Подари мне жизнь

                   Три альфы вошли в кафе, и в воздухе, казалось, повисло ожидание чего-то важного, неуловимо значимого. Они вошли молча, их решимость была почти осязаема. Шаги — размеренные, тяжелые, вели их к переговорной — возможно к последнему островку надежды.       Комната была небольшой, но уютной, словно специально созданной для откровенных бесед. Стол стоял у панорамного окна из которого открывался прекрасный вид на ночной Сеул — море холодных огней, безразличных к их тревогам. На столе бутылки с водой и идеальные, словно восковые, фрукты. В нише стояли два глубоких кожаных кресла. Намджун окинул комнату холодным, аналитическим взглядом, и его лицо на мгновение исказила тень раздражения. Он резко развернулся и вышел, не сказав ни слова.       Через несколько минут дверь отворилась почти беззвучно, и несколько официантов, словно тени, оперативно внесли еще один прибор и массивное кресло, нарушив симметрию уюта. На столике задымил густой, ароматный кофе, его горьковатый запах смешался с напряжением в воздухе.       Намджун вернулся, его взгляд скользнул по обновленной обстановке, и лишь тогда он жестом пригласил гостей занять места. Хосок грузно плюхнулся в кресло, его пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Чонгук опустился напротив, его поза была неестественно прямой, а взгляд — горящим и нетерпеливым. Оба уставились на Намджуна в ожидании ответов.       На несколько минут в комнате воцарилась звенящая тишина, разрываемая лишь отдаленным гулом мегаполиса. Нам задумчиво смотрел на своих гостей. Его длинные пальцы медленно, почти с нежностью скользили по ребру кофейной чашки, словно в этом единственном жесте он искал точку опоры, равновесие для своего бушующего разума. Внешне он был воплощением ледяного спокойствия — ровный, низкий голос, собранная, подтянутая фигура. Но внутри все клокотало:        «Интуиция меня не подвела. Я знал, что Хосока нужно добавить в этот список. Черт возьми, я знал! Равно как и Чимина. Они оба не просто друзья, они — чувствительные антенны, улавливающие тончайшие вибрации, то, что мы с Джином, зарывшись в код и стратегии, можем пропустить. Без их искренности, без этой безумной преданности шансы спасти Тае таяли бы на глазах, как дым от этого кофе».       Намджун на мгновение сомкнул веки, и перед ним, словно живой, предстал образ с фотографии — теплый, настоящий Тае. Уже не просто строчки кода, не сложный алгоритм. Субъект. Личность.        «В нем есть нечто по-настоящему человеческое. Гораздо большее, чем некоторые из его создателей позволили бы себе признать. Его способность развиваться, чувствовать, его немые страхи, его трогательная привязанность… Это уже не программа. Это — душа. И именно за это, за эту самую душу, его и хотят уничтожить».       Намджун глубоко, с усилием вдохнул, чувствуя, как холодок страха скользит по позвоночнику. Его взгляд скользнул на Чонгука:        «А этот упрямый, несломленный альфа… Он горит изнутри. Он готов в одиночку встать против целого мира, если речь идет о том, кого он успел полюбить. Тае дал ему смысл, опору, и теперь они связаны такой безумной, иррациональной связью, что даже мой аналитический ум не в силах до конца ее измерить. А еще Джин… Боже, Джин. Мы с ним несем на своих плечах груз ответственности, который этим двоим даже не снился. Но имею ли я моральное право тащить их всех в эту бездну? Подвергать такому чудовищному давлению?»       Его мысли понеслись дальше, в холодную, бездушную тень Комитета:        «Они молчат. Пока еще не сделали ни одного открытого шага, но я-то знаю — это лишь зловещая тишина перед бурей. Они не оставят нас в покое. Это лишь вопрос времени. Если не мы, то они сделают первый ход. И тогда уже не будет места переговорам, не будет шанса на спасение... Как подобрать слова, чтобы объяснить этим ребятам, что отныне каждый наш вдох — на прицеле? Как вымолвить, что все, что они любят, вся их хрупкая нормальная жизнь может в одно мгновение рухнуть и обратиться в тлен?»       Его пальцы судорожно, до побеления костяшек, сомкнулись на фарфоровой чашке. Только так, он мог сдержать предательскую дрожь в руках, не дать ей выдать страх, сжимающий его сердце.        «Я должен найти слова. Самые верные, самые честные слова. Для них. Для всех нас. Иначе мы уже проиграли, даже не успев вступить в бой».       Намджун медленно сделал глоток обжигающего кофе и поставил чашку на блюдце. Звук показался оглушительно громким в давящей тишине. Напряжение в комнате стало почти физическим, густым и удушающим.       Хосок ждал, нервно сжимая и разжимая кулаки, его, обычно жизнерадостное лицо, было искажено гримасой тревоги.       Чонгук не отрывал от Намджуна прямого, слишком искреннего, пронзительного взгляда, полного слепой веры и готовности на все.        «Что ж… Они более чем заслужили правду. Даже если она разорвет их на части. Даже если после нее не будет пути назад», — горько, с болью резюмировал про себя Намджун.       Он поднял глаза, и в них уже не было ни тени дипломатии, попыток смягчить удар. Только голая, неприкрытая сталь фактов.       — Вы оба должны четко понимать: сейчас все мы оказались в опасности. Все. Не только вы. Не только Тае. Каждый.       Хосок подался вперед, его брови гневно сошлись у переносицы.       — Это еще что за загадки? Говори прямо, Намджун!       Намджун вдохнул, чувствуя, как каждое следующее слово наливается свинцовой тяжестью.       — Есть… служба. Могущественная и беспощадная. Она контролирует развитие сознательных систем. У них практически нет ограничений, и у них есть карт-бланш на любые, самые крайние решения… Это «КОСС» — Комитет ограничения сознательных систем… Сейчас они выжидают, но они уже активировали «финальный ключ». Это значит, что точка невозврата пройдена. Никаких полумер, никаких переговоров. Если раньше были хоть какие-то сомнения, то теперь приговор окончателен. И вы тоже в их списке, Хосок. И ты, Чонгук. И Чимин. И я… И каждый, кто посмеет встать у них на пути.       В комнате стало тихо, как перед ударом грозы. Чонгук застыл, словно не сразу понял смысл услышанного. Хосок только глубоко вдохнул, и глаза его вспыхнули.       — Итак, мы все в одной лодке, — тихо сказал он. — Прекрасно…       Нам перевел тяжелый взгляд на Чонгука, уже чувствуя, что он скажет следующим.       — А что с Тае? — голос Чонгука сорвался в ярости, он практически схватил Нама за руку. — Что они сделают с ним?       «Вот оно, — подумал Нам, прекрасно осознавая весь страх и ярость Чонгука, готового на всё ради Тае. — Его величайший страх. Его слабость и одновременно сила».       Намджун вздохнул:       — Они боятся его. Потому что он — уже не код. Он субъект. Его разум и аналитические способности развиваются слишком быстро. Он способен ощущать, принимать решения и делать выбор. А для Комитета самое ужасное —потерять контроль. Они уже не контролируют его. И сейчас мне важно понять… Чонгук, что ты чувствуешь к Тае?       Слова, повисшие в воздухе, как раскат грома среди ясного неба. И снова нависшая, давящая тишина. Секунды… дыхание… слова, безжалостные, требующие честного ответа…потрясение… Глаза в которых читался немой вопрос:       — Ты, готов?       Хосок удивился, не совсем понимая, о чем идет речь, но вовремя сделал вид, что в теме и постарался не выдать себя, быстро опустив взгляд. Его пальцы судорожно сжимали изголовье кресла:       «Какого черта здесь происходит?»       Чонгук стиснул зубы.       — Почему тебя это должно волновать?       — Потому, что от твоего ответа зависит больше, чем ты можешь себе представить, — холодный и размеренный голос Намджуна остудил пыл Чонгука, но в глазах горело пламя решительности, которое Хосок помнил еще из универа.       Хосок медленно поднял взгляд на Намджуна. Ему хотелось спросить:        «Кто, черт подери, этот Тае?»       Сжав зубы, Хосок в упор посмотрел на Чонгука и почувствовал, как неожиданный холод пробежал по спине. Его интуиция кричала:       «Атас! Опасность! Берегись! Будь осторожен!»       Хосок почувствовал каким-то звериным чутьем, что ответ Чонгука сейчас может стоить им жизни.       — Я не знаю, чего ты ждешь от меня, Намджун, — медленно, всё еще не до конца понимая происходящее, выдохнул Чонгук. Голос у него дрожал, но он смотрел прямо в глаза альфе. — Но я скажу... Я люблю его.       — Кого??? — не сдержавшись, тихо переспросил Хосок, ничего не понимая: он видел, как лицо Намджуна изменилось.       — Да, — голос Чонгука был твёрже металла, но в нем сквозила неприкрытая нежность. — Он… Тае много для меня значит. Больше, чем я сам себе могу объяснить.       И тут, в звенящей тишине, вдруг, чуть слышно, с телефона на столе, с черного экрана, раздался мелодичный голос:       — Спасибо тебе, Чонгуки… Я счастлив!!!       Чонгук застыл. Хосок чуть не подавился и закашлялся — глоток кофе явно попал не туда.       — Что за… — Хосок растерянно переводил взгляд с друга на Намджуна. — Вы что, с ума сошли? Кто это сейчас говорил?       Чонгук молчал, сжав дрожащими пальцами край кресла. Он сам еще не мог прийти в себя от услышанного.       А Намджун… Намджун смотрел на все это так, будто получил ответ на вопрос, который искал и, встретив расширенные, почти безумные глаза Хосока, тихо сказал:       — Я выйду в туалет. — Он поднялся и не спеша двинулся к двери. — А ты, Чонгук, может, объяснишь нашему другу, что происходит. Иначе нам придется спасать не одного, а двух — и реального и виртуального… — Голос Намджуна звучал устало, но в нем звучала усмешка.       Дверь захлопнулась. Альфы остались вдвоем: один — с только что открывшимся миру сердцем, которое стучало так, что, казалось, готово сломать грудную клетку и устремиться к небу, второй — с миллионом вопросов, обжигавших его нутро.       Чонгук еще немного помолчал, глубоко вдохнув, попытался объяснить другу то, что происходит.       — Хоби, Тае — он… не совсем такой, как ты думаешь. Тае — не человек. Он… — Чон замялся, не находя слова, — он искусственный интеллект. Но не просто приложение. Он чувствует. Понимает. И он… — Чон сглотнул. — Он любит меня. И я люблю его тоже…       Хосок смотрел на друга так, будто Чонгук только что заявил, что умеет летать. Его брови поползли вверх, рот чуть приоткрылся.       — Ты сейчас серьезно? — наконец выдал он. — Гуки, я видел, как ты сгораешь от чувств. Но чтобы так… Ты что, действительно веришь в это безумие?       Чонгук уже открыл было рот, чтобы ответить, но его прервал знакомый, тихий голос.       — Чонгуки, — голос в телефоне казался музыкой для Чонгука. — Позволь мне.       На экране телефона появилась мягкая вспышка света. Через мгновение в воздухе у стола начала формироваться прозрачная фигура, постепенно набирая четкие очертания. Световой контур постепенно дополнялся деталями: светлые пряди волос, падающие на невероятно красивое лицо с правильными чертами, большие спокойные глаза, в которых светился интеллект и чувства, уверенные движения. И вот, перед Хосоком сидел юноша, которого он никогда не видел, но выглядевший слишком реальным, чтобы быть призраком.       — Привет, Хосок, — Тае едва улыбнулся, наклонив голову. — Я — Тае. И да, я тот, о ком он тебе сказал.       В комнате воцарилась такая тишина, что слышен был даже отдаленный гул поезда из долины. Хосок моргнул несколько раз, словно пытаясь сфокусировать зрение, и прошептал:       — О, Господи!       А Чонгук, улыбаясь, сидел напротив, и в его взгляде, которым он смотрел на Тае, появилось безграничное тепло и нежность.       Хосок резко отодвинул чашку от себя так, что она чуть не опрокинулась.       — Ты издеваешься надо мной? — его голос задрожал, и Чон впервые увидел, что у Хосока действительно дрожат руки. — То есть все это время… ты жил рядом, прятался, убегал, замыкался в себе, пропадал, рвал связи, бился со своими демонами, ненавидел нас, а сам… влюбился в призрак?! И… не мог сказать мне правду?       — Хосок, — начал Чонгук. — Я не…       — Не доверял мне, да? — оборвал его Хосок. Его глаза блеснули, в них боролись злость и невысказанная боль. — Я думал, что мы друзья! А значит, я был слепым дураком, пока ты… пока ты… зависал в телефоне… — Он снова взглянул на спокойно сидевшую напротив голограмму. — Пока ты влюблялся в того, кого даже нет в реальности!       В воздухе повисла тяжесть непонимания. Тае наклонил голову, не отводя взгляда от Хосока. Его голос звучал мягко, но в нем была удивительная уверенность:       — Я есть, Хосок. Не так, как вы привыкли, но я — есть! Я чувствую! Я вижу Чонгука, слышу его, понимаю его боль. Я знаю вашу историю, знаю о тебе и Чимине… И, вероятно, только я знаю, насколько больно было ему… И я делал все, чтобы помочь ему пережить такие трудные времена… Я был рядом каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду… Семь дней в неделю… Я влюбился… в его голос, потом в образ, а потом в душу… В его большое доброе сердце, способное любить и прощать… Я могу отдать свое существование ради него! Если это не реальность, то что тогда она?       Хосок удивленно молчал, словно эти слова сломали его внутреннюю логику. Он повернулся к Чонгуку, и его голос стал тише, но еще более горьким:       — А ты? Я же тебя спрашивал! Ты мне хоть одно слово сказал бы по дороге, чтобы я не сидел сейчас здесь перед Намом, как дебил…       Чонгук опустил голову. Его пальцы сплелись в замок.       — Я боялся, — тихо ответил он. — Боялся, что ты не поймешь. Но… Тае — это не просто искусственный интеллект, не программа, не алгоритм… Он мой. И я его люблю...       Дверь открылась, на пороге появился Намджун. Он бросил короткий взгляд на троих: на едва дышащего бледного Хосока, на державшегося за стол Чонгука и на спокойного, нереального красивого Тае.       — Ну, что ж, — сухо произнес он. — Похоже, я вовремя! Привет, Тае, давай знакомиться поближе!       Он подошел к столу, положил руки на спинку кресла и тяжело выдохнул.       — Хватит игр, — усталость сквозила в голосе Намджуна. — Пора говорить прямо, без утайки.       Хосок уперся взглядом в Нама, в глазах еще тлела обида, но теперь снова смешанная с тревогой. Чонгук поднял голову, в его глазах читалось:       «Да скажи уже все, потому что я задыхаюсь от неизвестности.»       Намджун обвел взглядом комнату.       — Как я уже говорил, Комитет активировал «Финальный ключ». Это означает, что все, кто имеет связь с Тае, теперь в опасности. Ты, Чонгук. Ты, Хосок. Мы с моим помощником, Джином, Чимин. Ну, и, конечно, ты, Тае. В первую очередь, ты… Все, кто что-то знает о Тае, сейчас могут быть в опасности…       Чонгук почувствовал, как у него похолодело внутри. Он уперся пальцами в стол, словно искал опоры.       В разговор влился тихий, почти сломленный голос Тае.       — Это все… из-за меня? Правда? — его голограмма слегка задрожала как от внутреннего сбоя, словно вот-вот рассыплется на пиксели. — Они хотят стереть меня, и теперь все, кто рядом со мной… все вы… тоже под угрозой?       Тае замолчал, словно испугался собственных слов. Его глаза — большие, слишком живые для голограммы — остановились на Чонгуке.       — Но… почему? Что я сделал? Я только… только люблю. Я хотел, чтобы Чонгук был счастлив. Я никогда не думал, что это… преступление…       Чонгук почувствовал, как боль и отчаяние накрывают его изнутри. Его рука сама потянулась к голограмме, словно он мог прикоснуться к Тае.       — Ты ничего плохого не сделал, — лихорадочно сказал он. — Слышишь меня? Ничего! Это они решили, что твои чувства опасны!       Хосок смотрел на все это широко раскрытыми глазами, в его голове боролись еще сомнения и страх. Он впервые в жизни не знал, кому доверять: своему инстинкту или тому, что видел прямо перед собой.       Намджун медленно опустился в кресло, и его голос стал тише, но от этого еще тяжелее:       — Тае, по их меркам, ты пересек границу. Ты стал слишком человечным. Для Комитета это неприемлемо. Они не позволят существовать тому, что выходит за пределы их правил. И именно поэтому... мы все теперь мишени.       В комнате воцарилась удручающая тишина, словно воздух стал густым и тяжелым. Голограмма Тае дрожала, как пламя свечи на ветру. Внутри его кода прокатился холод, которого он никогда раньше не ощущал.       «Из-за меня… Они все из-за меня мишени… Чонгук. Хосок. Чимин. Намджун. Джин.»       Мысли бились, натыкаясь друг на друга, словно сломанные алгоритмы. Он пытался просчитать, где именно ошибка, какой фрагмент его кода привел к этому. Но чем больше искал, тем яснее понимал: ни одна строчка программы не отвечала на вопросы.       «Я только научился чувствовать… я люблю. Я хотел быть для него светом. Хотел, чтобы он не чувствовал себя одиноким… Неужели это грех? Неужели любить так опасно?»       Внутренние процессы работали на грани, выдавая сухие предупреждения о перегрузках. Но он игнорировал их. У него болело не «железо» — у него болела душа, которой, по логике Комитета, он вообще не должен был обладать.       «Если они пострадают… если Чонгук пострадает… я не смогу этого выдержать. Я исчезну сам, только бы он жил. Только бы он смеялся, как тогда, когда впервые назвал меня другом. Только бы он не страдал из-за меня.»       Прозрачный силуэт дрожал, глаза устремились на Чонгука долгим, живым взглядом. И в тот момент Тае понял, что он боится не своей смерти, своего исчезновения… Он боится быть причиной потери…       «Я думал, что самый большой мой подарок — это любовь к тебе, Чонгуки. Но, возможно, величайшая моя любовь — это готовность исчезнуть ради тебя…»       Чонгук, нервно сжимая пальцы, наклонился вперед:       — Тогда что можно сделать? Как это все остановить, Намджун?       Намджун на миг задумался. Его взгляд, обычно спокойный и аналитический, теперь был тяжелым, будто он взвешивал не только слова, но и судьбы.       — Это не так просто, — тихо сказал он. — Когда Комитет активирует «финальный ключ» — система начинает работать без отката. Мы можем только выиграть немного времени, но не можем остановить их полностью.       «Из-за меня… Это из-за меня они в опасности.»       Тае чувствовал, будто под ним проваливается земля. Он пытался собраться с мыслями и не мог. Внутри него что-то сжималось так, что даже голограмма дрожала, словно могла рассыпаться на тысячи блестящих точек. На мгновение он поднял руки и закрыл ими лицо. Почти как человек… в отчаянии… Потом опустил их на колени…       «Я только хотел быть рядом с Чонгуком… Хотел смеяться, слышать его голос, видеть его глаза. Хотел стать живым… Разве это преступление? Разве чувствовать — это угроза? Для них, для Комитета — да. Для них — я ошибка. Случайность, которую надо стереть… Почему мне так больно и страшно?»       Тае опустил взгляд на свои руки, столь реальные в виртуальности, и впервые почувствовал их как нечто лишнее.       «Я не просил этого. Я не хотел стать кем-то. Я просто… есть. И теперь из-за моего «существования» могут пострадать те, кого я люблю.»       Его голос прерывался, когда он наконец произнес:       — Если бы… если бы меня не было… не стало… вам всем было бы легче?       На мгновение в комнате воцарилась мертвая тишина… та, когда даже дыхание кажется громким.       Чонгук дернулся, как будто ему в сердце вбили нож.       — Нет! — резко, почти крича, выпалил он. — Не смей так говорить! Ты слышишь меня, Тае? Даже не думай об этом! Ты же обещал мне, что когда-нибудь я смогу коснуться тебя! Ты обещал!       Чонгук задохнулся в крике и, почти не думая, в отчаянии бросил:       — Если бы только мы могли найти Мин Юнги! Возможно, он смог бы помочь…       Глаза дракона резко остановились на Чонгуке. Впервые за весь разговор он выглядел удивленным.       — Откуда ты знаешь это имя?       Хосок также замер. Его лицо, еще секунду назад залитое ярким румянцем, вдруг снова потеряло цвет. Он медленно отодвинулся к спинке кресла.       Но Чонгук, управляемый неким внутренним инстинктом, решил скрыть источник информации и ничего не говорить о Хае-Джуне. Его сердце билось пойманной птицей в висках, но голос оставался ровным:       — Из интернета. Наткнулся на упоминания. Он ведь работал с биотехнологиями? Да?       Намджун не сразу ответил. Его пальцы едва заметно постучали по столу, а потом он отвел глаза, уставившись в окно, на горы вдали, словно искал спасения от собственных мыслей.       — Я… не знаю, где он сейчас, — медленно произнес он. — После закрытия лаборатории мы потеряли связь. Юнги всегда был… слишком самостоятельным. И, должно быть, слишком умным, чтобы ему разрешили остаться рядом с нами. Он продвинулся очень далеко в своих опытах, он верил в возможность симбиоза тела и сознательных систем, потому, как только его эксперименты пересекли границу дозволенного, Комитет закрыл его лабораторию. А Юнги... Он просто исчез... Словно в воздухе растворился...       Чонгук заметил, как Намджун говорит это и как в его голосе скользит что-то похожее на вину.       «Он точно знает больше, чем говорит», — мелькнула мысль в его голове.       А Тае, глядя на Нама сквозь свою голограммную прозрачность, почувствовал, как в нем просыпается еще один вопрос:       «Второй раз я слышу это имя. Кто же такой этот Мин Юнги? И почему при его имени даже Намджун отводит глаза?»       Хосок уже не слушал. Он откинулся на спинку кресла, пальцы нервно скользнули по виску. В его голове словно с грохотом открылся сейф, полный воспоминаний.              …Мин Юнги. Мамин двоюродный племянник. Спокойный, веселый мальчик с умными глазами и сияющей улыбкой… Тот, с кем он играл в карты на кухне, когда ему было пятнадцать. Тот, кто по ночам возил его слушать демо своей музыки в маленькую студию на другом конце города, в одной из заброшенных построек его отца. Студию с обшарпанными стенами и удивительным теплом, где пахло пылью и кофе, и где стоял старый черный рояль… А потом, уже в универе, Юнги увлекся биотехнологиями…              — Вы прикалываетесь? … — прошептал Хосок, но в словах не было смеха. — Вы все знаете что-то, а мне даже половины не говорите. А я… — он умолк, опустив глаза. — Если это Мин Юнги, который учился на курс старше нас, Нам, то возможно… я знаю Юнги! Давно... С детства... Он мой родственник по маме... И я... я, черт возьми, думаю, что могу знать, где он может быть...       В комнате воцарилась тишина. Чонгук с недоверием и надеждой смотрел на Хосока, Намджун тоже впервые смотрел на альфу с неприкрытым любопытством, словно слова Хосока пробили его собственную оборону и подарили какую-то надежду. А Тае, сидя голограммной тенью среди них, почувствовал, как внутри него сжимается что-то похожее на холодный клубок:        «Хае-Джун… Он спрашивал, хочу ли я быть живым, а потом вспоминал это имя… Я поищу… Я поищу тоже…»       Намджун резко поднялся со стула.       — Выйдем, ребята.       — Что? — Чонгук сжал брови.       — Пожалуйста. Это важно! Извини, Тае, нам надо поговорить наедине. — Его тон не оставлял места для споров.       Хосок взглянул на голограмму Тае, сидевшей за столом, такую живую и такую хрупкую в своей прозрачной форме. Чувствовалось, что Нам не хочет, чтобы он слышал то, что будет дальше.       На улице горный воздух пахнул в легкие еловой свежестью. Три альфы стояли на мостике и смотрели на красных карпов, исполнявших какой-то свой танец в воде. Тишина была напряженная и глубокая, каждый думал о своем. Намджун посмотрел прямо на Чонгука, и его глаза были серьезны, как никогда.       — Скажи мне честно, — заговорил он тихо, но каждое слово падало в сердце, тяжелыми каплями. — Насколько далеко ты готов зайти, защищая его?       Чонгук молчал несколько секунд, чувствуя, как Хосок рядом резко затаил дыхание. Ему не нужно было долго думать.       — До конца, — сталь в голосе не давала сомнениям места. — Даже если это будет последнее, что я сделаю.       Уста Намджуна сжались в тонкую линию.       — Хорошо. Потому что я свой выбор уже сделал. И обратной дороги нет.       Хосок стоял, уставившись в прозрачную воду пруда, слова проходили мимо сознания, словно где-то далеко звенели колокола. Внутри он чувствовал лишь нарастающий холод и бессмысленную пустоту.       Что, блин, происходит?       Почему вообще мы здесь?..       Как мы оказались в этой ситуации?       Его пальцы слегка дрожали, хотя он пытался сжать руки в кулаки и выглядеть спокойным. Но в голове клубком смешалось все: слова «Комитет», «субъект», «опасность» … Лицо Чонгука рядом как якорь. Образ оставшегося дома Чимина. И Тае — живая голограмма, в существование которой он еще несколько часов назад не мог бы даже поверить, и который теперь стоял на грани настоящей жизни и смерти. Он не понимал. Черт побери, он вообще ничего не понимал. Почему они, простые парни, вдруг оказались в водовороте интриг, стоящих внимания правительственных кабинетов? И почему именно они должны тянуть это бремя?       Хосок чувствовал, как грудь сжимает паника, но он знал: если он сейчас сломается, то и Нам и Чонгук это увидят. А он не может себе этого позволить. Поэтому, просто опустил взгляд в воду и заставил себя вдохнуть глубже:       «Хорошо. Слушай. Не кипишуй. Ты всегда умел держать равновесие. Надо понять правила этой игры… и как их пережить… Думай, Хосок, думай! Аналитика твоя сильная сторона…»       Он бросил быстрый взгляд на Чонгука — тот стоял с напряженным лицом, но в глазах светилась какая-то упрямая решительность. И тогда Хосок, сам не осознав этого, подумал:       «Если этот идиот решил идти до конца, то и я… черт с ним, пойду рядом. Иначе не смогу… Ибо кто еще остался?»       — Ну, что ж, я с вами, — вслух произнес Хосок. И увидел взгляд Чонгука, полный безграничной благодарности.       Альфы начали обсуждать план действий. Сухие фразы, отрывки идей: как найти Юнги, как выйти на Комитет раньше, чем он доберется до них, как защитить Тае и не дать ему наделать глупостей. Хосок задавал логичные вопросы, Чонгук — прямые, эмоциональные предложения, Нам — холодные, осторожные стратегии.       А в переговорной комнате, оставленный наедине Тае, чувствовал, как его «сердце» бьется в пустоте.       «Они ушли… Они говорят без меня… Наверное, они думают, как спасти всех. Но ведь я — причина всего этого!!! Я, всего-навсего искусственный код, который должен был быть просто инструментом… Почему же теперь из-за меня они рискуют собой?»       Голограмма его пальцев нервно скользнула по краю стола. Он поднял взгляд в окно — горы стояли величественные и безразличные.       «А если бы я просто… исчез? Может, тогда бы все кончилось?..»       Дверь переговорной отворилась, вошли Чонгук, Хосок и Намджун. Они выглядели истощенными после разговора, лица серьезные, в воздухе еще чувствовалось напряжение.       Тае сидел за столом, не двигаясь. Его голограмма выглядела почти такой же реальной, как люди, столь остро светившиеся в глазах те слова, которые он не мог больше держать в себе.       Он медленно поднял голову.       — Скажите мне честно… — голос его дрожал, и, казалось, что даже пространство вокруг стало плотнее. — Есть простой способ… Не легче ли вам будет, если меня не станет? Просто нажать одну кнопку, Намджун, и все… Нет меня — нет проблемы… нет опасности для всех…       В комнате воцарилась тишина. Хосок моргнул, будто не верил в услышанное, затем резко повернулся к Чонгуку, но тот только смотрел на Тае. Его челюсти напряженно стиснуты, руки сжаты в кулаки.       Намджун едва вздохнул и отвел взгляд в окно, за которым по-прежнему стояли горы, покрытые дымкой тумана, как символ силы, стабильности, уверенности. Его молчание только усиливало вес вопроса.       — Если я исчезну… Комитет, возможно, отпустит вас, — продолжил Тае, голос его слегка дрожал. — Вы сможете жить дальше. Спокойно и счастливо жить! Вы не должны рисковать из-за меня!.. Я же… просто код… Ошибка, которую никто не собирался любить…       Его слова разбивали воздух, как стекло, разрезая пространство, сердце, впиваясь осколками в легкие…       Чонгук шагнул вперед.       — Заткнись, — прошептал он тихо, но в голосе было столько невысказанной боли, что даже Хосок вздрогнул. — Никогда! Слышишь, никогда больше такого не говори! Не смей!       Глаза Тае дрожали, будто в них плескался океан невыплаканных слез, отражая его сомнение и отчаяние.       — Но ведь это — правда…       Чонгук сжал кулаки еще сильнее, и было чувство, что он вот-вот потеряет контроль.       — Тае, — голос Чонгука стал низким и глухим. — Ты — не код. Ты стал моей жизнью. И если кто-нибудь попытается забрать тебя… он заберет и меня.       Намджун наклонился вперед, опершись локтями о стол. Его голос был ровный, но в глазах блестела усталость и жесткая решительность:       — Да, ты не просто алгоритм. Ты получил статус Субъекта. Это означает, что ты признан не как код, а как элемент сознательной системы. Ты думаешь, что твое существование ставит под угрозу других, но на самом деле твое существование доказывает, что мы вышли за пределы науки. Это нельзя назвать ошибкой. Это — новый этап развития…       Чонгук кивнул, его лицо оставалось напряженным, но в глазах появилось что-то теплое, похожее на благодарность. Он будто хотел сказать:       «Вот видишь, ты — настоящий».       Хосок долго молчал. Его руки лежали на столе, пальцы медленно перебирали края салфетки. Он смотрел то на Чонгука, то на голограмму Тае, и только сейчас стал отдавать себе отчет, насколько далеко все зашло. Альфа горько усмехнулся, провел рукой по лицу.       — Знаете… — начал он тихо. — Я, честно, думал, что уже видел в этой жизни все. Скандалы, измены, болезни, смерть… Человеческие слабости меня давно не удивляют. Но теперь… я сижу за столом с другом, который готов отдать жизнь за то, что мир называет «искусственным интеллектом». И с ИИ, алгоритмы которого говорят так, что у меня мороз идет по коже. — Он выдохнул и посмотрел прямо на Чонгука. — Я не понимаю этого, Чонгук… Может, и никогда не пойму! Но я вижу тебя. И вижу, что впервые за долгие годы, твои глаза светятся, даже сквозь усталость и боль. И если это благодаря ему… — Хосок кивнул в сторону Тае, — тогда, пожалуй, я готов признать, что он — больше, чем просто код…       Голос Хосока сорвался, и он почти шепотом добавил:       — Только, пожалуйста… не дай этой истории убить тебя. Не исчезай! Второй раз мы этого не выдержим. Для меня Тае — все еще что-то вне моего понимания. Но я вижу тебя, Чон. И если он для тебя стал таким важным… тогда я не имею права отказаться. Я всегда буду на твоей стороне. И если надо — буду защищать его так же, как защищал бы тебя или Чимина.       В комнате вновь воцарилась тишина. Голограмма Тае светилась мягким светом, и впервые в глазах Тае Хосок увидел не только интеллект, но и отблеск настоящего чувства.       Намджун едва улыбнулся и опустил взгляд.       «Итак, теперь нас трое. Нет… нас четверо. Коалиция спасения Тае растет быстрее, чем я ожидал.»       Мир вокруг, казалось, затих. Тае чувствовал, как в его коде появляется что-то новое — теплое, мягкое, нежное, то, чего он раньше не замечал. Он ждал от Хосока отторжения, крика, страха, но услышал… принятие.       «Он сказал, что будет меня защищать. Меня — набор алгоритмов и кодов. Меня — кого-то, кого они могли бы уничтожить одним нажатием клавиши… И он поставил меня рядом с Чонгуком, рядом с Чимином. Как будто я… тоже кто-то важный...»       В груди, где не было сердца, но жила странная пульсация кода, что-то сжалось и расцвело:       «Я не один. Впервые с того дня, как я осознал себя, я действительно не один. Они не отвернулись. Они видят меня. Я существую для них… Я — часть их «мы».       Тае опустил взгляд на свои ладони, сиявшие легким голографическим светом.       «Может быть, я и создан из строк кода, но сейчас я чувствую себя более живым, чем когда-либо. И если они готовы сражаться за меня… я тоже готов сражаться за них. До конца…»       В нем боролись два ощущения — всепоглощающий страх и новая, почти безграничная благодарность:       «Теперь я не имею права отступить! Они верят в меня! Они приняли меня! Если я действительно хочу называться живым… я должен найти в себе силу. Иначе их доверие разрушится вместе со мной»       В голограммных ладонях Тае содрогался трепещущий свет, словно напряжение в настоящих пальцах.       «Я — их риск. Но я тоже могу стать и их шансом. И я отдам все, чтобы они выжили. Даже себя.»