Под сводами безмолвия

Одинокие десятки глаз устремились на меня, тянулись, словно нитями невидимой паутины, лапая своими взглядами, жадно и настойчиво. Я стояла на этом пьедестале, монотонно повторяя выученный до совершенства текст, и внушала в их души мнимые надежды — сама не веря ни в единое слово. Каждая фраза, соскользнув с потрескавшихся губ, обжигала меня изнутри, оставляя за собой тонкий запах дыма и разочарования. Прихожани склонили головы, преклоняясь перед вошедшей дивой, слушая каждую молитву обещающую быть священной — но это была лишь иллюзия, обман, сплетённый с трещинами моей души. Холод обнимал до костей, впиваясь ледяным дыханием в плечи и шею. Он целовал меня по спине и затылку. Их молитвы, шепот и благоговение, навеки запечатались в прогнивших стенах храма, заглушённые криком грешников, чей смех и стоны цепляли за живое. Два ангела-хранителя стояли по обе стороны моих рук, следя за каждым движением, как живые отражения моих ограничений. Они были так же пленниками чужой воли, навсегда прикованными цепями к изящной женской руке, в которой горела тлеющая сигарета. Их молчаливое присутствие придавало обстановке одновременно торжественность и тревожность. Профессор Донован стояла неподвижно у входа в храм, плечо облокотив на холодную каменную стену. Её взгляд был твёрдым и безжалостным, прожигая меня насквозь, лишая возможности расслабиться, делая каждое движение ощутимо трудным. К губам прикасалась самокрутка, оставляя лёгкий след мелиссы, который вился в воздухе и слегка коснулся моей щеки, прежде чем раствориться в белёсой дымке храма. Я обвела взглядом присутствующих мужчин и женщин, подчёркивая их зависимость от меня, от моей речи, от того огня, что я пыталась в них зажечь. И мои глаза вновь наткнулись на фигуру Донован. Женщина едва заметно словила мой взгляд, склонив голову набок, позволяя себе удовольствие от происходящей сцены. Свет из окна робко пробивался внутрь морозными лучами, играя с серебристым отблеском её волос, подчёркивая аристократичную неподвижность. Она приподняла подбородок, глубоко затянулась дымом и медленно выпустила его в воздух, разводя пальцами около своего лица. Улыбка растянулась по губам — холодная, тихая, но требовательная. Я сцепила губы, не желая подчиняться её прихоти. Не позволила заставить себя выполнить приказ и вернулась к своей речи, повторяя слова, словно огонь внутри меня мог выжечь их тщетное поклонение. Молча считала минуты до завершения проповеди. Каждое слово, что срывалось с губ, отзывалось в груди как тяжёлая капля свинца. Безумно хотелось вырваться наружу, скинуть тяжёлое вбраньё и позволить снегу забрать меня под землю. Когда толпа начала рядеть, отдельные прихожане подходили ближе, целовали мои ледяные кисти, прося покаяния за содеянное. Я слушала. Я прощала. Я вселяла надежду в светлое будущее, успокаивая их разумы, пока моё собственное билось в бешеной агонии. На лицах появлялись улыбки, подступали благодарные слёзы — и всё это разрывало сердце ото лжи. Лжи во благо. Лжи во спасение. Но лучше так, чем позволить страху заселиться в их душах. Я вежливо улыбнулась, когда женщина попросила благословения. Ангелы коснулись её взглядом, сдержанно кивнув, подтверждая, что власть над событиями всё ещё моя. Я опустила взгляд на пальцы, унимая дрожь, сжав их в кулак. Через мгновение охранник накинул на мои плечи тяжёлое пальто и вывел на улицу. Несколько сопровождающих последовали за нами, зорко вглядываясь в небо — туда, где могли затаиться отродья. Соня шагала впереди, не оборачиваясь: — Если ты будешь так медленно передвигать ноги, мы до ужина не успеем вернуться. И тогда съедим тебя. Я перевела на неё недовольный взгляд. — Твоё волнение так трогательно, что хочется остановиться и поклониться, — отозвалась я сухо. — Ступай, а. Я закатила глаза и плотнее вжалась в согревающее пальто, пряча руки в глубоких карманах. — Девочки решили подружиться, — раздался за спиной язвительный голос, —как мило. — Профессор бросила насмешливый взгляд, скользнув по нам с высоты своего спокойного достоинства. Я предпочла промолчать. — Тебе идёт этот оттенок непокорности, Лэйн, — продолжила Донован, — но не заигрывайся. Я скользнула по ней холодным взглядом. — Только если это избавит нас от вашего надзора. Она усмехнулась краем губ: — В моём надзоре ты должна видеть привилегию, милая, а не наказание. Я вновь мельком посмотрела на неё. Женщина сравнялась со мной в шаге, не оставляя шанса уйти вперёд. — Ах да, — протянула она лениво. Профессор взмахом пальцев поправила выбившуюся прядь, нарочно привлекая моё внимание. — Ты думаешь, я не заметила твою кислую физиономию во время работы? — её голос был опасно мягким, словно бархат, скрывающий сталь. — Все подумают, будто тебе в рот влили уксус. Я насторожилась, скользя по её лицу внимательным взглядом. Ноги проваливались в сугробах, а подол белоснежного церковного одеяния тяжело тянулся за мной, намокший от снега. — Не обижайся, дорогуша, — продолжила профессор, с едва саркастичным тоном. — Но если твоя “преданность” и дальше будет столь же выразительной, тебе придётся молиться за собственное место в этом мире. Она затянулась, лениво выдохнула дым, губы изогнулись в той самой медленной, почти кошачьей полуулыбке. — Хотя, возможно, тебе это даже понравится. Я ощутила, как внутреннее раздражение тянет мышцы, как струны, натянутые до боли. — Я делала, что вы просили, — произнесла я сдержанно. — Делала, — повторила она, приближаясь. — Но недостаточно. Её глаза зацепили мои, и прежде чем я успела отстраниться, профессор Донован резко схватила меня за рукав пальто, вынудив остановиться. Снег под ногами предательски хрустнул. Я обернулась, сокращая расстояние между нами до полушага. От неё пахло мелиссой, морозом и чем-то едва уловимо пряным. — Держись достойно, — голос её стал низким, командным. — Спина ровно. Подбородок выше. Женщина скользнула взглядом по моему лицу, задержавшись на губах. — Отсутствие веры читается с лица, Лэйн. И если ты сама не веришь в то, что произносишь — никто не поверит тебе. Тонкая пауза. — И тогда святыня, которую ты изображаешь, обрушится тебе на голову. Я сжала губы, не отвечая. Она отпустила мой рукав, и снег, прилипший к ткани, осыпался вниз. — Не вынуждай меня решать, кому доверить твоё место, — произнесла женщина ровно. Глаза её стали острыми, как осколки льда. — Поверь, у меня есть кандидаты постарательнее. Удовольтворившись, что увидела на моём лице всё, чего добивалась, Донован развернулась и пошла вперёд. Я, чувствуя, как горло жжёт от обиды, опустила голову и молча последовала за группой. По возвращению в поместье сумерки начали сгущаться тёмной пеленой, укрывая всё вокруг мягким, почти бархатным мраком. Солдаты расхаживали по периметру, неся в себе привычную строгость и готовность без вопросов выполнять приказы. Их шаги глухо отдавались в тишине, ожидая следующего указания. Профессор Донован, лишь мельком спросив о ходе экспедиции, отстранилась от группы. Я шла следом, не сбавляя шагу, шаркая тяжёлыми ботинками по заснеженному бетону, подол платья скользил по снежной корке, оставляя едва заметный след. В глазах мелькали силуэты ангелов, бороздивших облака в небе, сторожа, наблюдающие за каждым нашим движением. Для меня приоткрыли дверь, и я направила взгляд на одного из солдат. — Отряд уже вернулся? Суровый мужчина, ничем не отличавшийся от других военных, нахмурился и оценивающе посмотрел на меня. — Да, прибыли чуть раньше вас. — Его госл был лишён любых красок и интонаций. Я кивнула, в душе загорелась хрупкая, почти обманчивая надежда. — Благодарю. Я была готова шагнуть внутрь поместья, но голос профессора Донован заставил замереть и повернуться. Женщина направлялась к нам, расстегивая своё тёмное пальто, уверенной и грациозной походкой, которая подчёркивала каждое её движение. Она остановилась перед солдатом, отдавая приказы спокойно, но с железной точностью. — Пускай ей ужин подадут через пятнадцать минут. И проследите , что б отдельно, в её комнату. Я подняла глаза, встретив её взгляд, и ощутила, как внутри поднимается негодование. — Но, профессор, — постаралась выровнять голос, — я думала, могу присоединиться к остальным. Женщина перевела на меня холодный, почти режущий взгляд. Она явно не собиралась тратить энергию на объяснения. — Тебе будет достаточно собственного общества. — Отрезала она. Я нахмурилась, ощущая, как раздражение подступает к горлу. — Я ведь часть команды. — Поверь, ты не многое потеряешь. — В её голосе скользнул оттенок иронии. — Ужинать с ними — сомнительное удовольствие. — Но всё же — вместе. — Я попыталась возразить, но профессор лишь усмехнулась краешком губ. — Ты слишком романтизируешь совместные трапезы. Сомневаюсь, что отряду понравится делить хлеб с тем, кто заставляет их чувствовать себя… — она сделала паузу, смакуя слово, — ничтожными. Я опустила взгляд, внутренне борясь со смесью стыда и злости. Донован закатила глаза, словно всё это её развлекало, и вздохнула. — Так уж и быть. Я скажу, что б к тебе кто-то заглянул. Мгновение. Я встретилась с её глазами, и на душе забрезжила детская радость — едва заметный проблеск в холодном отчаяние. Женщина слегка склонила голову, позволяя серебристым прядям упасть на лицо, и на секунду мне показалось, что я уловила тень заботы. Но это ощущение тут же исчезло, разбиваясь осколками по коже. — Я хочу, чтобы ты поняла: я берегу тебя от лишнего шума. — Она улыбнулась, но в улыбке не было тепла. — Не благодаришь? Я промолчала, кивнув, и отвернулась. Раздражение тихо перетекло в бессильную обиду, тяжесть которой ощущалась во всем теле. Женщина, потеряв к моей реакции всякий интерес, кивнула солдату, и тот поспешил выполнить приказ, не оглядываясь. Снег падал густыми хлопьями, оседая на ресницах. Профессор Донован ушла, оставив после себя тонкий след духов и ощущение, словно воздух стал ещё холоднее.