Лимонница и птицеед

Феликс — дитя солнца, Хёнджин — подросток улиц. Россыпь звёзд на детском лице и чёрные дыры в глазах-убийцах. На руках вечные браслеты из малахитовой медной горы, на лапах — лишь ожоги от сигарет. Они познакомились в начале мая: крохотный солнечный флейтист и угрюмый могильный скейтер. Феликс был сказочно невинным. Стоял в цветных гетрах до колен и приветливо улыбался прохожим котам. Хёнджин был тучно-мрачным. Курил перед школой сигареты без кнопки, будто давно познал жизнь, и смирял косым взглядом перепуганных взрослых. Один — потомок светила, другой — предок туберкулёза. В рюкзаке горстка мятных леденцов, в кармане — дыра, не зашитая уже седьмой год. Под ногами искрятся следы жизни, под сломанными конечностями шипят ужи и дохнут травы. Они познакомились неожиданно: маленький хрупкий ангел и большой агрессивный цербер. Феликс был хрустальным. Двигался тягуче, словно карамель в печенье, и весело шмыгал носом с улыбкой на пухлых губах. Хёнджин был щелочным. Заправлял ядовитую красную прядь за ухо длинными пальцами и внимательно рассматривал мириады звёзд на чужом лице. Феликс — неподдельное счастье, Хёнджин — беспросветная тоска. На перепутье судеб таятся любовь к яблокам в карамели и ненависть к счастью. На полках — виниловые пластинки и пыль. Они познакомились на всю жизнь: бабочка-лимонница и паук-птицеед. Феликс был магнитом. Смотрел ласково и доверчиво на уличного беспризорного ребёнка перед собой и оставлял горящие поцелуи на его щеках глазами-пуговками. Хёнджин был острым. Ощущал подушечками пальцев сладость чужой матовой кожи и старался не глазеть на губы бантиком пожирающим взглядом. Один — ласковый цыплёнок, другой — побитый жизнью хорёк. Существование — сказки о море и мысль о выживании. В сердце ютились раскраски с животными, в беспросветной тьме царила вьюга. Они перестали думать о существовании друг без друга: мальчик с крохотными ладонями и уличная дворняга с разбитыми лапами. Феликс был жизнью. Открывал новые знания из детской энциклопедии про кузнечиков и богомолов и лез обниматься в любой непонятной ситуации. Хёнджин был предсмертной запиской. Тоскливо следил за увяданием редких клёнов и учил чудо-цыплёнка кататься на цветном скейте. Феликс — любимец всего мира, Хёнджин — измученное жизнью насекомое. На кончике языка вертится мысль о признании, на последнем издыхании слышится шёпот мертвечины. За рассветом следует тепло, за закатом — сумрак лесополосы. Они казались неправильными: дитя, приютившее волка, и волк, ставший собакой. Феликс был жарким. Красиво извивался в постели под тяжестью чужого тела и издавал глубокие стоны. Хёнджин был проворным. Трепетно искал чувствительные места на мягкой коже и заставлял выгибаться от приятных ощущений. Один — эльф с венком из полевых цветов на голове, другой — вампир из румынского замка. На кончике носа греется бабочка, в мыслях поселился страх. За ширмой жизни скрывается тоска, за беспросветным одиночеством — тяга к любви. Они исчезли внезапно: солнце, спрятавшееся за фургоном мороженого, и кладбище, захлебнувшееся собственной кровью. Феликс был белым. Искрился даже после собственной кончины и дарил тепло окружающим. Хёнджин был ненужным. Лежал в сырой земле в одиночестве и разлагался благодаря насекомым. Феликс — родниковая вода, Хёнджин — горный сель. Феликс для Хёнджина — ванильное мороженое с шоколадной крошкой. Хёнджин для Феликса — запах зажжённой спички. Феликс умер некрасиво, Хёнджин — ещё хуже.