Во всех воплощениях себя

      Маленькая Дейл ежедневно сталкивалась с откровенным безумием. Казалось, весь мир вступил в сговор, а его обитатели единодушно решили забыть о нормах приличия и рациональности. Порой Торф охватывала тревожная мысль: может, это с ней что-то не так, раз лишь она одна видит этот всеобъемлющий абсурд?       Истоки отчуждения тянулись из раннего детства, с того самого момента, когда Дейл осознала пропасть между миром из потрепанных книжек со свалки и реальностью, в которой существовала. Та реальность была отравлена нарочитым, неумолкающим весельем родителей. Их беззаботные улыбки и громкий, раскатистый смех, звучавший сквозь трещины на потолке, вступали в болезненное противоречие с убогой действительностью их разрушенной квартиры. Дейл с детской, но уже беспощадной логикой не понимала, как можно так радоваться, живя среди хаоса вечного ремонта, который никогда не будет закончен, и тихой, всепроникающей нищеты.       Родителей, судя по всему, вполне устраивало их жалкое существование. Их не волновали голые, покрытые пятнами сырости стены, скудная еда на ужин, состоящая из дешевой крупы и редко появляющихся подгнивающих овощей. Их амбиции, казалось, не простирались дальше своевременной оплаты коммуналки, чтобы не отключили свет, и дешевых шоколадок в потрепанных обертках, которые покупались на редкие праздники. Для Дейл их беспечность была не просто странностью, а самой настоящей, ежедневной формой оскорбления. Они ведь взрослые, на их плечах должна лежать ответственность! Как можно так легкомысленно относиться к собственной жизни, к будущему своих детей? Девочка сжимала кулаки, глядя, как мать, смеясь, танцует на кухне, под музыку в собственной голове, в то время как ужин явно не дотягивал до понятия «сытный». Торф не видела для себя светлого будущего, не могла даже представить, что когда-нибудь сможет дышать полной грудью без этой вечной, сосущей под ложечкой тревоги. Она мечтала о простом: о крепких стенах, о тепле, о том, чтобы открыть холодильник и не увидеть пустых полок. Все блага, о которых писали в книжках, казались ей жестокой и недостижимой сказкой на фоне всепрощающего оптимизма родителей, который она с годами стала воспринимать как слабость и предательство.       А еще была младшая сестра Рой. Эта девочка с ангельской внешностью, чья неземная красота и чистота неестественно ярко сияла среди окружающего их мусора. Ее образ был настолько ярок, что от него буквально резало глаза. И эти бесконечные, неумолкающие вопросы, которые она задавала своим звонким голоском. Дейл втайне надеялась, что с возрастом у сестры закончится этот изматывающий период «почемучек», но ее ожидания не оправдались. С каждым годом сестринская любознательность не утихала, а лишь набирала обороты, превращаясь в невыносимый фон жизни. Дейл чувствовала, что ее сестра спрашивала не для того, чтобы получить ответ. Она спрашивала, чтобы усложнить мир, сделать его бесконечным и неудобным. Родители же, напротив, старались сделать его простым и удобным, замазывая все трещины дешевым оптимизмом.       Именно поэтому Дейл все чаще стремилась покинуть душные стены дома в одиночестве. Ей было необходимо уединение, где она могла слушать лишь оглушительный, но честный гул Канвас-тауна. Этот монотонный городской шум заглушал навязчивый и фальшивый смех родных. Он был для нее лекарством, единственным звуком, который не требовал улыбки и не вызывал раздражения. Она подолгу гуляла, глядя под ноги и отмечая взглядом камни на земле. Мир за порогом дома был странным, однако его странности подчинялись определенной логике. Пьяный, орущий на углу, находился на своем месте. Деловая женщина, с раздражением отшвыривающая каблуком пустую банку, руководствовалась понятными причинами. Но вот мать, целующая отца в щеку в тот момент, когда в холодильнике пусто, а на столе лежит та самая жалкая шоколадка, не поддавалось никакому разумному объяснению. Это и было настоящим безумием.       Но она снова возвращалась к семье, такой странной, но родной. Иногда, поддаваясь их напору, смеясь, помогала маме создавать красивые вещи из найденного мусора, отвечала сестре, почему же пыль танцует, пусть та и просто падала. Так проходили детские годы, ежедневное недовольство, смешанное с принятием и смирением.       К тринадцати Дейл втянулась в подработку матери, с энтузиазмом создавая бижутерию для продажи. На вопросы одиннадцатилетней Рой отвечала на автомате, причем не всегда правильно. Отец, решив улучшить финансовое положение, стал чаще ходить на свалки, набирая больше хлама. Все, что не удавалось продать, родители оставляли в доме, «улучшая» интерьер. Так у них появилось первое в жизни радио, а проходы стали украшать веревочки с цветным стеклом. Дейл забрала себе парочку браслетов — дешевых, с пластиковыми белыми шариками, имитирующими жемчуг, нанизанными на негнущуюся леску. Они не блестели, лишь мягко отдавали перламутром, но взгляд девушки приковывали. Сестра тоже получила свое: теперь, когда никого не было поблизости, все свои вопросы она могла задать почти новой энциклопедии. Конечно, это не заткнет ее навсегда, но ненадолго займет.       — Дейл, — девочка лежала на кровати, готовясь ко сну. Старшая сидела за столом, под теплым светом настольной лампы, пытаясь прикрепить кисточку бахромы к будущим серьгам. — А когда мама и папа вернутся?       Брюнетка откинулась на спинку деревянного стула, тот привычно хрустнул под напором. Откинув от себя замученные нитки, девушка перевела взгляд на настенные часы.       — Через час, где-то. Они всегда ночью возвращаются.       — А почему они так поздно уезжают? Не легче днем? А ночью спать.       — А сама как думаешь? — Дейл обернулась через плечо, сталкиваясь с недоуменным взглядом. Сама она, видимо, не думала… Девушка отвернулась, потирая переносицу. — Днем много кто ищет, ночью нет такой конкуренции.       Рой задумалась, уставившись в потолок. Интересно, замечает ли она потрескавшуюся штукатурку или ищет там повод задать новый вопрос? И через мгновение ее голос снова нарушил тишину.       — А они не боятся темноты?       — Они боятся голода больше, — ровным тоном ответила Дейл, возвращаясь к работе.       Она чувствовала, как привычная горечь подступает к горлу. Эта бессмысленная болтовня снова возвращала ее к тому, от чего она пыталась убежать, к осознанию ненормальности их жизни, которую все остальные считали нормальной.       — А мы с тобой не умрем с голоду?       — Нет. Спи уже.       Наступила короткая пауза, и Дейл уже надеялась, что сестра наконец уснула, но тихий голос снова прозвучал в темноте:       — Мне страшно.       Пальцы Дейл замерли над почти готовыми серьгами. Она хотела резко ответить, сказать, что бояться тут нечего, что страшно это когда понимаешь и принимаешь, что твои родители смирились с ролью дворовых мусорщиков. Но она ничего не сказала. Она отложила инструменты, потушила лампу и легла рядом с сестрой на узкую кровать. Теснота и тепло маленького тела были хоть каким то, но ответом на ее тихий страх. И на ее собственный. За стеной завывал город, честный и предсказуемый в своем равнодушии. А здесь, в темноте, две сестры лежали плечом к плечу, и это молчаливое соглашение о перемирии было единственной логичной вещью во всем их безумном мире.       А на утро все снова начиналось по новой. Отец уже ушел продавать найденное. Мать копошилась на кухне, через тонкие стены было слышно, как на стол ритмично опускалась то отвертка, то ножницы, то еще какой то инструмент.       Дейл встала, стараясь не разбудить сестру, и потянулась. Короткий топ задрался еще выше, даже не стараясь прикрыть растущие округлости. Позвонки приятно прохрустели, выгоняя скопившиеся пузырьки воздуха из суставов. Поправив на себе одежду и стараясь пригладить рукой непослушные волосы, девушка пошла умываться. Старый кран привычно скрипнул, а после выдал порцию ржавой воды, картина, которая наблюдалась каждое утро. Дождавшись чистой воды, девушка наконец умылась и, не вытирая лица, взглянула в битое зеркало, прибитое гвоздями над умывальником. Привычная для всех жителей худоба и бледность. Дейл каждый день ждала увидеть у себя первые морщины и каждый раз выдыхала с облегчением, видя только мешки под глазами.       Выйдя, девушка наконец направилась на кухню. Искать еду даже смысла не было, ее хватит только на утоление голода Рой.       — Доброе утро, — поздоровалась Дейл, присаживаясь на табуретку напротив. — Как вчера все прошло? Я не слышала, когда вы вернулись.       — Зайка, доброе утро, — женщина, как выяснилось, зашивала игрушки, ловко орудуя иголкой. — Так себе. После дождя нужно снова ехать. Я нашла пару неплохих футболок, померяй пожалуйста потом.       — Хорошо, — брюнетка облокотилась на стол, следя за размеренными движениями рук матери. Она наблюдала, как груда бесформенных тряпок и синтепона под этими пальцами постепенно обретала подобие головы, ушей, лап. В этом был свой гипнотический ритм, почти умиротворяющий. Воздух был густ от запаха старой пыли со свалки и вареной крупы, оставшейся с вечера на плите.       — Папа скоро вернется? — спросила, хотя уже знала ответ.       — К обеду, наверное. Если повезет с покупателями.       Мать откусила нитку и, не глядя, протянула дочери только что сшитого зайца с одним пришитым и одним пока висящим ухом.       — Подержи, пока я второе пришью.       Девушка взяла игрушку. Ткань была мягкой, скользящей под пальцами, но грязноватой, от нее пахло сыростью и чужим домом. Она сидела с этим нелепым существом в руках, пока мать с тем же невозмутимым спокойствием продолжала свою работу. Внезапно Дейл поймала себя на мысли, что это утро, со всей его скудной рутиной, не вызывало в ней привычного раздражения. Было тихо. Даже голос матери звучал приглушенно, без той натянутой веселости, что обычно резала слух.       В соседней комнате послышались шаги, и на пороге кухни появилась Рой, сонная, с растрепанными волосами.       — Я хочу есть, — прошептала она, потирая глаза.       Дейл молча положила игрушку на стол. Раздражение, горячее и колючее, подкатило к горлу. Эти утренние просьбы сестры стали таким же ритуалом, как ржавая вода из крана. Каждый хочет есть, но об этом принято молчать, терпеть, отворачиваться к стене и делать вид, что спишь. Рой всего на два года младше, но ведет себя как несмышленый ребенок, не желая видеть очевидного. А Дейл уже давно все видела. Она привыкла, что последний кусок всегда уходит младшей. Привыкла к этому горькому осадку, к тихому предательству собственного желудка.       — Сейчас, солнышко, — голос матери прозвучал снова натянуто, звеня весельем и лаской. Она отложила иголку и потянулась к кастрюльке на плите. Снова все по новой. Снова началась игра для одного зрителя.       Дейл встала. Ей нужно было уйти, пока это молчаливое одобрение ее несправедливости не заставило ее сказать что-то резкое, чего потом будет жаль.       — Я пойду, — бросила она в пространство, не глядя ни на кого.       Быстро накинув поверх топа однотонную плотную футболку, в которую мог поместиться даже самый толстый дядька, а на замену шорт нацепив потертые джинсы, она вышла из квартиры, и тяжелая дверь захлопнулась за ней, отсекая тот мир — мир скудных завтраков и вымученной нежности. На лестничной клетке пахло сыростью и застывшим табачным дымом. Наверняка отец нашел сигареты, больше ведь некому.       Петляя между узкими улочками, заваленными мешками мусора, уворачиваясь от вездесущих крыс, Дейл пробиралась к улице еды. Там всегда находилось заведение, которому требовался работник за еду. Девушка подрабатывала нередко, не имея в кармане ни монетки. Наконец добравшись до нужной улицы, она расправила плечи. Тут было спокойно.       — Тей, привет! Есть работенка?       Дейл заглянула в полюбившуюся бургерную, где часто была нехватка сотрудников и где уже привыкли принимать помощь от молодой девочки. За кассой стояла милая шатенка, молодая девушка, которая недавно стала совершеннолетней. Она всегда приветливо улыбалась и любила посплетничать с Дейл. Не навязчиво, просто делилась всем, что случилось за время разлуки, не требуя поддерживать разговор. Но с ней Дейл могла даже пожаловаться на сестру, родителей, не боясь осуждения. Тней была не способна осуждать, для нее любое слово, сказанное в эмоциональном порыве становилось истинным и здраво оценить ситуацию она просто не могла.       — Дейл, какая удача, что ты зашла! — девушка эмоционально жестикулировала, не понижая голоса и не обращая внимания на посетителей в дальнем уголке. — Представляешь, уборщица снова не вышла! Я уже не могу бегать и мыть посуду! Поможешь?       Торф кивнув, ловко перепрыгнула через стойку и направилась на кухню по знакомому коридору. Фартук с перчатками уже ждали рядом с мойкой и, нацепив их, брюнетка поздоровалась с поварами. Вот сейчас быстро помоет горы посуды, что скопились толи с вечера, толи с самого утра, и будет кушать. Аромат жареной картошки, мяса и булок дурманил, заставляя желудок закручиваться в очередной узелок, подстегивая мыть интенсивнее.       Она погрузила руки в горячую, мыльную воду. Пена щипала мелкие царапины на костяшках пальцев, оставшиеся от работы с проволокой и нитками. Один за другим, тарелки, покрытые засохшим жиром и остатками соуса, скрипели под губкой, обретая чистоту. Этот труд был простым и понятным. Здесь была причинно следственная связь: грязная тарелка плюс ее усилия равняются чистой тарелке. Никакого скрытого подтекста, никакого абсурда. Только физическая, ощутимая реальность.       Через пару часов горы посуды остались позади. Дейл сняла перчатки, ее пальцы сморщились от воды. Старший повар, грузный мужчина с усталым лицом, молча протянул ей все тот же знакомый бумажный пакет. Кивнув в ответ, Дейл приняла его. Она не заглядывала внутрь, не благодарила словами. Скинув с себя фартук, перехватив пакет в зубы, Дейл подхватила подносы с посудой, необходимой для бара. Тей строила глазки и весело щебетала с парнем, делающим заказ. Симпатичный, с этим Дейл не спорила. Судя по плащу, он был уборщиком. К уборщикам девочка относилась с уважением, хоть и не все этого заслуживали. Пробудили силу и почувствовали себя всесильными, начали смотреть на остальных как на мусор. Возможно, Дейл была бы такой же, окажись на их месте. Но эти ребята убивали монстров, облегчая работу ее родителям и даря спокойствие всей Безопасной зоне. Хорошие ребята.       Закончив с расстановкой, девочка наконец покинула зону персонала, перепрыгивая через стойку, присаживаясь за барный стул и наконец раскрывая ароматный и долгожданный завтрак, ловя на себе взгляд молодого уборщика, рядом с которым оказалась. Молодой блондин, которому и двадцатку трудно дать на глаз придвинул свой зонтик поближе. Тей заметила брошенные переглядки и расценив их в голове по своему решила представить девочку новому понравившемуся знакомому.       — Энджин, а это Дейл, она у нас подрабатывает, милая девочка, самая ответственная из всех кто был, — девушка кокетливо поправила выбившуюся прядь за ухо, стоило привлечь обратно внимание посетителя, — Дейл, а это Энджин, он недавно присоединился к уборщикам и надеюсь будет приходить к нам почаще.       — Мило, — Дейл снова глянула на парня, не заботясь о манерах и с набитым ртом. — Новое лицо, стремящееся к вечной молодости.       Здесь, вдали от семьи, она могла выплескивать накопленный яд, не заботясь о чувствах окружающих. Вот и попал под раздачу новый знакомый. Каждый житель Безопасных зон знал о высокой смертности среди уборщиков, приравнивая их к героям. И сейчас Дейл тыкала в это, стараясь сбить спесь с романтизированной профессии.       Энджин лишь усмехнулся, уголок его рта дрогнул в кривую, невеселую ухмылку. В глазах цвета старого янтаря не было ни обиды, ни возмущения — лишь усталое понимание.       — К вечной молодости стремится каждый, кто впервые выходит за ворота, — парировал он спокойно, вертя в пальцах пустой стакан. Его голос был тихим и глуховатым, будто доносился из-под земли. — Просто не все ее получают. В виде статуи, например.       — Так значит, ты смирился, старикашка? — Дейл откусила еще кусок, поворачиваясь к нему. — Хочешь, чтобы тебя запомнили как самого храброго и поставили памятник?       — Дейл! — вскрикнула Тей, стараясь сбить плеть девочки, — Нельзя так говорить! Да и вовсе он не старый.       — Именно! Мелочь, мне всего 24! Я обычный уборщик, молод и не собираюсь умирать! Ты можешь включить свой мозг и посмотреть дальше метра? Будешь сидеть в стенах и осуждать каждого?       И он взорвался, переходя на крик. Да, еще молодой, отвечает хамством на хамство. И тоже похоже выплескивает накопленные эмоции как и сама Дейл.       — Могу, — холодно парировала Дейл. — Но что я увижу? Как ты флиртуешь с девушкой на шесть лет младше? Почему? Ровесницы не дают? Хотя нет, ты даже не флиртуешь, ты делаешь вид. Ведь навязчивость Тей тебе явно не по душе. Зачем тогда? Потешить эго? Успокоить нервы? Или просто на автомате? Ты сейчас споришь с ребенком, кричишь, и тебе самому противно, но ты ничего не можешь поделать… потому что недавно познал вкус свободы за стенами и испугался? Испугался будущего, в котором, сколько монстров ни убей, негативные эмоции все равно создадут новых, и все пойдет по кругу? Так что же я увижу за пределами Безопасной зоны?       Пока она говорила это, глядя ему прямо в глаза и наклоняясь вперед, ее правая рука нервно перебирала бусины на браслете. Пластиковые шарики щелкали друг о друга, становясь единственным якорем в шторме ее ярости. Да, оно того стоило. Весь накопленный за утро, за неделю негатив выплеснулся наружу, сжигая себя и уступая место странному, холодному опустошению, что приятно охлаждало грудь. Лицо Энджи искажалось с каждым ее словом.       — Вот ведь… — вырвалось у него, но это был уже не крик, а сдавленное рычание.       Выслушивать его оправдания или ответные обвинения Дейл не планировала. Она схватила свой бумажный пакет с недоеденным завтраком, одним легким движением спрыгнула со стула, отсалютовала опешившей Тей и закипающему парню. Тей разберется, она умела сглаживать углы, особенно когда не оставалось никого, кто мог бы дальше подливать масла в огонь.       — Спасибо за разговор, обычный уборщик! — бросила она через плечо, уже направляясь к выходу.       Дверь бургерной захлопнулась за ней, отсекая напряженную тишину, воцарившуюся внутри. Улица встретила ее привычным грохотом и запахами. Но внутри было тихо. Та самая желанная пустота, ради которой она все это затеяла. Ни раздражения, ни гнева, ни даже триумфа, только ровное, выжженное поле. Она медленно пошла, разворачивая пакет. Булочка уже остыла и промокла от конденсата, но она отломила кусок и засунула его в рот, механически пережевывая. Она добилась своего выплеснула яд, поставила на место того, кто казался ей очередным позером в геройском плаще. Но странное, колючее чувство глодало ее изнутри. Не раскаяние. Скорее, разочарование. Она ждала боя, схватки, а получила… человеческую реакцию. Ее слова попали в цель не потому, что были безжалостно точны, а потому, что он, этот Энджи, был живым, уставшим и, возможно, так же одиноким, как и она. Его взрыв был зеркалом ее собственных срывов. Она снова осталась одна со своей правдой. С правдой, которая была острой, как стекло, и такой же бесполезной. Она могла тыкать ею в каждого, кто пытался быть счастливым в этом абсурдном мире, но от этого в их квартире не становилось теплее, а в холодильнике сытнее. Ее бунт ничего не менял. Он лишь отталкивал тех, кто, возможно, мог бы ее понять. Разжав пальцы, она посмотрела на браслет. Белые, поддельные жемчужины тускло поблескивали в сером свете дня. Просто пластик. Просто леска. Но мама сделала его для нее.       Сделав глубокий вдох, пахнущий пылью и жареным маслом, Дейл толкнулась от стены и пошла дальше. Домой. К вечному ремонту, к наигранному смеху, к сестре с ее бесконечными «почему». К безумию, которое было ее единственной нормой. Сегодня она снова проиграла. Не Энджи, а самой себе. Но завтра будет новый день, новая гора посуды и новое раздражение, которое нужно будет куда-то девать. А пока что она просто шла, чувствуя, как пустота внутри понемногу заполняется привычной, горьковатой усталостью. Так можно жить дальше, смотря на чужие маски, существуя среди них.