Под сводами безмолвия

С каждым днём в храме становилось теснее. Воздух, пропитанный ладаном и воском, густел, и я всё чаще ловила себя на мысли, что задыхаюсь. После невероятно подлой, но безупречно сыгранной сцены с ортодьями сила ангелов сработала как пружина — запустила целую цепь манипуляций над жителями окрестностей Роткова. Моё имя стало ветром — лёгким, вездесущим, сорвавшимся с уст, пропитанных землёй, страхом и мольбами. Люди стекались со всех концов: босые и закутанные, обожжённые ветрами и снегом. Одни шли из любопытства, другие в поисках утешения, третьи — потому что больше не знали, во что ещё верить. Сломленные, измождённые, они приходили как приношение, заполняя храм до последнего вдоха. Я видела, как мест становится всё меньше; в их глазах рождалось не просто смирение, а жажда — голодное, почти болезненное ожидание чуда. Это пугало — и вместе с тем прельщало. Они искали не утешения, а спасения, которое, по их мнению, могла дать только я. Отряд наблюдал из полутени колонн, когда толпа взывала моё имя. Их лица были каменные; Каин и Авель — немые, холодные, словно высеченные из одного куска безразличия. Но иногда я ловила в их взглядах короткие вспышки — не эмоций, а искр внутреннего негодования. Возможно, в тот миг они чувствовали то же, что и я: отвращение и притяжение к одной и той же лжи. Среди лиц, обращённых ко мне, появлялись чужие, настороженные глаза — потухшие, без света. Они не молились, они смотрели. Каждый шаг таких людей к алтарю отзывался во мне сначала лёгким звоном в висках, затем глухой пульсацией под черепом, и, в конце концов, тянущей болью к самой пластине в мозгу — словно кто-то сжимал её пальцами. Я не подавала вида. Это были они — новые «прихожане», шепчущие в тени на непонятных языках; их слова ползли по полу, как тёмные тени. Я чувствовала в них не свет, а что-то плотное, ржавое, гнилое. Культисты. Их становилось всё больше. Среди свечей мерцали кольца с тёмными камнями, руки скрещивались не в молитве, а в знаке принадлежности: они приходили первыми и уходили последними, наблюдали из-под капюшонов, и от их присутствия стены храма словно покрывались инеем. Иногда боль была нестерпима: током по нервам, разрывая голову изнутри, так что хотелось закричать. Но нельзя — «святая» не кричит. «Святая» улыбается. И я улыбалась. Профессор Донован наблюдала, как растёт влияние, как толпа ширится, как «вера» делает своё дело. Её расчёт сработал. — Всё идёт куда лучше, чем я ожидала, — однажды сказала она, останавливаясь рядом. В её голосе звучало почти материнское удовлетворение. Женщина провела пальцами по лёгкой, прозрачной ткани, обрамляющей моё лицо, очерчивая линию челюсти, проверяя, насколько крепко я ещё держусь. — Выглядишь прекрасно. — Её глаза блеснули грубым, почти хищным удовольствием. В них отражалась моя бледная кожа, спрятанная под белизной одеяния, — как отблеск пламени на холодном мраморе. — Не опускай глаз, — её голос стал мягче. Малость наклонилась ближе, и я ощутила её дыхание. — Когда смотришь вот так — прямо, без страха… — губы тронула ленивая, опасная улыбка, — даже я начинаю верить, что в тебе есть нечто… необычайно притягательное. Женщина склонила голову набок. Пальцы её замерли на моих плечах, едва касаясь кожи. — Хочешь — считай это своим преимуществом. Хочешь — наказанием. — Рада, что соответствую вашим ожиданиям, — выдохнула я, стараясь удержать ровный тон, хотя сердце било в горле. Предательское тело, вопреки воле, отзывалось на её близость — дыхание сбилось, пальцы дрогнули. — О, дорогая, ты превосходишь их. — От её тона стало холодно. Я чувствовала себя загнанной в угол, лишённой пространства и воздуха. Хотелось ударить её — как прежде, чтобы хоть на миг вернуть себе контроль. Но увы знала: даже это не пошатнёт её непоколебимость. Донован отпустила моё плечо, но взгляд не отвела. Её глаза держали крепче, чем хватка. И это раздражало — до боли. Потому что её власть делала меня слабее. И всё же… — Не улыбайтесь так, профессор. Ваша радость мне неприятна, — слова сорвались спокойно, но с хлёстким оттенком. Её улыбка стала шире. Демоны плескались в глубине глаз, красиво и опасно. — Неприятна? Тогда почему продолжаешь смотреть?— женщина едва приподняла бровь. — Возможно, тебе нравится видеть, как я довольна. Нравится понимать, что всё это — твоя заслуга, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. Мне стало не по себе — от её правоты, от собственной уязвимости. Её ладонь вновь грубо коснулась моего лица, едва подцепив подбородок, заставляя поднять взгляд. — Или боишься, что если опустишь глаза, я сочту это слабостью? — пальцы надавили, и кожа вспыхнула под ними. — А слабости я не прощаю. — Я не боюсь вас, — ответ вырвался слишком поспешно. — Конечно, нет. — Профессор усмехнулась. — Ты не боишься меня, Лэйн. Ты боишься того, кем тебе придётся стать, чтобы выжить рядом со мной. Она говорила тише, почти шёпотом, её голос обволакивал, как дым, вползая под кожу. Я отступила, но спиной упёрлась в стену — прятаться было некуда. Донован не двинулась, только склонила голову, оценивая границы моего отрицания. — Привыкнешь, — произнесла почти ласково. — Страх — полезная вещь. Он держит в тонусе. Пауза. Её губы дрогнули, и уже тише, едва слышно: — Особенно если им правильно управлять. В комнату ворвался крылатый. Дверь распахнулась с сухим щелчком, и воздух сменил поток холода, взметнув лёгкие складки ткани на подоле. Авель, привычно невозмутимый, поправил выбившиеся пряди белокурых волос, что упали на лоб, и переступил порог. Свет, отражённый от его перьев, на миг залил комнату, словно вытесняя вязкое напряжение. От резкого появления у меня закружилась голова — то ли от внезапности, то ли от облегчения. Я была благодарна за этот случайный разрыв — словно кто-то перерезал туго натянутую нить между мной и женщиной. Она же не дрогнула. Ни бровью, ни дыханием. Лишь медленно перевела взгляд на парня— холодно, с таким выражением, словно мысленно выдирала из его крыльев перья одно за другим. Скрестив руки на груди, Донован сделала шаг назад. — Все ждут тебя, Лэйн, — произнёс Авель ровно, даже мягко, но в его голосе чувствовался намёк на нетерпение. Я кивнула, немного смутившись. — Она уже идёт, — я открыла рот, но профессор опередила меня. Её глаза скользнули по мне, прищурившись, не желала отпускать свою жертву. — Что ж, не смею задерживать, — произнесла, и лёгкая насмешка в её голосе коснулась кожи. Я встретила взгляд, прямо, без дрожи — и всё же где-то глубоко внутри ненавидела себя за то, что это странное противостояние, эта игра, мне понравилась. И кивнула коротко: — Профессор. Сделала пару шагов, но голос Донован догнал меня уже у двери — ровнее, ниже, с привычной нотой власти: — Доложить мне, как всё пройдёт. Авель кивнул без лишних слов: — Конечно. Я с усилием заставила себя отвернуться, разорвать зрительный контакт. В груди что-то сжалось — смесь раздражения, остаточного жара и смутного страха. ✿ ✿ ✿ Я заканчивала читать проповедь ровным, почти стеклянным голосом. Каждое слово звучало отточено, без дрожи, словно не из уст живого человека, а из холодного камня. Я не позволяла себе эмоций — ни для стен, ни для этих людей. Взгляд был бесстрастный, сдержанный, несгибаемый, как сталь. Когда всё закончилось, храм опустел. Воздух стал влажным и тяжёлым, смешав запах воска с пролитым вином. Я уже собиралась уйти, когда услышала, ехидный смешок позади. Группка юношей — культисты, посланники Шепфамалума. Их взгляды скользили по мне, словно когти, лениво проводя по коже, оставляя ледяной след. — Прекрасная речь, сестра, — произнёс один, едва сдерживая смех. Я мельком посмотрела на них, желая пройти мимо, но они не дали. Окружили меня, перекрыв путь к свету из дверей. — Время проповеди, закончилось. Приходите через несколько дней, — сказала я ровно, стараясь держать спину прямо. — Я спешу. — Воу, притормози, красавица, — ехидно протянул тот же. Он переглянулся с товарищами, и в их глазах мелькнула жадная насмешка. — Мы просто хотели выразить своё восхищение. — Благодарю, — ответила я холодно, пытаясь пройти сквозь их круг, — но мне нужно идти. Меня ждут снаружи. Они только усмехнулись, игнорируя мои слова. Один из них сделал шаг вперёд, чуть наклонив голову: — Особенно понравилось про очищение от грехов. Правда, ребята? Те закивали, скрывая улыбки под капюшонами. — Может, тебе самой стоит пройти обряд? — сказал другой, ближе подходя. — Чтобы почувствовать, как это — быть по-настоящему чистой. Я замерла, не успев сообразить, как реагировать. И вдруг движение — удар. Глухой, липкий, теплая жидкость обрушилась на плечи, стекла по волосам, по лицу. Запах крови. Ведро было отброшено в сторону, и культисты хором рассмеялись. Их смех звучал как скрежет камня, оставляя на мне ощущение ошеломления. Я подняла руки, осматривая багровые пятна на белоснежной ткани. Один из них шагнул ближе, слишком уверенно, и я почувствовала, как ткань на рукаве натянулась. Острый холод пронзил кожу — не сразу поняла, что это боль. Только когда пальцы потянулись к боку, и под ними нащупалась липкая влажность. — Теперь ты действительно очищена, — хмыкнул он, облизнув губы. — Кровь за кровь, не так ли? Вдруг свет вспыхнул слишком ярко. Тишина сменилась ледяной дрожью в воздухе. Двое спустились сверху, тихо, как падающие перья. Каин и Авель. Их присутствие заставило пространство вибрировать; каждый шаг был словно удар в грудь. Один взгляд — и культисты отступили, не смея издать ни звука. Я подняла глаза, наблюдая, как они исчезают за дверями. — Лэйн, ты в порядке? — тихо спросил Каин. — Я не нуждаюсь в защите, — прошептала я, с трудом веря, что вновь дышу свободно. — Ты нуждаешься в отмщении, — ответил он. Я качнула головой: — Не нужно. Пусть смеются. Пусть думают, что одержали верх. — Ты позволила им осквернить тебя, — пробормотал ангел, и в его голосе сквозила ледяная строгость. — Я верю, что у страха короткий век. У моей Веры — дольше. — Не переворачивай это в добродетель. Они видели слабость, не святость, — добавил Авель. — Мы можем их нагнать, — предложил он, сжимая кулаки. — Хочешь, чтобы они запомнили этот день? — тихо спросил Каин. — Нет. Хочу, чтобы забыли. — Забывают только мёртвые, — добавил Авель с оттенком холодной иронии. — Делайте, что хотите. Мне всё равно, — сказала я, приподнимая подол платья и глядя на струящуюся по ткани кровь. — Только меня в это не вмешивайте. — Ты уже центр событий, — напомнил Каин. Я не ответила. Тяжело вдохнув, развернулась и вышла из храма. Ветер, взметаемый мощными взмахами крыльев бессмертных, обвивал меня, словно пытался смять и унести остатки тревоги. Направилась к поместью, оставляя за собой след алых клякс, размытых на идеально белом снегу — красные капли на холсте, неумолимо контрастирующие с чистотой зимней мглы. Единственная здравая мысль, что прорезала хаос в голове — желание смыть с себя всё это. Каждый шаг отзывался гулом в висках, каждый вдох резал горло холодом. Влажное одеяние липло к телу, тяжело прилипая к коже, словно жажда удержать на себе позор. Ткань впитывала мороз, зубы стучали, плечи сотрясались от холода — я обвила себя руками, сгорбилась от тупой боли в боку, но не остановилась. Вскоре передо мной выросло поместье Романовых. Окна отражали последние отблески заката. Миновав охрану, я ловила на себе взгляды — растерянные, цепкие, колкие. Старалась не встречаться глазами ни с кем. Хотелось только одного — исчезнуть. Соня глянула на меня, ухмылка на пол-лица, пальцы быстро нажимают кнопку рации, передавая кому-то сообщение. В её взгляде читалась плохо скрытая насмешка. Я сделала вид, что не замечаю. Развязала на ходу шнуровку на пояснице, чувствуя, как воздух наконец добирается до лёгких. С глухим стуком захлопнула за собой дверь купальни. Тишина. Влажные стены мерцали отражениями воды, преломляя лучи уходящего солнца, — тёплые блики скользили по мрамору, превращая его в жидкое золото. По периметру мерцали лампы, их мягкий свет ложился на прозрачную гладь бассейна, играя тенями. Я сбросила с себя церковное платье, с отвращением, оно упало к ногам влажным комком, тёмным от крови. Тяжёлые ботинки глухо стукнули о мрамор, и я ступила босыми ногами на холодный камень. Пальцы ног скользнули под воду. Тело пронзила сильная дрожь. Горячая вода встретила меня жарким поцелуем. Пар обвил тело, лаская кожу, растворяя следы эмоций. Я спустилась глубже, по ступеням, пока вода не сомкнулась на уровне ключиц. Тепло обволакивало, проникая под кожу, и впервые за весь день я позволила себе выдох — медленно, сквозь полуулыбку. Волосы намокли, потемнели, мягко колыхаясь на поверхности воды. Тёплые волны скользили вдоль шеи и плеч, снимая напряжение, как ласки невидимых рук. На миг я ощутила спокойствие. Вода вокруг приобрела багровый оттенок — тихо, почти незаметно. Бордовые потёки расплывались в прозрачной глубине, окрашивая чистоту купальни следами пролитой крови. Я прикрыла глаза, вдохнула аромат юдзы, чувствуя, как пар наполняет лёгкие. Намылила тело густой пеной, запах цитруса отрезвлял — резкий, живой, очищающий. Движения рук становились всё медленнее, мягче, словно танец. Позволила себе кружиться, двигаться — тихо, медленно. На мгновение задержала дыхание, погрузившись под воду. Всё вокруг стихло, превратившись в безмолвие. Мир перестал существовать — только пульс в висках и приглушённый шум собственного сердца. Вынырнув, я провела пальцами по волосам, убирая пряди с лица, и в этот миг услышала шаги. Гул каблуков эхом отозвался от стен. Анна? — мелькнула мысль. Она часто бывала здесь в этот час. Но голос, разрезавший воздух, не принадлежал ей. — Жаль, я этого не видела, — донёсся до меня низкий, чуть насмешливый тембр. — Уверена, красный тебе к лицу. От неожиданности я распахнула глаза. В дверях стояла профессор Донован. В полумраке её силуэт пугал: свет от ламп касался контуров лица, скользил по тёмным складкам одежды. Женщина шла уверенно, и каждый шаг отбивался от стен эхом. — Как водичка? — произнесла она, останавливаясь прямо передо мной. Я протёрла глаза, капля скатилась по щеке — горячая, не то от пара, не то от унижения. — Вам уже доложили? — голос звучал спокойно, но внутри всё клокотало. Глупый вопрос. Конечно, доложили. Иначе бы её попросту сдесь не было. — Очевидно. По-твоему, я здесь по другой причине? — в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, обнажающая сквозь иронию превосходство. Я продолжила медленно кружиться по воде, делая вид, что не замечаю её очей. Этот взгляд был голодным, изучающим, прожигающим кожу сильнее горячего пара. — Мало ли, — бросила я, стараясь не поддаться дрожи, — вдруг соскучились. Уголки губ женщины дрогнули. Я взглянула на неё исподлобья, из-под влажных ресниц. — Раз вы так быстро объявились, — продолжила я, — захотелось позлорадствовать? Становитесь в очередь. Голос сорвался на раздражение, стал резче, чем я хотела. — Позлорадствовать? Возможно, — ответила профессор с ленивой усмешкой. — Но больше — убедиться, что ты не утонешь. Донован склонила голову набок, прижимая пальцы к подбородку. Этот жест, лёгкий и безмятежный, бесил. — С чего вдруг беспокойство? — Называй это профессиональным интересом. Я фыркнула, отвела взгляд, но видела, как она подошла ближе. Каблуки звонко коснулись мрамора, и блеск её ботинок отразил рябь воды — она стояла прямо у края, на уровне моего лица. Я сглотнула. Осознание собственной обнажённости, хрупкости, уязвимости — и её взгляда сверху вниз — странно тянуло живот, сводило дыхание. — Покажи, — сказала она ровно. Я подняла глаза. — Я нагая перед вами, профессор. Сами увидите. Голос вышел хриплым, но не покорным. Я хотела, чтобы она услышала в нём не страх, а вызов. — Я сказала — покажи, — повторила, глядя прямо в меня. — Вы слышали о понятии личного пространства? — я вскинула подбородок. — Я могу спокойно искупаться? Женщина улыбнулась — спокойно, почти тепло. Она присела на корточки, и теперь её лицо оказалось совсем близко. Глаза были как холодное пламя: не обжигали, но сжигали изнутри. — Милая моя, — произнесла она тихо, с той ленивой издёвкой, от которой хочется либо закричать, либо поцеловать, — я не имею ни малейшего желания проводить своё свободное время с тобой. Оно слишком ценно, чтобы тратить его на бездарных девчонок. Слова ударили сильнее, чем пощёчина. Отдалось в груди, эхом, неприятно, липко. Я ощутила, как щеки запекло, но заставила себя усмехнуться. — Прекрасно. Тогда уходите. Голос дрогнул, и я возненавидела себя за это. Хотелось провалиться под воду, утонуть. — Ты не в том положении, чтобы указывать, когда мне уходить. — Тогда считайте, что я попросила вежливо. — Ты вечно колешься, как дикобраз, — её голос стал мягче, почти с интересом. — Зато живу дольше тех, кто ластится к огню, — бросила я. — Не боитесь, что я вас опрокину? Подпорчу идеальную укладку. Её улыбка стала шире. — Рискни. И в этот момент я осознала, что она этого хочет. Её глаза отражали свет, рябь воды танцевала на скулах, и я не могла оторвать взору. Сердце гулко ударило в грудь. Я шагнула ближе, схватила её за запястье. Как же мне хотелось залезть к ней в голову. Прочесть все мысли, увидеть себя её глазами — сверху вниз, из-под этой ледяной власти. Я чувствовала, как дрожат пальцы, оставляя влажный след на её коже. Но я не смогла. Не смогла испортить красоту этой женщины. Не позволила себе этой роскоши. Она заметила, как дрогнуло моё лицо, и в следующую секунду её рука вырвалась из моей хватки. Движение — быстрое, отточенное. Пальцы сжали мою челюсть, приподнимая голову. Я вскрикнула тихо, воздух застыл в груди. Профессор наклонилась ближе, заставляя меня встать на носки. Вода обнажила голое тело, скользнула по коже, и эта близость пьянила разум. Её глаза прошли по линии моей шеи, ключиц, задержались на груди — и вернулись обратно. На губах появилась ленивая, почти нежная усмешка. — Слабачка, — прошептала она, и почему-то без презрения. — Мне… больно, — выдохнула я, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Знаешь, почему ты раздражаешь меня, Лэйн? — тихо, почти шёпотом. — Смею предположить, потому что не молчу, — слова дались с трудом. — Потому что тебе нравится злить меня, — сказала женщина и угол её губ дрогнул от удовольствия. — Ну… так сделайте что-то с этим, — мой голос сорвался на придыхание. Я знала, что говорю глупость. Знала, что это приговор. Но язык не слушался. Её пальцы усилили хватку. — Не забывай, в чьих ты руках, дорогая. Она отпустила меня, и я вновь хлюпнулась в воду, хватая ртом воздух, вздымая грудь. Но вместо того чтобы встать, Донован протянула руку, заправила прядь мокрых волос за моё ухо. Её пальцы скользнули по шее, потом снова вниз — в волосы. И вдруг — сжатие. Резкое, властное. Я зажмурилась, тело само потянулось к ней. — Твоя жизнь — моя, — прошептала женщина, почти у самого уха. — Постарайся её не просрать… ради меня. Договорились? Губы дрогнули. Я кивнула, не отрывая глаз. Профессор выпрямилась. Спрятала руки в карманы брюк, словно всё происходившее было лишь рутиной. — У тебя губы синие, — произнесла спокойно. — Вода остыла. Вылазь. Пауза. — Жду снаружи. Она развернулась, и звук каблуков эхом прокатился по мрамору — отрывисто, ритмично, совпадая с ударом моего сердца. Я осталась в воде, наблюдая, как её силуэт растворяется в паре. Мне хотелось кричать. Хотелось вцепиться ей в шею, почувствовать под пальцами тепло идеальной кожи — позволить себе больше, чем следовало. От негодования и безысходности пекло рёбра, грудь сдавливала немая, вязкая обида. Хотелось утонуть — в воде, в себе, в ней. Я ударила ладонью по ровной глади воды. Звонкий шлепок отозвался в висках. Брызги обожгли лицо, заставив зажмуриться. От этого движения стало легче дышать. Я вылезла из бассейна, смахивая капли, и обмоталась вафельным полотенцем. Промокнула влажные пряди, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. Контраст температур ударил по нервам, как предвестие беды. В раздевалке, напротив аккуратно сложенной моей одежды, стояла профессор Донован — небрежно опираясь бедром о спинку стула. Я прошла мимо, намеренно игнорируя. — Не дуй губки, — с ленивой усмешкой бросила она. — А что мне делать? Улыбаться вам? — я не удержалась, глядя на своё отражение в зеркале. — Всё равно скажете, что я неблагодарная. Зачем стараться выглядеть лучше? — Я бы сказала, что ты глупая, — её голос звучал мягко, но без тени жалости. — Глупая, но упрямая. — Спасибо, профессор. От вас звучит почти как комплимент. — Почти, — уголок её губ дрогнул. Взгляд скользнул по мне, задержавшись на мокром полотенце. — Но только почти. Женщина оттолкнулась от стула и подошла ближе. Между нами остался один шаг — один вдох. — Сними полотенце. Я злобно закусила губу. — Или мне самой помочь? — добавила она, чуть склонив голову. Я пробормотала ругательства сквозь зубы, но повиновалась. Пальцы дрогнули, разнимая концы ткани. Влажное полотенце скользнуло вниз и упало к ногам. Я не отводила взгляда, следя за её глазами. Они очерчивали изгибы моего тела, и мне не хотелось прятаться. Не было стыда. Только странное, притягательное чувство — словно я оживала в этом взгляде. Но когда глаза опустились на свежий порез чуть ниже рёбер и Донован шагнула ближе, во мне всё сжалось. — Не трогайте, — выдохнула я, отступая. Она посмотрела прямо в глаза. — Лэйн. — Пожалуйста. Мне стало страшно — не от боли, а от себя самой. Я боялась, что не выдержу. Что одно её прикосновение разобьёт меня изнутри. Но она не послушалась. Пальцы коснулись моей кожи, очерчивая линию пореза. Я резко отвернула голову, зажмурившись. Тело напряглось до судорог. Даже в темноте я чувствовала её — дыхание на своей коже, жар ладони. Дрожь пробежала по позвоночнику, тепло сгустилось где-то под рёбрами, медленно спускаясь вниз. Это была пытка. Самая прекрасная и мучительная из всех. Отчаянное выражение душевной муки. Она будто видела всё, что творилось у меня внутри — и, поняв, остановилась. От её пальцев остался лишь тонкий след покалывания. — Не смертельно, — произнесла ровно. — Жить будешь. Я открыла глаза и, почти машинально, прикрыла грудь руками. — Спасибо за диагноз, профессор. — Не утрируй. Она уже собиралась уйти, но задержалась у двери. — Перевяжи. И отдохни. Голос был сух, но в нём звенело что-то... живое. Когда дверь за ней закрылась, я наконец позволила себе вдохнуть. Воздух был густ от её запаха, словно она всё ещё стояла рядом.