Под сводами безмолвия

Знакомые голоса ребят вызвали искреннюю улыбку на лице, на мгновение разливаясь теплом в груди, окутывая. Но этому чувству не суждено было вызывать радость, омрачив лицо хрупкой печалью, осознавая, их смех — услада, пока меня нет. Пройдя через дверной проем, я зацепилась глазами за привычную картину. Комната встретила полумраком и запахом спирта. В углах громоздился привычный хлам — свернутые бинты, пустые ампулы, стопки бумаг. На столе, залитом пятном света от настольной лампы, Анна раскладывала медицинские инструменты, а Ян сидел напротив, чуть сутулясь, вытянув руку, прижав к ране вату со спиртом. Но стоило мне шагнуть вперёд, как оба мгновенно умолкли, оборачиваясь на шум. Я неловко застыла, едва пройдя порог комнаты, и обняла себя руками. — Привет. — Я постаралась улыбнуться — мягко, не слишком навязчиво. Ян просто кивнул. — Что-то случилось? — Голос Анны был спокойным, но внимательным.— Ты в порядке? Эти слова заставили пошевелиться чувства в груди. — Впорядке. Я словила глаза девушки. — Относительном. Но спасибо. Они переглянулись — не осуждающе, скорее с осторожностью, ожидая продолжения, вероятно не желая впускать меня в беседу. Я поняла, что вторглась не в то время и вздохнула. — Генерал сказал у тебя есть мази для восстановления. Лицо девушки оставалось нейтральным. — Да, есть. Согревающие и охлаждающие. Тебе для чего? — Для плеча. — Я машинально пальцами скользнула вдоль предплечья. — Сустав болит. Анна кивнула, откладывая марлю на стол, и вставая со своего места, вышла из комнаты, оставив меня с Яном на едине. Я проследила за уходящим силуэтом девушки и неловко кочнулась на пятках, взглянув на парня из под опущенных ресниц. Он сосредоточенно рассматривал забинтованную руку, словно в ней было что-то важное, требующее внимания, лишь бы не поднимать глаза. — Рана глубокая? — Повисшая тишина меня напрягала. Ян чуть скосил на меня взгляд, короткий, почти ленивый. — Нет, — его голос был спокойным, — больших проблем не должно возникнуть. К счастью, рука останется при мне. Мои губы дрогнули в улыбке. — Рада слышать. Парень просто кивнул, и вновь наступила тишина — тягучая, словно густой воздух между нами можно было разрезать ножом. Я переминалась с ноги на ногу, надеясь, что Анна вернётся как можно скорее, чтобы разбавить эту тишину, в которой каждый вздох казался неуместным. Ян, вероятно, заметил мой угнетающий взгляд в стену, обращаясь спустя секунду ко мне. — Что с плечом? Я подняла взгляд и столкнулась с его глазами. — На занятие неудачно отразила отаку. — Я пожала плечами. — Несчастный случай. Он склонил голову набок, с едва заметной тенью улыбки. — Военный "случайно" не рассчитал силу с хрупкой девушкой? — Он позволил себя смутную улыбку. — Звучит сомнительно. Я пожала плечами, не желая спорить. — Я не обижаюсь. Это может произойти с любым. Парень кивнул: — Ну да, ту, кто сверг с трона отца лжи, не легко сломить обычным вывихом. Я не сразу поняла, было ли это насмешкой или скрытым восхищением. Если учитывать мой нынешний статус — скорее первое. Но я всё равно улыбнулась, коротко, почти по инерции. — Значит заслуженно. — Ни кто не заслуживает боли в свой адрес. Эти слова, брошенные почти небрежно, задели глубже, чем он, вероятно, предполагал. Внутри на секунду что-то дрогнуло — то ли тоска, то ли надежда, слишком хрупкая, чтобы назвать её по имени. Мои глаза машинально метнулись на источник звука, донёсшегося из коридора. Голос шагов эхом прошёлся по каменному полу, и вскоре в проеме появилась Анна — в её руках поблескивал металлический тюбик. Свет из коридора очертил фигуру девушки, будто выхватывая её из мрака комнаты. Она подошла ближе, скользнув по мне внимательным взглядом. — Какое из? Я моргнула, не сразу поняв, о чём она. — Правое...но я справлюсь сама, спасибо. Я машинально протянула руку, собираясь взять мазь и незаметно исчезнуть обратно в свой угол, но девушка едва заметным движением остановила меня. — Конечно справишься. Но если что-то пойдет не так, Донован сделает из меня закуску для отродий, если с её Девой Марией случиться беда. — Это просто мазь, Анна. — Я не удержалась, тихо усмехнувшись. — Я сказала сядь. — Голос оставался непреклонным. Вероятно отдавать приказы во имя заботы это у них семейное....Или… заботы во имя приказов? Я закатила глаза, но послушно двинулась за ней. Опустилась на отодвинутый стул у стола, чувствуя, как холодная поверхность дерева отозвалась через тонкую ткань брюк. Осторожно зацепила пальцами край футболки и спустила её с плеча, открывая участок кожи, мгновенно обожжённой прохладным воздухом. Прикосновение Анны оказалось неожиданным контрастом — тёплое, уверенное, но не грубое. Пальцы с лёгким нажимом двигались вдоль ключицы, растирая мазь. Поначалу гель был холодным, почти ледяным, но через мгновение кожа под ним вспыхнула жаром, и тепло медленно поползло вниз по предплечью. Где-то в глубине мышцы отозвались лёгкой болью. — Готово. — Закончив, девушка отступила на шаг, вручив мне закрытый тюбик. — Мажь несколько дней, пока не почувствуешь расслабление в мышцах. Желательно утром и вечером. Я попробовала пошутить: — Неужели доверишь мне это сложное дело? Девушка закатила глаза — без раздражения, скорее с лёгкой усталой усмешкой. — Если понадобиться подробная инструкция — ты знаешь где меня найти. Я повертела в руках тюбик, ощущая на пальцах прохладный металл. — Поняла. Спасибо. Анна кивнула, и возвратила своё внимание на сидящего Яна. Парень всё это время сидел, не меняя своего положения, наблюдая за нами. Свет от лампы подсвечивал его профиль, и в этом спокойствии было что-то притягательное — будто он находил покой, просто наблюдая. — Так, — девушка вздохнула, — теперь вернёмся к первому мученику. Она промокнула вату. И покачала головой, усмехнувшись. — Что б вы все тут делали без меня? Эта маленькая, но такая важная коммуникация, или хотя бы попытка, вызвала тихую улыбку на моём лице. Где-то внутри теплилась робкая мысль — может быть, всё не так безнадёжно. Я развернулась и направилась обратно к себе, воображая, как маленькими шажочками, возможно, наши отношения с отрядом изменятся. ✿ ✿ ✿ После последнего, повторного похода на Небеса вместе с отрядом я чувствовала себя измотанной до кончика души. Казалось, словно воздух, которым я дышала, был пропитан пеплом чужих молитв и огнём божественного гнева. Само осознание того, что человеческая — грешная, порочная, несовершенная — нога ступила в святые земли, вызывало липкий страх. Страх не перед наказанием, а перед осознанием содеянного. Мы переступили черту, где земное и небесное уже невозможно различить, — и никто не сказал, можно ли туда входить. Кто теперь решает, что дозволено, а что нет? Кто осудит, если наказание уже состоялось — просто в самой жизни? Вероятно, это и есть безысходность — когда даже боль перестаёт быть подвластной. Желание профессора Донован было выше всего этого. Сильнее страха, выше сомнений. Частицы Бога — Пелиона и Анхеи — действовали недолго, и именно эта краткость стала топливом для новой, отчаянной попытки. Началась охота на бессмертных. Мир окончательно сошёл с ума. Но разве мой голос что-то значил? Разве жизнь демона и ангела имела вес, когда всё происходящее и содеянное оправдывалось научным благом? Жертва ради рождения. Спасение, отданное в обмен на кровь. Я лишь следовала приказам, шаг за шагом, добровольно спускаясь в пропасть, из которой не было возврата. План был безумно прост — и потому обречён: найти нового крылатого, который понесёт эту тяжёлую ношу бремени и восстановит питание портала между Землёй и Небесами. В одном из заброшенных, святых храмов мы нашли бессмертного. Профессор не дрогнула ни на мгновение. Ни один мускул её лица не выдал сомнений. Она, кажется, давно перестала помнить, что такое жалость — её воля была обнажена до холодной сути. Только упорство и желание добиться цели любыми средствами. Я стояла в стороне, наблюдая. Он сопротивлялся недолго. А потом — просто замолчал. Его положили на лабораторный стол, и всё, что некогда было живым, обрело вид безымянного опыта. Меня мутило от вида крови, от звуков металлических инструментов, от того, как хрупко всё священное становится ничем. В глазах Донован горел тихий, бесстрастный огонь. Она погрузила ладонь, затянутую латексом, в нутро божественного создания, и это зрелище было одновременно ужасающе и завораживающе. Как нелепо — и как трагично — видеть, как жизнь бессмертного забирает смертный. Смешно и страшно, как быстро даже высшие существа становятся на колени перед человеком. Это власть. Это превосходство. И в этом есть что-то пугающе прекрасное. Я не могла отвести взгляда. Она — холодная, непоколебимая, чуждая всему земному — присваивала себе жизнь другого. Для нас. Для науки. Для человечества. Возможно, это правосудие. А, может быть, самое настоящее грехопадение. Но именно эти руки потом удерживали меня, когда мир плыл перед глазами. Когда слабость ломала кости, и я теряла связь с реальностью, — именно эти сильные, холодные руки возвращали к жизни. Ладони, касавшиеся моих щёк, заставляли открыть глаза и смотреть. Смотреть и видеть — отблеск серебра её волос, глубину синих глаз, ту невыразимую мягкость света, что озарял мою тьму и уносил боль прочь. Небеса существуют. Они — в касаниях женских рук.