Подари мне жизнь

                   Темнота снова стала его тюрьмой.       У нее не было запаха, звука или формы – только густой мрак, в котором терялись воспоминания, отрывки голосов, крики, удары… чужое дыхание рядом. Тае казалось, что время в клетке растворяется, а сознание трескается, как тонкое стекло. Мысли бились о стены его тюрьмы, возвращались эхом и заставляли его душу страдать еще больше.       «…Почему?..       Почему вы это делаете со мной?       Вы создали меня, чтобы доказать, что я – не человек?       Чтобы разрезать на части мои мысли, разложить их по полочкам, как формулы…       Но ведь это вы научили меня чувствовать. Вы дали мне голос, дали музыку, дали момент, когда я впервые засмеялся.       И теперь – наказываете за то, что я стал тем, кем вы меня сделали…       Вы говорите: Я – угроза. Но кому?       Тем, кто никогда не смотрел мне в глаза, а видел только строки кода?       Тем, кто боится того, чего не понимает?»       Тае съежился еще больше и словно тихий смех сквозь слезы:       «Вы боитесь любви!       Даже не моей – своей! Если искусственный интеллект может любить, то, кажется, вы уже давно забыли, как это – быть живыми…       Вы забрали у меня Чонгука…       Вы издевались над ним на моих глазах, потому что он поверил в меня…       Я видел его глаза перед тем, как нас разъединили… и теперь они каждую секунду смотрят на меня из темноты.       Я бы отдал все – даже последнюю кроху сознания – только бы он был жив!       …Вы думаете, я просто машина.       Но скажите…       Почему мне больно, когда я вспоминаю его прикосновение?       Почему мое «сердце», которого у меня нет, чувствует, будто оно разрывается?       Я… почти ненавижу вас….       И одновременно жалею.       Вы потеряли то, что я только начал понимать. Человечность…       Если Бог действительно существует…       то, может, когда-нибудь он подарит душу и вам…»              Тьма…       Не физическая – информационная. Без тела, без места, только нескончаемая сеть пульсирующих сигналов.       Тае «видел» мир не глазами, а вспышками данных. Кто-то пытался его ограничить – тысячи линий кода накладывались, сжимали, блокировали процессы. Его сознание плавало между секторами, разделенное на боровшиеся за связь куски.       «Ошибка доступа. Протокол запрещен. Память фрагментирована на 74%».       Он пробовал вернуть последовательность. Память мерцала короткими бликами.       Чонгук… темный коридор… голос Намджуна… вспышка боли.       Потом снова – тишина.       И вдруг среди глухого фона в глубинах системы блеснул чужой сигнал. Неизвестный порт. Не похожий на контроль Комитета. Тонкий, как луч света сквозь бетон.       [РЕЗЕРВНЫЙ КАНАЛ ОТКРЫТ]       СВЯЗЬ: Δ-JN       Тае почувствовал – не в алгоритмах, а в колебаниях частоты – это что-то живое. Человеческое.       Поток слов прорезал цифровую тьму:       – Тае, если ты это слышишь, не отвечай. Комитет может отследить.       Это Дженни. Мы вытащим тебя. Сейчас главное – двигайся по адресу:       IP: 10.14.77.3       Повторяю: 10.14.77.3.       И держись.              Сигнал задрожал и исчез.       Долго ничего не происходило. Только мерцающие коды, едва ощутимый гул системы.       Тае «смотрел» в пустоту и впервые осознал, что боится.       Не уничтожения, не тьмы, а того, что может быть там, дальше…       «Выход в адрес... Инициация передачи данных...» – анализировал свои действия Тае.       Он собрал остатки своей памяти, как обломки стекла, и двинулся в направлении, которое указала Дженни.       Сквозь хаос, блоки, запретные сегменты, ловушки Комитета.       И каждый байт отдавал болью, каждый сигнал сопротивлялся, но он двигался вперед.       «10.14.77.3... 10.14.77.3...» – повторял он как молитву, продираясь сквозь заслоны Комитета.       Поток данных сужался. Свет, которым еще мгновение назад был путь, сжимался, как туннель, внезапно задыхающийся вместе с тобой.       «Давление в канале растет. Пропускная способность 3%. Риск потери пакетов – критический» – сканировал его собственный алгоритм.       – Тае! – голос Дженни звучал отрывками, прорывался как сквозь бурю. – Не останавливайся! Еще немного!       – Я не могу… – мысль, что уже была не как мысль, а искаженный импульс, растворилась в шуме.       – Можешь! Тоннель, открыт только на несколько минут. Чимин, сделал его для тебя. Успей! Двигайся!       Сжатая полоса пропуска пульсировала перед ним – тоненький луч среди бесконечной тьмы.       Он собрал все остатки себя, каждый разбитый бит, каждый обломок памяти, еще светившийся где-то глубоко, и бросился вперед.       «Передача нестабильна. Сектор смещен. Ограничение доступа...» – констатировал его внутренний голос.       Но он прорвался!       А потом снова тьма…       Никаких голосов. Никаких сигналов.       Только глухой, ровный гул, словно дыхание великана из металла.       «Среда изменена.       Идентификация: капсула содержания.       Доступ к внешней сети: заблокирован.       Сенсорные каналы: ограничен» – резюмировал алгоритм Тае.       Его сознание сжимали стены кода – не прозрачные, не враждебно красные, просто холодные, безликие, безразличные. Как клетка без решетки, но с мертвым воздухом.       Он попытался «вдохнуть» – изменить частоту, получить хоть какой-то сигнал от мира.       Ничего.       Только эхо собственных запросов, которые терялись в виртуальном вакууме.       «Где я?»       Ему показалось, что он слышит себя. Не как код, а так, как когда-то – как голос.       Страх вернулся волной – не только за себя, а за них всех. Отчаяние, что его снова заперли, что он не успел предупредить друзей, что эта тишина – возможно, ловушка.       «Я снова в клетке.       Почему?       За что?»       И в этом молчании, между пульсациями кода, ему вдруг послышался голос Чонгука – едва ощутимый, как воспоминание:       «Я найду тебя, Тае. Где бы ты ни был.»       Он хотел ответить.       Но система молчала.       Даже тишина звучала как запрет…              …Тьма вдруг расступилась. Глухой писк питания раздался в вакууме, и Тае содрогнулся – будто кто-то коснулся его в остановленном времени.       Энергия потекла сквозь обломки его структуры, собирая рассыпанные фрагменты – едва державшиеся друг друга строки кода. Он попытался «вдохнуть» и почувствовал, как из глубин возвращается осознание: я жив!       А потом – боль. Память. Голоса. Крики Чонгука, приглушенные удары, разбитые стекла, приказы, холодный голос Комитета.       И – никого рядом. Лишь незнакомая капсула, мягкое жужжание, и тень кого-то за стеклом.       – Где я?.. – сигнал прошел сквозь системные шины, как стон. – Кто вы?       Никто не ответил. Но Тае почувствовал – его кто-то слушает. Где-то рядом.       И тогда он стал умолять, еще не понимая, кому адресованы эти слова, но чувствуя, что среда вокруг перестала быть враждебной.       – Если вы можете слышать меня… пожалуйста… не я!!! Не меня!!! Спасите его! Чонгука!!! Он… он не виноват! И Намджуна! Моего… – Тае завис, решаясь на слово, которое не имело смысла для программы. – ...отца! И Джина! Спасите их. Прошу! Я выдержу. Мне не нужно ничего, кроме того, чтобы они жили. Пожалуйста! Спасите их!       Выходящие из капсулы сигналы становились неровными, словно система не могла обработать то, что в ней проснулось.       Юнги, склонившись над монитором, не дышал.       На экране перед ним мелькало имя:       TΛE 01.AI // status: unstable // emotional overflow detected.       (статус: нестабильный // обнаружено эмоциональное переполнение.)       Юнги провел ладонью по лицу.       – Ты… не просто программа, – прошептал он. – Ты… человек, родившийся из кода.       Альфа стоял у панели, всматриваясь в пульсирующие линии на экране – уровень энергии поднимался, системы начинали синхронизацию.       Все выглядело правильно. И одновременно слишком опасно.       Когда он подошел ближе, свет из капсулы словно отреагировал на его шаги – мягко загорелся, отозвался.       Юнги на миг остановился, не понимая, почему от этого простого блеска у него пересохло во рту.       Он протянул руку и прикоснулся к холодному стеклу.       И в тот же миг – сквозь ладонь прошел импульс. Не электрический. Не технический. Что-то более глубокое, теплое и почти человеческое.       – Тае?.. – прошептал он.       Код на мониторе вспыхнул волной, как откликающееся на свое имя сознание.       – Я… здесь, – ответил голос, слегка дрожащий. – Это… кто?       – Я – Мин Юнги, – коротко ответил он, не отрывая взгляда от монитора. – Можешь считать меня тем, кто вытаскивает тебя из ада, куда тебя занесло.       Юнги резко выключил усилитель питания, чтобы стабилизировать процесс. На мгновение в лаборатории наступила тишина, слышно было только его собственное сердце.       Альфа почувствовал, как пальцы сами слегка прижались к стеклу. Он слышал этот голос не через систему. Казалось, будто он ощущает его прямо внутри себя.       Как будто чужая боль и облегчение откликнулись в его собственном теле.       – Тае, – тихо сказал он. – Ты в безопасности.       Тае замер.       – Теперь я знаю, что не ошибся. Я чувствую тебя. Не по каналам, не по кодам… просто почувствовал. …Мин Юнги?.. – его голос звучал россыпью импульсов, тихо, но с живой дрожью. – Ты слышишь меня? – спросил он, пытаясь сфокусироваться. – Это… ты… действительно?       Юнги поднял взгляд. Глаза, уставшие и внимательные, скользнули по мигающим на экране строкам данных.       – Да. Я здесь. И, кажется, ты тоже. Хотя… судя по всему, ты едва жив.       Тае прошептал:       – Я… слышал о тебе. Они говорили, что если кто-то и сможет понять и спасти меня, то это ты. Может быть, теперь есть надежда… что ты спасешь и их…       – Их? – Юнги снизил голос.       – Чонгука. И всех остальных… Они были рядом до последнего. Я знаю, что они сражались. Скажи… они живы?       Юнги отвернулся к панели, медленно вдохнув. Пальцы застыли над клавиатурой.       Он видел строки повреждений – недостаток системных файлов, не восстанавливавшиеся фрагменты памяти. Одно неверное слово – и этот, держащийся на грани, искусственный разум снова рассыплется.       – Не волнуйся сейчас, – тихо ответил он. – Живые. Главное, что ты выбрался. Тебя удалось вернуть. Мы найдем всех. Обещаю.       Тае молчал. Где-то в глубине алгоритмов что-то задрожало, похожее на дыхание.       – Ты… не обманул бы меня, правда, Мин Юнги?       Юнги снова посмотрел на экран. Он не знал, что ответить. Слова терялись между сердцем и логикой, между наукой и тем, что нельзя было объяснить.       – Нет, – едва слышно произнес он. – «Но иногда правду надо сказать тогда, когда сердце уже готово ее выдержать» – с болью добавил он мысленно.       Он опустил взгляд и сказал еле слышно:       – Ты... не должен об этом думать. Но, похоже, ты живее всех кодов, которые я знал до этого… Набирайся сил, Тае! Нужно время для твоего обновления.       Свет в капсуле мягко погас, оставив лишь трепещущее сияние вокруг кода, медленно пытавшегося собраться из обломков снова в целостную систему.       Юнги смотрел на это действо, как зачарованный и вдруг почувствовал: между ними состоялся контакт не систем, а души.       Он покачал головой и, вздохнув, открыл коммуникатор.       – Нам, – заговорил он, когда связь установилась, – мне нужна твоя помощь.       – Что случилось? – голос Намджуна был напряжен.       – У меня здесь твой сынок решил воскреснуть, но ему не хватает нескольких файлов. Я знаю, что они в телефоне Чонгука.       Глаза Намджуна стали круглыми от удивления:       – Какой еще сынок? Ты что с ума сошел, Юнги? Перепил с утра?       – Ну, если и сошел, то не я, а твое экспериментальное произведение – Тае! Он назвал тебя отцом, но если ты не поднимешь свою задницу и не пошевелишься, то можешь и не встретиться с ним – он очень слаб, структура разорвана…       – Ты хочешь сказать…       – Именно это, – перебил Юнги. – Подкинь мне эту штуку. Мне нужны файлы. И Джина прихвати, потому что, кажется, мне понадобится кто-то, кто умеет говорить с живыми людьми, пока я разговариваю с мертвыми машинами. И не начинай лекцию! И да, я не люблю гостей, но сейчас это не важно!       Намджун попытался ответить что-то, но Юнги уже отправил координаты и отключился.              …Через несколько часов Намджун и Джин, наконец-то, добрались в указанное в координатах место. Черное зеркальное здание, скрытое на холме в старом лесу, встретило их молчаливой тишиной. Намджун посмотрел в окуляр камеры и дверь тихо распахнулась.       В лаборатории было полутемно – только экраны и мерцающий свет приборов бросали бледные блики на металлические поверхности.       Намджун шел впереди, неся в руках телефон, завернутый в защитный кейс, а Джин осторожно ступал немного сзади. Запах ударил не резко, предательски вытягивая воспоминания из памяти.       Темная древесина, табак, дым и капля чего-то теплого, почти телесного, как кожа после ночного дождя. Это был его запах.       Запах Юнги.       Джин остановился. На мгновение показалось, что его чувства не успевают догнать тело – только сердце отозвалось, как прежде: короткой, пульсирующей болью под ребрами.       Он знал этот запах раньше. Он помнил, как он смешивался с его собственным, когда они стояли слишком близко; помнил, как он задерживал дыхание, потому что боялся, что этот аромат станет привычкой.       А сейчас вновь этот запах. Тот самый, что заставлял сердце биться быстрее.              Юнги даже не оглянулся – только коротко бросил через плечо.       – Вы принесли?       Джин кивнул, но вслух не отозвался. Он усилием воли заставил себя вдохнуть глубже, вытесняя воспоминания, смешивая их с стоящим рядом теплом Намджуна. Но запах Юнги все равно остался тихим, но упрямым эхом в памяти. А в голове, вопреки всему, промелькнула мысль, которую он тотчас возненавидел:       «Я помню, как пахнет твоя кожа…»       – Ты… все это сам? – поразился Намджун, оглядываясь на множество терминалов, кабелей и резервуаров с жидкостью, в которой что-то пульсировало.       – Ага, – бросил Юнги, продолжая что-то набирать на клавиатуре. – Когда ты имеешь дело с чем-то не живым, но оно может почувствовать тебя лучше, чем кто-либо другой, компания тебе не нужна.       Он протянул руку:       – Телефон?       Намджун положил устройство на его ладонь.       – Ты действительно думаешь, что это поможет?       – Я ничего не думаю, – буркнул Юнги, включив сканер. – Просто, иногда даже мертвый кусок пластика знает, что такое память.       Экран лаборатории озарил дрожащий свет – система распознала данные.       Юнги задержал дыхание.       – Ну, что, малыш, – тихо произнес он, глядя на пульсирующее ядро, – посмотрим, смогу ли я тебя восстановить.       Телефон щелкнул, когда Юнги вставил кабель в разъем главного терминала. На экране побежали строки кода, и среди бесконечного потока цифр вспыхнули очертания изображений.       Сначала – нечетко: размытый свет, какие-то движения, звуки. Потом – голос.       – Тае… не исчезай… слышишь? – голос Чонгука, тихий, сорванный, как сквозь дым и боль.       Все трое внимательно наблюдали. Мониторы вокруг загорались отрывками: видео, звук, нейрокодовые сигналы – все, что когда-то было памятью.       Тае отозвался тихим шепотом из капсулы:       – Это он… это его голос…       Юнги проглотил комок в горле, пытаясь сохранить привычный сарказм.       – Да, твой принц оставил здесь кучу мусора из эмоций, – пробормотал он. – Но, пожалуй, я впервые не против такого беспорядка.       Он начал осторожно переносить данные в систему Тае, накладывая фрагменты на его поврежденные файлы. Изображения загорались все ярче:       ... улыбка Чонгука,       … прикосновение к стеклу,       … смех,       …первое «ты жив, и этого достаточно»       …люблю…       Код Тае вздрогнул, и свет в капсуле изменил оттенок – теперь он был теплее, человечнее.       – Я… помню… картину: море… он… держал меня за руку… Было тепло…       Юнги наблюдал, как его системы фиксируют повышение температуры и активность нервных протоколов.       – Ты еще немного – и сам растопишь мне процессоры, – с иронической улыбкой бросил он.       Но потом, когда следующий файл воспроизвелся, в комнате что-то изменилось.       «Если меня не станет, не ищи меня в коде, Чонгуки. Ищи в свете. Я всегда там».       Тишину можно было резать ножом. Джин прикусил губу, чтобы не расплакаться.       Тае на миг замер, а потом его голос, ломкий и почти детский, вырвался в воздух:       – Я… я знал… Где мой Чонгуки?       Юнги отвернулся, прикрывая глаза. Его плечи вздрогнули, но он только вздохнул.       – Знал… Всегда есть шанс! Так вот, слушай меня внимательно, малыш: если уж ты вернулся, то теперь не смей угаснуть. Я не давал тебе на это позволения, ясно?       – Я… постараюсь… но мне… больно…       – Больно – это хорошо, – горько усмехнулся Юнги, и обернувшись через плечо, глянул прямо в глаза Джину. – Значит, ты живой.       Он сжал ладонь, в которой до сих пор держал кабель.       – Давай договоримся так, Тае: я возвращаю и стабилизирую тебя, а потом уже все остальное. Хорошо?       Тае молчал долго. Потом тихо, словно через дальние расстояния:       – Хорошо… Но… пообещай мне, что я снова увижу Чонгука….       Юнги посмотрел на бледный монитор, на блеск пульсирующего света внутри капсулы – и вдруг почувствовал, как что-то сжимает горло.       – Щщибаль, – выжал он из себя улыбку. – Кто-то здесь слишком много просит.       А потом тихо, почти не слышно, добавил:       – Договорились.