With you infinity

Юнги расползается на несовместимые части и разлагается изнутри чёрной кровью с белым мясом, потому что тут рядом, почти под боком, существует его личное солнце для разлагающегося трупа - Чон Хосок. Красивый такой, ломанный по выпирающим костям и совсем вот, ни на гребаный атом гибкого тела, не его. Хосок может быть для всех одинаково: он улыбается миленькой девчонке в магазине и подаёт ей коробку с хлопушками, до которой ей ведь просто не дотянуться; он с двадцать часов в день сидит у занятого текстами Намджуна и просто молчит в звенящую пустоту на кухне, сопя иногда что-то под нос про их недалекое будущее, по накатной сползающее в пизду; вечером неизменно исповедаться к Сокджину в большую квартиру, хен поймёт, хен обязательно пожалеет и отговорит покупать билеты на завтрашний поезд в далекий Кванджу, к родителям. Хосок раскраивает себя на части собственноручно, а Юнги просто не хватает маленького кусочка для счастья с его гадко-липким, сосущим изнутри как пиявка, и вечно глупым, высеченным по сердцу уродливым клеймом. Не то, что должно было быть. Но уже. Почти захлёбываясь противным ликёром, который вообще-то для разбавить водочку/коньяк/колу на крайний случай, он под страхом расчленения не смотрит в сторону Хосока и, кажется, что замечает это даже греющийся привычно-правильно под боком маленький Чимин, очень несуразно разглядывая профиль любимого хена. Юнги выписал себе таблетки без рецепта от врача и нормально так, языком по сладким губам после внедрения в организм пятидесяти градусов, тепло и очень даже хорошо. Ему не надо ходить к врачу, чтобы понять простую истину: нет, это не сердечный приступ, не инфаркт Миокарда и даже не микро. Да, это то самое. Под совсем не деликатный вопрос Намджуна на кухне с глазу на глаз, открытая форточка скрипит от ветра снаружи, и, с расходящимися по разным полюсам зрачками Юнги крошится через сито и «вы с Хоби поссорились?» отвечает громким цыком, сиплым, чуть тише, смешком, и почти беззвучным глотанием вымученных на больную голову градусом слез. Просто нет. Просто Хосок себя всем раздал, а ты, Юнги, извини, на тебя не хватило, и так ведь переживёшь. Почти с остервенением голодной гиены хочется вырвать из корявых лап Намджуна, кривых Сокджина, маленьких девочки с дрянного магазина, кусочки подаренного незаслуженно тепла, а затем на месте сдохнуть. Но перед этим обязательно погреться, касаясь и утопая глубоко, а потом можно и сдохнуть уже окончательно. Сладким ликером расходится по телу долгая истома, вяжет вены в морские узлы, и Юнги бледнеет чуть сильнее в свете начинающегося рассвета. Совсем не вяжется то, что собственные руки по чужому эфемерному телу и выпирающим ключицам под безмерной толстовкой, а задним полушарием мозга красный сигнал о том, что сегодня только один человек был в чём-то мешковато-желтом. Мысль гаснет под неразборчивый шёпот, ужасно сладкие ликерные губы и тёплые пальцы на бледных холодных щеках. Тает почти весь мир, заходясь рвотой из приторно-розового кусмища сладкой ваты, в середине которого припрятана незаметная разрывная граната. - Утром ты об этом пожалеешь, - через десять поцелуев по всему лицу, по костяшкам тонких мазольных пальцев, до девчачьих плечей с натянутой молочной кожей. Хосок шепчет сбивчиво, с придыханием, обжигая тонкую кожу своим сладким теплым ядом. На самом деле, Юнги не пожалеет никогда, и, Хосок ведь тоже в говно. Руки запускаются по расходящимся швам в самое нутро, до неподдельно-настоящего. Получается урывками красиво. И до боли все реально. Так, что атомная бомба разрывается и уничтожает все в радиусе тысяч километров вперед. Тысячи лет после. Утром в кровати тихое одиночество по скомканным простыням и жуткий холод после чужих тёплых рук. Прокуренная квартирка одиноко давит на воспалившееся сознание красочными картинами под сладким градусом, Юнги позволяет себе налить стопочку вместо привычного растворимого кофе, и завязать некрасивую петлю чуть выше кадыка. Потому что Хосок пожалел. А Юнги остался тут, с резко подскочившим к своему краю желанием о пресловутом суициде. Мыслей почему-то в тупой ноль, уткнувшись головой о холодную стену он в тишине не только снаружи. Может потому, что он даже в стадии крайнего алкогольного опьянения, через мутку с блестками, все равно знал, чем кончится. А может знал просто в с е г д а. Вместо кофе в дёргающейся руке мятая сигарета из ларька, наверное, двадцать пятая за последние десять минут с секундными перерывами глотнуть холодного соджу. Вместо супа из морских ушек похмелье топится по прозрачной жидкости молотом в печень, а Юнги позволяет корявенько улыбнуться пятну на светлых кухонных обоях, которое осталось после всего пиздеца все таким же расплывчатым и неизменным. Юнги за это кривое постоянство пятну в какой-то прогрессивной степени даже благодарен. Наверное, так быть просто должно было, обязано. Это же Юнги и ему «прости, не хватило», а не воздушные замки с принцессой в виде Хосока. Пятнадцать минут с собственной официальной смерти, настойчиво трезвонит неугомонный мелкий с явно таким же набатом бьющим по больной голове похмельем. Состояние точно не на поболтать, так что телефон почти летит об стенку в дребезги. - Только быстро, - шипит Юнги в трубку, сжимая дрожащими фалангами скрученный табак. На другом конце провода немного так охреневают, но Чимин же Чимин, и: - Хен, а что у вас произошло с Хоби-хеном? Через тысячу мыслей про повешенье в эту же секунду, сиплый вымученный смешок с зажатой в зубах двадцать седьмой. Пальцы по прежнему заходятся в предсмертном марше дрожи. Единственное, что выдает его нестабильное состояние, близкое к внутреннему геноциду на ссаных 99,9%. Вполне возможно, что он мог бы спиться и цирроз печени даже не самое худшее в жизни, если в остальное время бред будет по голове непроглядным туманом. - Я купил нам супчика из морских ушек. Блядского супчику. И неслышно хлопнувшая входная за непрекращающейся болтовнёй мелкого. На пороге кухни чуток мокрый от слабого дождика, неслышно стучавшего в окно, счастливый до одури, цельный - его - Хосок. - ...Юнги-хен, ответь... До хруста по экрану телефона он выжимает красную трубку, прежде чем трясущимися руками опрокинуть пустую стопку неловким движением на пол, и в голове истеричная мысль расплакаться на месте, на коленях, уткнувшись во влажную футболку Хосока. Либо биться головой о стол до гребаного просветления. Блядский супчик потому что.