Последний лот

– Как я мог согласиться? – стучало в висках у Ричарда, пока Алва вел машину сквозь парижские пробки. Дорак подал все так, будто выбора в принципе не было. Глупо отказываться от предложения, которое для студента второго курса магистратуры истории искусства было редкой, почти невероятной удачей. Колиньяр наверняка сдохнет от зависти. Да и деньги: после смерти отца их катастрофически не хватало. Здесь же речь шла явно о крупных суммах и комиссиях. Но это же Алва. Его чертов немезис. Человек, из-за которого мама пять лет сидит на антидепрессантах, зимой нечем платить за отопление, а Айрис покрыла все тело татуировками. Хотя, справедливости ради, к последнему Алва имел меньше отношения, чем ее подростковый гормональный шторм. А теперь он сидел рядом, четкими движениями переключал передачи и выглядел совершенно бесстрастно. Он явно думал не о Ричарде и не о том, что им предстоит работать вместе бог знает сколько времени. И от его присутствия в машине будто не хватало воздуха, хотя кондиционер работал исправно. – Ричард, – резко перестраиваясь в левый ряд, заговорил Алва. – Не смотрите так, будто хотите прожечь дыру. О ваших чувствах к моей персоне я осведомлен. Раз уж мы оба оказались в этой… ситуации, – он явно собирался сказать «заднице». – Давайте не будем усугублять. Квентин с чего-то решил, что мне нужен ассистент. Что сделано, то сделано. Окажетесь полезным – занятие я вам найду. Нет – будете носить кофе. Ричард вздрогнул, словно от пощечины. Алва скользнул по нему взглядом и тут же отвернулся, будто смотреть дольше не стоило. Они приехали на Boulevard de Beauséjour, на самом краю шестнадцатого округа, почти у Булонского леса. Этот район Ричард знал плохо, но теперь видел: здесь жили не нувориши, а старая буржуазия. На дверях – латунные таблички: «адвокат», «педиатр», «консультант». Почему-то он был уверен, что Алва должен обитать где-то у Марсова поля, с открыточным видом на опоры Эйфелевой башни. А неожиданно почтенные соседи и окна, выходящие на заброшенную, заросшую зеленью железную дорогу. Дом тоже удивил. Единственный на улице, он был построен не Османом, а в 1950-х и нес в себе основательность послевоенной эпохи. Поднявшись на последний этаж в тесном лифте, где двое мужчин едва не касались плечами, они оказались перед дверью высотой метра четыре. «Ну и потолки», – подумал Ричард и невольно вспомнил свою студенческую конуру на мрачной окраине. Алва отпер дверь и, насмешливо улыбнувшись, пригласил: – Добро пожаловать, юноша, в обитель князя мира сего. Прозвучало так, будто он почти без иронии назвал себя дьяволом. Хозяин ушел куда-то вглубь – судя по запаху, готовить кофе, – а Ричард остался в просторной гостиной, которая явно служила и кабинетом, и огляделся. Светлая, она была обставлена дизайнерской мебелью, явно очень дорогой: огромный диван сложной формы, похожий на скульптуру, письменный стол у окна, заваленный бумагами и фолиантами, высокие книжные шкафы. На стенах – вперемешку офорты рембрандтовской школы (или, может, сам Рембрандт), сумрачные голландские натюрморты, холодное оружие разных эпох. Особенно притягивала взгляд одна шпага – испанская эспада конца XVI века, с чашевидной гардой, густо украшенной резьбой и чернью. Рукоять заканчивалась навершием в форме граненого кристалла. Клинок был не для парадных приемов, а для дуэлей: длинный, строгий, он хранил память о крови, людях чести и схватках, где один выпад решал все. В углу стоял проигрыватель Brionvega, легенда конца 1960-х: куб с лаконичными колонками на легкой ножке с чистым, почти осязаемым звуком. Вокруг громоздилась гора винила: от барокко до рока восьмидесятых. Комната Ричарду неожиданно понравилась. В ней не было позерства и нарочитой идеальности, что обычно окружала Алву. Она была настоящей и не пыталась бросать пыль в глаза. Да и сам домашний сатана, действительно вернувшийся с двумя чашками кофе – тончайший костяной фарфор, конечно – выглядел иначе. Он был спокоен и собран, не рисовался, как на лекции, и не язвил. Просто готов был решать головоломку, которую ему подкинул Дорак. – Итак, дано, – сказал он, опускаясь в кресло. – Коллекция с нуля, но с инвестиционным потенциалом. Заказчик – юнец без вкуса. Значит: костяк из голландцев Золотого века, натюрморты, жанровые сцены. Терборх – за интимность, Метсю – за живость. Штук пятнадцать. Плюс сильная графика. Для веса несколько больших имен: драматический Рейсдал, камерный Хаалс. И в финале – сенсация для прессы. Какая именно, пока не знаю. Придумаю. – Любите библиотеки? – оборвал он сам себя. Завороженный Ричард кивнул. – Отлично. Тогда на вас просмотр каталогов для первой части. Ищите засветившиеся в последние лет пять-десять подходящие картины и скидываете мне. Начать предлагаю с Виллема ван де Велде младшего – его много торговали. Вон там, наверху, должен быть l'opera completa. Достаньте, вы выше, – бросил Алва, скользнув взглядом по фигуре Ричарда. Дик послушно пошел к указанному шкафу и вытащил увесистый том. Алва надел лежавшие на столе очки в тонкой стальной оправе и начал быстро листать книгу. – Вы носите очки? – вырвалось у Ричарда. – Мне сорок пять, – усмехнулся Алва. – Дальнозоркость – атрибут зрелости. Как и близорукость – юности. Он ткнул тонким пальцем с аккуратно подстриженным ногтем в одну из репродукций. – Вот эта марина. Узнайте, где она теперь. Через час, бредя по бульвару к станции La Muette с головой, полной дат и имен, и рюкзаком, набитым книгами, Ричард остро ощущал: только что он предал память отца и одновременно понял про суть знаточества больше, чем за пять лет учебы.