Последний лот

Ричард чудовищно опаздывал. Евростар в Лондон отходил в 8:30, а он вылетел из дома только в 7:30. Ночью Арно притащил из бара девицу: смех, скрип кровати, никакого сна до глубокой ночи. Будильник, разумеется, он не услышал. Очнулся лишь, когда сосед забарабанил в дверь с криком: «Чувак, ты что еще не встал? Алва тебя на завтрак съест». И теперь он мчался по бесконечным переходам Châtelet и молился не услышать привычного парижского: «В связи с забастовкой поезда следуют с увеличенными интервалами». На Gare du Nord он вылетел к таможне, проклиная и Арно, и себя, и заодно Алву — просто по привычке. Французский офицер взглянул на его красное лицо, вздохнул, махнул штампом и пожелал удачи. Британец оказался куда придирчивее: тщательно сверял фото, щурился на переминающегося Ричарда и отпустил только тогда, когда парень был уже готов умолять. На табло тревожно мигало final call. Ричард вылетел на перрон и буквально запрыгнул в вагон. Алва сидел в широком кресле первого класса, развернув газету и с бокалом шампанского — это в восемь утра. Он поднял глаза, скользнул ленивым взглядом поверх очков и едва заметно улыбнулся. Ричард его даже не винил — понимал, что выглядит крайне комично. Рухнув в соседнее кресло, он попытался отдышаться. — Все-таки решили ехать, — съязвил Алва. — Правильно. Не пропускать же первую в жизни сделку из-за бурной ночи. — Даже не спрашивайте, — выпалил, не подумав, Ричард и прикусил язык. — И не собирался, — Рокэ уже откровенно веселился. — Но если вам непременно хочется просветить… Впереди почти три часа дороги. Он перевернул страницу газеты и так же с легкой полуулыбкой спросил: — У вас ведь, кажется, есть сестра? — Да, Айрис, — Ричард, все еще обдумывавший остроумный ответ на предыдущий подкол, замер. — Откуда вы знаете? — Эгмонд упоминал. Имя отца, произнесенное его убийцей, было как удар под дых. Но не спросить было невозможно. — Вы были знакомы лично? Алва посмотрел на него так, будто он сморозил несусветную глупость: — Разумеется. Он знал свое дело. Я не раз приходил к нему за вторым мнением. — И по вальенцам? — с ядом бросил Ричард. — Нет, — Алва поморщился. — Ими я никогда не торговал. Неинтересно. «Скучные», — именно так отец Ричарда говорил о представителях вальенской школы, которые в итоге стоили ему и карьеры, и жизни.

***

Лондон встретил моросью. Она не портила впечатления: город был живым, без надменной картинности Парижа. По крайней мере, таким он показался Ричарду из окна такси, которое везло их на встречу с владельцем Кейпа. Дик был готов: он узнал о картине все, что мог, и понимал — она идеальна. Мистер Флорис оказался джентльменом средних лет, примерно ровесник Алвы, с безупречными манерами. Он пригласил их в гостиную пахнущую кожей и дорогим табаком, велел подать кофе и вежливо спросил, «чем обязан». Алва, изображая скуку человека, которого ничем не удивишь, сообщил, что у него есть клиент, интересующийся офортами, и что он слышал: Флорис хочет расстаться с одним из своих Рембрандтов. Это было совсем не то, о чем они договаривались, но Ричард держал лицо. Он заметил легкий кивок Рокэ — замаскированный под жест согласия — и, проследив за его взглядом, увидел в темном углу пастораль, спрятанную там, как нелюбимый ребенок. Алва поднялся и неторопливо двинулся по комнате похожий на хищника, решившего поиграть с добычей. — А это что? — он указал на полотно. — Купили как Кейпа? Флорис напрягся. — Разумеется. Это Кейп. И отменный. — Грубовато для XVII века. И сильные поздние поновления. За сколько брали? — Двести двадцать тысяч, — сухо сказал хозяин. Ричард ввернул: — У него рама с биркой дрезденского музея. Алва улыбнулся краем губ: — То есть еще и под реституцию попадает. Флорис опустил глаза в свою чашку. Спустя сорок минут они вышли из сумрачного дома, оставив хозяина уверенным, что избежал катастрофы, и забрав — пусть пока виртуально — первую покупку для коллекции Раканов, процентов на тридцать ниже рынка. Ричард ловил себя на том, что ждал аплодисментов — как будто это и правда было представление.

***

В обратном Евростаре Алва спал, свернув длинные ноги под почти невозможным углом. В какой-то момент он изогнулся особенно сильно, и черный свитер задрался, обнажив узкую полоску черных волос, уходящую под пояс брюк. Дик задержал взгляд дольше, чем стоило. Тянуло протянуть руку — он сам не понял, зачем: дотронуться или одернуть свитер, спрятать от чужих глаз то, что случайно открылось только ему. «Черт…» Он резко отвернулся к темному окну.

***

Когда они двинулись вместе с толпой по перрону, Дик уже внутренне смирился: сейчас Алва сядет в такси и исчезнет. Мысль оказалась неожиданно горькой — хотелось обсудить сделку, следующие шаги, просто удержать эйфорию. Но Алва вдруг остановился, скользнул взглядом с ног до головы и сказал: — Первый успех надо отпраздновать. Поехали выпьем. Это был не вопрос. Дик кивнул слишком быстро — и тут же разозлился на себя за эту слабость. В баре с высоченным ажурным потолком он растерялся. Девушки за стойкой были слишком красивые, слишком голые — и смотрели мимо него. Алву же не пропустила ни одна. Он, будто не замечая переполоха, прошел в центр и сел за столик. — Что будете пить? — А вы? — вскинулся Дик, а потом смутился: бессмысленно строить из себя знатока. — Обычно беру пиво. Но для такого случая… оно не подходит. Алва поднял бровь. — Тонкое наблюдение. Он заказал два фирменных коктейля и откинулся на спинку кресла. — Ну, юноша. Расскажите что-нибудь про себя. Дик удивился: был уверен, Алва предпочитает говорить сам. Но молчать было бы невежливо. — Да особо нечего. Я учусь на искусствоведа, специализируюсь на лиможских эмалях XII–XIII века. Изучаю их иконографию. Надеюсь получить стипендию и написать PhD. Все как у всех. — Почему такая тема тема? — На стажировке в Лувре попал в отдел металлов и увидел крест. Романская часть, готическая, предстоящие заменены — как конструктор. Захотелось понять, как он выглядел изначально. Научрук сказал, тема перспективная: эмалей много, в музеях полно неописанных. Работа будет. Им принесли коктейли в высоких стаканах Baccarat. Дик сделал глоток и замолчал. Алва тоже, казалось, задумался. — Знаете, — вдруг сказал он, — в Средние века впервые начали фиксировать человеческие чувства. Помните своих «предстоящих»? Все эти Марии со страданием на лицах. Такого не было до них никогда в истории. Он резко оборвал себя, будто пожалел о своем лекторском заходе. Но Дику было интересно. — Мы как-то на семинаре переводили с латыни определения грехов и добродетелей, — сказал он. — Их оказалось несколько десятков каждых – столько оттенков падения и высоты духа. — Да уж, — коротко хохотнул Алва. — Надо постараться, чтобы отыскать у себя ладно пусть не сорок восемь добродетелей, то хотя бы сорок восемь грехов. — Ну, с последним у вас проблем не возникнет. — Надо заняться на досуге. До сих пор я утешал себя тем, что нарушал все десять заповедей. Кроме одной. — Соблюдали субботу? — выпалил Дик, намекнув на самую безобидную из заповедей, и тут же понял, что зарвался. Алва в ответ только прищурился — с насмешкой, но не зло. Ричард не заметил, как они прикончили коктейли. Алва заказал второй раунд. Потом третий. Пикировка кружила голову не меньше алкоголя — за весь день Дик съел только бутерброд в поезде. Он очнулся уже в такси на Boulevard de Beauséjour. Алва с убийственно серьёзным видом рассказывал историю про археологическую практику в Ниме, где Эмиль выкопал римский каменный член и очень им гордился. А Дик хохотал так, будто это была лучшая шутка в его жизни — точно слишком громко для компании человека, которого он вроде бы ненавидит. Формально речь шла о какой-то книге, которую Алва хотел передать. Но даже не вполне трезвый Дик понимал: тот просто не хотел, чтобы вечер заканчивался. И он сам – тоже? В квартире Алва сразу же достал бутылку красного вина, поставил бокалы и, не включая свет, сел на пол у проигрывателя. Пластинка заиграла гордым, строгим, траурным ритмом. У Ричарда закружилась голова, и он завороженно опустился в кресло. — Что это? — Сарабанда Генделя. Неужели даже «Барри Линдона» не видели? — притворно строго сказал Алва. — Чему только учат современную молодежь. — Нет. Но это очень красиво. — Блядь, это наивысшая точка барочного совершенства. Еще бы не было красиво. Когда последние звуки затихли, Алва сменил пластинку. Голос невероятной чистоты запел о невозможной любви. Ричард не понимал слов, но чувствовал их смысл. Он пил и слушал. Алва молчал, иногда менял записи и снова по-кошачьи растягивался на полу в полумраке. Дику показалось, что он часто проводит так вечера. Возможно, и ночи. И это была последняя связная мысль.

***

Ричард проснулся от солнца, бьющего в окно. Комната была ему совершенно незнакома. Как он здесь оказался он не помнил. Он провел ладонью по бедру, пытаясь определить, есть ли на нем брюки. Не определил. Голова не болела, но звенела пустотой. Надо было срочно собраться. Вчера он пил с Алвой — даже думать об этом было дико — и, похоже, напился до потери памяти. «Я что, остался у него ночевать?!» — в ужасе сказал он вслух и не узнал собственного голоса. Он вскочил, увидел брюки на стуле — хотя бы один вопрос закрыт, — натянул их и распахнул дверь. За ней оказался не коридор, а балкон над парижскими крышами. Вид рассветного города резанул своей красотой. «Мизансцена из мелодрамы, которые обожает Айрис. Романтичное утро в Париже». Но о сестре лучше было не вспоминать. Он побрел к выходу в конце галереи, спустился по шаткой винтовой лестнице, поражаясь, как вообще преодолел ее ночью в стельку пьяный. Внизу оказалась знакомая квартира. Хозяина не было видно, и Ричард уже собирался тихо уйти. Но услышав звуки из глубины, он невольно пошел на них. Алва оказался на кухне — строгой, функциональной, в серых тонах – черный шелковый халат, мокрые после душа волосы собраны в небрежный пучок. Он жарил яичницу и подпевал беззаботной испанской песенке в наушниках. — Доброе утро, — поспешил сказать Дик. Наблюдать за таким домашним Алвой было неловко. Рокэ обернулся, улыбнулся почти без привычной жесткости, только с легкой насмешкой. — Пить не умеете. Совсем. Садитесь. Дик послушно сел. Алва поставил перед ним стакан мутноватой жидкости. — Что это? — Citron pressé*. Единственное, что вас сейчас воскресит. Дик выпил одним глотком. Живот обожгло, будто он проглотил жидкий огонь. Он закашлялся. — Если так выглядит воскрешение, я бы предпочел остаться мертвым. — Острите — значит, живы, — удовлетворенно сказал Алва, протягивая тарелку. — Ешьте. Я опаздываю на спарринг с Лионелем. «Еще один Савиньяк», — понял Дик. Они правда все дружат. Через пятнадцать минут они вышли на улицу — Алва омерзительно бодрый в белоснежном спортивном костюме, Дик едва держащийся на ногах. Уже садясь в свой Chevrolet, Алва бросил: — Заедьте к Дораку, подпишите бумаги и возьмите чек за Кейпа. — Но комиссии ведь только после закрытия всей коллекции? — удивился Дик. — Решил, деньги не повредят вам прямо сейчас, — без всякого выражения сказал Алва и захлопнул дверь. Ричард остался стоять на тротуаре. Чек был подарком судьбы — можно было послать деньги домой, снять часть маминых тревог. Но то, что имя этой судьбы было Рокэ Алва, — все портило. * Citron pressé – классическое французское средство от похмелья: свежевыжатый лимонный сок, разведенный, но не сильно водой. Заказывают обычно в барах, но Рокэ – профессионал)