорят. Сокджин вообще ничего не говорит. И без понятия, спасибо ему за это или лучше голову на рельсы. Рядом с Сокджином тепло очень. Помпея под ребрами, два чертовых года выкладывать дельцу по частичкам собственную душу, раскроить всех бабочек, стереться до мяса, все ради. Пять минут посидеть в этой пугающей тишине на диване сокджинова дома. Намджун готов жить так целую вечность с авансом. Намджун открывает рот, чтобы сказать, но его струны рвутся одна за другой попеременно параллельно. ты красивый. я в тебя влюблен уже два года. хочу поцеловать тебя и остановить время. сдохнуть рядом с тобой хочу. я так тебя люблю. Но Намджун не говорит, потому что Сокджин и без слов все знает. Поэтому поворачивается Сокджин, слегка голову в бок, будто недоуменно. И жуть серьезно, что мурашки: - Прекрати, - Намджун пропускает целую всю нахрен жизнь, - отодвинься, пожалуйста. Намджуну целоваться хочется до полного кладбища собственных бабочек. До разбитого носа и холодного взгляда. До криков, убийства, вывернутых внутренностей. На самом деле Намджун чудовищно привык так жить.