Клятва Повелителя Ветра

Стояла глубокая ночь. Дом, обычно погруженный в живое безмолвие, сегодняшним вечером тревожно пустовал. Еще днем Ричард уехал по каким-то срочным делам в соседнее поместье и не должен был вернуться до завтрашнего утра. А Рокэ в эту ночь сон не шел. Он мучался от бессонницы, мысли его беспорядочно путались. Глубоко задумавшись, юноша разбирал в голове сложную тактическую задачу, которую прочитал сегодня в учебнике. Ни о чем не задумываясь, с единственным желанием взять забытую в кабинете книгу, Рокэ уже шел по пустующему коридору. В имении Окделл был небольшой свод неукоснительных правил, и одно из них — всегда стучать, прежде чем войти в чужую комнату, особенно в кабинет хозяина. Ричард тоже безукоризненно соблюдал это правило, уважая личные границы других обитателей дома. Но сегодня Рокэ это правило нарушил, когда без задней мысли нажал на ручку и толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета. В ту же секунду он статуей замер на пороге, мозг отказывался воспринимать адекватно увиденную картинку. Теплый свет от растопленного камина и одной из настольных ламп отбрасывали на стены причудливо пляшущие тени. На широком кожаном диване, который обычно служил Рокэ и Ричарду для чтения, лежали двое. Широкая и мускулистая спина Ричарда была напряжена и покрыта капельками пота, блестевшими в отблесках огня. Бриджи были спущены до бедер, а рубашка комком лежала на ковре перед камином. Под ним, обвив его шею руками и откинув голову на подушку, лежал молодой конюх Миккель. Его ливрея была полностью расстегнута, обнажая под собой гладкую, залитую румянцем грудь. Штаны были скинуты и валялись рядом с рубашкой Ричарда. Одна его нога беспомощно свешивалась с дивана, а другая обвивала бедро Окделла, прижимая мужчину плотнее к себе. Воздух в комнате был густой и спертый, в нем смешались запахи дорого коньяка, мужского пота и чего-то другого, горячего и острого. Запах секса. Рокэ же словно парализовало. Он не мог пошевелиться, не мог издать звук или сделать вдох, не мог отвести взгляд. Он мог только безвольно наблюдать, как перед ним разворачивается эта жестокая мизансцена. Он словно со стороны видел, как мощные бедра Ричарда двигались с отточенной силой, как он мерно вбивался в нутро конюха. Каждый его новый толчок был резким, властным, он не оставлял сомнений в том, кто здесь хозяин положения. Миккель же издавал тихие, всхлипывающие звуки, которые иногда прерывались под напором мужчины сверху. Глаза конюха были прикрыты длинными ресницами, на которых собирались бисеринки слез, а губы приоткрыты в беззвучном вскрике. Когда Ричард входил в него особенно глубоко, по лицу Микелля проскальзывала волна мимолетной боли и он глухо, сквозь стиснутые зубы, стонал, пальцами впиваясь в напряженные мышцы спины Ричарда, оставляя за собой красные полосы от ногтей. Все это сопровождалось поскрипыванием дивана, чей звук стал зловещим аккомпанементом тяжелому дыханию слившихся в страсти мужчин. В какой-то момент Ричард наклонился ниже и его губы прижались к призывно обнаженной шее Микелля. Но это был отнюдь не нежный поцелуй, нет. Это был настоящий животный укус. Окделл чуть-ли не до крови вгрызся в чувствительную тонкую кожу сгиба, где шея переходит в плечо, и тело конюха тут же выгнулось в судорожной дуге. Из его горла вырвался громкий, чуть визгливый вскрик, что смешался с мольбой. — Сэр… пожалуйста… — простонал Миккель. В его голосе слышалась сладкая истома и полная покорность. Ричард на это в ответ лишь глухо зарычал, увеличивая темп проникновения. Его пальцы сжимали бедра конюха с такой силой, что оставляли на светлой коже после себе красные следы, который завтра точно превратятся в цветущие синяки. Окделл был полностью поглощен процессом, в своем первобытном наслаждении и дикой страсти он не видел и не слышал ничего вокруг. Рокэ все это время стоял, вжавшись всем телом в косяк двери, и смотрел на то, как человек, которым он стал восхищаться, которого он почитал, на которого он пытался ровняться, которого, как ему начинало казаться, он… который вел себя, как голодный дикий зверь, дорвавшийся до безвольной добычи. Это была не любовь, а простая, грубая в своем исполнении потребность. Владение. Использование. Рокэ стало тошно и мерзко. Он видел, как по напряженной спине Ричарда стекали капли пота, очерчивая собой четкий рельеф спинных мышц и исчезая в ямочках на пояснице. Видел, как вздрагивает Миккель при каждом новом толчке, после которого его плоть сильнее сжимала член Ричарда. Он слышал этот отвратительный звук влажных шлепков кожи об кожу, эти тяжелые и хриплые стоны. Рокэ не мог дышать. Его маленький мир сузился до этой мерзкой картины. Мозг, зашоренный годами жестокого обращения и насилия, мгновенно выдал единственную из возможных и самых очевидных для него интерпретаций происходящему: Н-А-С-И-Л-И-Е. Очевидно, это был совсем не тот Ричард, которого он знал. Это был один из надзирателей приюта. Это был Брат Викторин. Это был любой из тех животных, кто использовал свое положение и силу для того, чтобы брать понравившиеся новые игрушки взамен поломанных и уже ненужных. Разница во всем этом была в антураже — бокалы с недопитым коньяком, различные нарезанные фрукты, кожаный диван вместо грязной вонючей подстилки. Вот только суть у всего этого была одна и та же — власть и пользование. В памяти Рокэ, с ужасающей и обжигающей ясностью, всплыли на поверхность и другие образы. Темная приютская каморка. Тяжелое, пьяное зловоние из мерзкого рта. Постоянная боль. Непрекращающееся унижение. Чувство собственной беспомощности. Тело, что предательски замирает от страха и отвращение не только к мучителю, но и к самому себе. Тело Рокэ реагировало быстрее разума. По спине пробегали мерзкие влажные мурашки, желудок свело тугим узлом, к горлу подступила тошнота. Он ощутил во рту кислый привкус желчи. Все было точно так же. Его затопила слепая и всепоглощающая ярость. Он не замечал выражения лица Миккеля, не желал слышать его томных стонов — все это меркло под вуалью власти и подчинения. Рокэ видел на месте Ричарда не своего опекуна, которому начинал верить и доверять, а очередного насильника. И это стало намного хуже любого из предательств. Рокэ отпрыгнул от двери, словно та была из раскаленного железа, и побежал назад по коридору, не ощущая собственных ног. Он ворвался в свою комнату, захлопнул со всей силы дверь и прислонился к ней спиной, в нелепой попытке успокоить гулко бьющееся сердце и сбитое тяжелое дыхание. Перед закрытыми глазами все еще стояло мерзкое зрелище, наслаиваясь на старые, еще незажившие раны кошмарного прошлого. На нетвердых ногах юноша подошел к умывальнику и судорожно принялся тереть лицо и руки ледяной водой, в тщетных попытках смыть с себя это липкое, оскверняющее все его естество, чувство. Но ведь оно сидело внутри. Его собственное тело, которое он тщательно старался отгородить от любых ненужных воспоминаний, вновь стало ему злейшим врагом. Ведь оно-то помнило. Оно отзывалось на увиденное липкой дрожью, меркой тошнотой, ледяным ужасом и животной яростью. Стены, которые раньше давали ему чувство защищенности, вдруг стали стенами, построенными на лжи. Воздух, который раньше он свободно вдыхал полной грудью, теперь пах предательством и застревал комом в горле. Теперь он остался один. Снова вокруг него были грязь, боль и насилие. И на этот раз все это исходило от того, кому он когда-то решил поверить.