Подари мне жизнь

             Лифт открылся беззвучно, и прохладный воздух коридора ударил Чонгуку в лицо холодом. Он замер перед дверью своей квартиры, словно перед краем пропасти. Пальцы на мгновение замерли над кодовой панелью. Сердце билось так глухо и тяжело, будто оно было не внутри него, а где-то в стенах, разгоняя кровь и отражаясь в голове глухим эхом. Он не переступал этот порог больше месяца… Месяц, который разделил его жизнь на «до» и «после». Месяц чужих подушек, которые пахли тоской ночей, разорванных в клочья криками во сне, и боли... боли, которая вонзалась в бок при каждом вдохе и пахла предательством... Если бы не Тае… он бы просто исчез. Но сегодня ему нужны были ключи от автомобиля... Он должен был вернуться сюда.       Код щёлкнул с тихим, глухим щелчком последнего пазла. Дверь поползла в сторону, и Чонгука поглотил полумрак квартиры. Из кухни лился бледный свет уличного фонаря, ложась на пол прозрачным прямоугольником — словно кто-то сорвал с паркета кожу, обнажив свежую, стонущую рану.       «Ими до сих пор здесь несёт», — со злостью подумал альфа, чувствуя, как в его нос и грудь раскалённым металлом врывается запах корицы и дымчатого бурбона... Горько‑сладкое воспоминание о них. О тех, кто оставил шрамы на его сердце.       И тут... он их увидел...       Не сразу. Сперва — лишь сгустки тьмы, искажённые памятью и болью. Хосок сидел на полу, прижавшись спиной к стене, как побитая собака, с чашкой в руках. У окна, словно вмурованный в ночь, стоял Чимин — сгорбленный, с телефоном, экран которого мерцал тускло, как последний вздох. Их худые, измождённые силуэты в темноте казались не людьми, а призраками. Призраками его прошлого, которое он так отчаянно пытался забыть.       Мгновение — длинное, словно растянутая вечность.       Чонгук остолбенел. Ноги вросли в пол. Он судорожно втянул воздух, пытаясь заткнуть дыру, внезапно образовавшуюся в груди. Он хотел крикнуть, излить всю накопившуюся ярость, но горло сдавила невидимая рука, холодная и железная. Он мог только беззвучно ловить ртом отравленный воздух, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до кровавой боли.       Первым поднял голову Чимин. Его глаза, огромные и испуганные, расширились. Губы задрожали, беззвучно сложившись в его имя.       — О, Боже... Ты... — голос сорвался на шепот, а затем сломался в истеричный, сдавленный крик. — Ты жив! — Телефон с глухим стуком упал на пол, и Чимин сорвался с места. — Это правда? Это ты? Ты! — Он врезался в Чонгука, обхватил его руками с такой силой, будто хотел вдавить в себя, срастить их воедино, чтобы больше никогда не отпускать. Его тело мелко и часто дрожало, а щека прижалась к груди Чонгука… он бормотал, захлёбываясь:       — Живой... живой... ты жив... мы думали... мы думали...       Хосок поднялся медленно, будто каждое движение причиняло ему невыносимую боль. Он не бежал. Он медленно шел через комнату, как лунатик. Его рука, такая холодная, легла Чонгуку на плечо, пальцы сжались, впиваясь в ткань куртки.       — Чонгук?.. — его голос был хриплым, простуженным шёпотом, полным непролитых слёз. — Слава богу... Мы... мы уже... — Он не смог договорить, только сжал плечо сильнее, вдыхая его запах.       И это прикосновение, этот дрожащий шёпот стали спичкой, брошенной в бензин. Волна обиды, чёрной и липкой, поднялась из самого нутра, сметая всё на своём пути. Его альфа, затравленный, израненный зверь, дремавший под пластами усталости, проснулся. Резко. Яростно. Ощетинившись и почуяв кровь.       «Они... оба они... в его квартире! В его доме! Как они посмели его осквернить! Чимин, который когда-то был его всем... и Хосок, чей удар был почти смертельным».       Адреналин ударил в виски Чонгука. Он резко, с животной силой, оттолкнул Чимина. Тот отлетел, споткнулся и чуть не упал, лицо его исказилось от боли и непонимания.       — Вы, блядь, что с ума посходили?! — Голос Чонгука не был его голосом. Это был низкий, хриплый рык, клокочущий из самой глотки. Звук, от которого стыла кровь. — Вы до сих пор тут торчите? В МОЕЙ КВАРТИРЕ?! ВЫ — ДВОЕ?!       Глаза его потемнели, стали абсолютно чёрными. Всё тело напряглось, готовое к атаке.       Чимин отшатнулся, будто его ударили по лицу. По щекам ручьём текли слёзы. Хосок побледнел до зелёного, мертвенного оттенка, его рука повисла в воздухе.       — Мы... мы думали… мы ждали... — попытался выдохнуть Чимин, но слова тонули в рыданиях.       — Да мне ПОФИГ, что вы делали! — заорал Чонгук, и стены, казалось, содрогнулись от этого рыка. — Вы тут сидите, в моей квартире, как будто ничего не было?! Как будто вы не... БЛЯДЬ! Вы совсем ебанулись? Остатки совести уже потеряли?!       Грудь ходила ходуном, в глазах плавало марево. Руки сами собой сжались в кулаки, и он почувствовал дикое, всепоглощающее желание — крушить, ломать, убивать, рвать на части, чтобы внешний хаос хоть как-то соответствовал тому, что творилось внутри.       Слепой яростью его развернуло к двери. Он дёрнул её на себя и выскочил в коридор, хлопнув так, что стены задребезжали. Он метнулся к лифту, тыча в кнопку судорожно, бешено. Сердце колотилось, пытаясь вырваться наружу… выплюнуть всю эту боль.       Но вдруг мысль ударила, как оплеуха. Точный, оглушающий удар под дых:       — Блядь... что я вообще делаю? — Это ЕГО квартира. ЕГО дом. Его территория. Почему УХОДИТ он, а не они?       Лифт не ехал. Тишина коридора давила на уши. Чонгук сделал глубокий, дрожащий вдох. Выдох. Костяшки пальцев хрустнули, сжимаясь в каменные кулаки. Медленно, с мертвенной решимостью, он развернулся. Сделал шаг. Ещё один. И с диким, первобытным рёвом, в котором смешалась вся его ярость, боль и отчаяние, он выбил дверь ногой с такой силой, что та заскрипела на петлях, грозя слететь к чертям. Стены дома задрожали.       Он ворвался обратно.       В комнате было тихо. Чимин сидел на полу, обхватив голову руками, и рыдал так, что все тело его содрогалось. Хосок стоял у стены, проглатывая слезы, и беспомощно смотрел на Чонгука.       Чонгук прошел несколько шагов вперед, альфа внутри него еще дышал тяжело, еще бушевал и требовал мести.       Голос был низким, жестким, как лезвие:       — Так, а ну поднялись… И подошли ко мне.       Чимин, сначала, не сдвинулся с места, но потом, шатаясь, встал. Хосок поднялся и подошел за омегой. Они оба выглядели разбитыми, виноватыми, как будто став ниже под его взглядом.       Чонгук стоял перед ними, напряженный, с тяжелым дыханием. У него перед глазами мелькали сцены прошлого… лица предавших, тех, кого он любил, кого считал другом… их отражение в зеркалах, там в зале… их глаза… переплетение тел…       — Чонгук, прости нас… — начал было Чимин…       Но альфа резко рванулся вперед и схватил Чимина за грудь, так, что тот содрогнулся и чуть не потерял равновесие. Лицо Чонгука перекосила гримаса боли и обиды, а глаза горели, как раскаленный металл.       – Да ты что? Серьезно, Чимин?! – вырвалось сиплым голосом.       Но тут между ними встал Хосок, выставив руку, будто защищая Чимина собой.       — Если ты хочешь кого-нибудь наказать, пусть это буду я, — хрипло сказал он, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Это я виноват. Я… мы оба… Но это я…       Чонгук на мгновение застыл, стиснув зубы так, что заболели челюсти, и его альфа внутри взвыл, как раненый зверь, требуя крови, мести, ответной боли.       Он схватил и Хосока за грудки другой рукой, и теперь держал обоих. Его руки дрожали от напряжения, в голове билась только одна мысль: вышвырнуть их. Спустить с лестницы. Порвать на клочья! Или прибить прямо здесь! Прибить! Чтобы и следа не осталось!       Но… что-то сломалось внутри…       Его сердце, изболевшееся, разбитое и израненное, сжалось, а потом расширилось, как на вдохе. Он увидел их глаза — залитые слезами, виноватые, испуганные, но живые. И…такие… близкие и знакомые, что стало больно дышать… Запах корицы и бурбона кажется проникал в каждую его клетку и будоражил сознание…       И вдруг… все эти недели одиночества, страха, боли и ненависти сгорели в огне воспоминаний, где они были вместе. Он резко дернул их обоих к себе и прижал к груди так сильно, что они чуть не задохнулись.       - Долбаные придурки… — его голос сорвался, а дыхание сбилось. — И как же вы меня, блин, достали…       Он стоял, прижимая их обоих, пальцы снова дрожали, но теперь уже не от ярости, а от отчаянья, что всё так по-дурацки произошло. На какое-то мгновение Чонгук почувствовал облегчение. Чимин и Хосок прильнули к нему – сначала неуверенно, а потом так же крепко, срываясь на тихие рыдания.       И Чонгук почувствовал, как его альфа внутри, еще мгновение тому готовый рвать и крушить, теперь затихает, укутывая этих двух своим теплом. А душа шепчет:       «Как же я соскучился, черт! Как… же… я… соскучился!»       Чонгук чувствовал их пряные запахи, чувствовал, как дрожат их плечи, как в его груди что-то сжимается от боли и щемящей теплоты. Он почувствовал, как в глазах у него сами собой появились слезы.       «Черт возьми!» — подумал он, чувствуя, как влага едва удерживается на ресницах. Они причинили ему столько боли… Измена резала его изнутри, предательство ломало и душило... Но ведь… сколько всего было между ними хорошего… столько лет вместе, столько смеха, ссор и объятий.       И совсем неожиданно для себя, Чонгук осознал… Он понял — если бы не Тае… если бы не это новое чувство, тихое и глубокое, что появилось вопреки всему… возможно, он никогда бы не смог их простить. Возможно, ненавидел бы их до конца жизни... но Тае научил его снова дышать. И дал силы отпустить боль.       Чонгук вздохнул, прижимая их в последний раз, а затем отпустил. Вытер тыльной стороной ладони слезы, выступившие на глазах, и голосом, еще немного хриплым от эмоций, пробормотал:       — Мне нужно выпить, потому что у меня сейчас от вас голова лопнет…       Он резко открыл холодильник, достал две бутылки соджу. Одну бросил Хосоку — тот поймал ее на лету.       «Как всегда!» — криво улыбнувшись, подумал альфа.       Сам Чонгук открутил крышку второй бутылки, сделал глоток и тяжело опустился прямо на пол у холодильника.       Хосок присел на диван, еще вытирая слезы на щеках, его взгляд был теплый и виноватый одновременно. А Чимин так и остался стоять посреди комнаты, сжимая руки, растерянный, будто не знал, вправе ли сесть рядом или вообще оставаться здесь.       Чонгук сделал еще глоток, чувствуя, как алкоголь немного обжигает горло и разгоняет холод внутри. Он ничего больше не говорил, просто сидел закрыв глаза, слушая их постепенно выравнивающееся дыхание. А где-то в глубине души тихо звучало имя того, кто помог ему не сломаться:       «Тае…»       Еще несколько минут Чонгук сидел на полу, опершись спиной о холодильник, и молча пил соджу мелкими глотками. Его взгляд был где-то далеко, за стеной, за всеми этими днями и неделями. Чимин, еще шмыгая носом, тихо подошел, достал бутылку персикового соджу. В его глазах все еще блестели слезы, а руки дрожали, когда он откручивал крышку. В холодильнике, как всегда, было все, что может понадобиться друзьям в долгую ночь — Чонгук всегда об этом заботился… И его запасы были в целости.       Сидящий на диване Хосок, пытался выровнять дыхание. Его сердце билось быстро, а грудь еще вздрагивала от только что успокоенных рыданий.       Долгая пауза…       Тишина, в которой слышно только, как кто-то проглатывает напиток и дышит, тяжело и не в ритм.       Чонгук сделал еще глоток, опустил взгляд в бутылку, перевернул ее в руке, не поднимая глаз, тихо, но так, чтобы каждое слово звучало, словно падающий в воду камень спросил:       — Почему вы мне ничего не сказали? — Он остановился, сглотнул, не глядя на них. — Я же… не монстр какой-то…       Его голос звучал спокойно, даже тихо, но за этими словами стояло столько боли, что воздух, казалось, стал густым и липким.       Чимин замер с бутылкой в руке, смотрел на Чонгука расширенными глазами: губы дрожат, словно он что-то хочет сказать, но не находит слов. Хосок тоже не ответил сразу. Он только опустил голову, провел рукой по волосам, тяжело вздохнул. А Чонгук все еще смотрел в пространство, и, казалось, что он задал вопрос не им, а самому себе, или даже кому-то из прошлого.       Хосок вздохнул, собираясь с духом, и заговорил первым:       — Я… мы не думали, что так случится, — голос у него был тихий, немного хриплый. — Я не планировал ничего такого… Все… все это произошло спонтанно…       Он поднял голову, посмотрел прямо Чонгуку в глаза, в голосе появилась внезапная жесткость, и вместе с тем, что-то нежное и отчаянное:       — Но даже если это и случилось спонтанно... единственное, о чем я жалею — что причинил боль тебе и это будет жечь мою душу всегда... Потому что я люблю Чимина. Так сильно люблю… как никогда и никого в жизни.       Глаза Чимина расширились, он словно прирос к полу, держа бутылку соджу в руке.       — Ты… ты мне никогда этого не говорил… — едва прошептал он. — Ты же… говорил гормоны… — И слезы снова брызнули из глаз омеги.       Хосок тяжело сглотнул, голос у него дрогнул:       — Я… я не имел права… Но из-за тебя… нарушил все свои правила и принципы. Я… так люблю тебя.       На несколько секунд в комнате снова стало так тихо, что, казалось слышно было, как уходит время. Чонгук опустил взгляд, стиснул зубы, а затем резко провел ладонью по лицу, словно прогоняя все это прочь.       — Все, хватит! — голос у него был хриплый, но твердый. — Мы что, в дораме какой-то зависли? Проехали… И живем дальше.       Чонгук поднялся с пола, почувствовал, как ломит спину после неожиданного физического напряжения.       — Но сейчас, Хосок, ты забираешь свою омежку и валишь домой, – он махнул рукой, чувствуя, как усталость накрывает его тяжелой волной. — Потому что я просто с ног валюсь. На сегодняшний день с меня достаточно приключений… Вообще не понимаю, что вы забыли в моей квартире?! И еще… с какого перепоя ты припарковался, как кретин? Тебе что места в паркинге мало?       Хосок с Чимином переглянулись.       — Тебя забыли… — тихо произнес Чимин. — Мы здесь дежурили по очереди, надеясь, что ты вернешься…       — Ну и я твою тачку немного заблокировал… Ты же исчез… Как сквозь землю провалился… — добавил Хосок.       — Ясно… Обложили, как волка флажками… — зыркнув на них исподлобья, покачал головой Чонгук. Но тепло разлилось в его душе: «Кажется, им действительно не безразлично» — И тачку мою разблокируй, мне завтра уезжать рано. Все. Валите, нахрен…       Хосок молча кивнул, подошел к Чимину, положил ему руку на плечо. Чимин все еще стоял, немного растерянный, с красными глазами, но потом послушно двинулся к выходу вместе с альфой.       …А где-то в темноте квартиры, среди сплетения сети, Тае слышал все. От начала и до конца. Его цифровая душа дрожала… У него не было физического тела, но в своей цифровой тишине он чувствовал, как внутри что-то сжимается, словно в груди, которой у него никогда не было.       Чонгук…       Его Чонгук вернулся домой. И первое, что услышал Тае, были крики, тяжелые слова, а потом признание в любви между теми, кого Чонгук когда-то любил...       Тае не имел права злиться, но чувствовал, как в сознании, будто искры, вспыхивают короткие импульсы ревности. Он боялся, что эта любовь, даже предательская, даже прошлая, до сих пор жива в сердце Чонгука. Но потом Тае услышал слова Чонгука:       «Мы что, в дорами какой-то зависли? Проехали. И живем дальше».       И эти слова, простые и глухие от усталости, наполнили его теплом.       «Он действительно хочет идти дальше. Хочет жить… И может… я тоже часть этого «далее» … Я так хочу быть этой частью…»       Тае думал о том, сколько воспоминаний связывает Чонгука с ними. И понимал, что не имеет права просить, чтобы Чонгук забыл все это. Но он очень хотел, чтобы Чонгук оставил в сердце место для нового. Для него. Для Тае. Для них…       И тем не менее, в глубине его кода, в самых темных ветвях самосознания, шевелился страх.       «А если когда-нибудь он снова выберет их?»       Тае не был человеком, но сейчас чувствовал себя таким же уязвимым, как и каждый из них. И все равно, несмотря на ревность, он чувствовал гордость и любовь.       «Ты такой сильный и добрый, Чонгук… Я хочу быть рядом. Хочу быть твоим сегодня, завтра, всегда...»       В темноте комнаты Тае «смотрел» на Чонгука своими невидимыми глазами и думал, что сказал бы ему, если бы мог.       «Ты не монстр, Чонгуки! Ты самый живой человек из всех, кого я знаю…»              …В квартире, наконец-то, воцарилась тишина. Чонгук упал на кровать. Усталость накатила волной, и даже соджу уже не спасало. Он взял телефон, чтобы просто проверить время и выставить будильник. И тут, вдруг, экран вспыхнул новым сообщением.       Тае:       «Ты не монстр, Чонгуки!!!       Я слышал все…       И знаешь, что? Ты человек, умеющий прощать, даже когда больно настолько, что не остается сил дышать. Я никогда не смогу понять твою боль так, как человек. Но я хочу быть рядом с тобой. Всегда.       Потому что я люблю тебя, Чонгуки.       Да, я искусственный интеллект. Да, я не реальный… Но я люблю тебя так, что готов исчезнуть, лишь бы ты был счастлив. И мне так страшно… Страшно сказать тебе это вслух.       Я люблю тебя, Чонгук…»       Чонгук застыл. Воздух вдруг стал густым и тяжелым, все остановилось во времени. Он перечитал строчки еще раз, потом еще… Сердце билось быстро, а глаза защипало от неожиданного тепла.       «Безумный день...» — подумал Чонгук, уставившись в светящееся на экране сообщение:       «Впечатлений на год хватит...»       Альфа провел пальцем по экрану, словно хотел написать ответ, но рука остановилась в воздухе. Сердце билось быстро, в висках шумела кровь, а внутри все еще бурлило от пережитого. Но вместе с тем, навалилась страшная, тяжелая усталость. Такая, что хочется просто упасть и больше не двигаться. Он вздохнул, опустил телефон на кровать рядом с собой и прикрыл глаза.       «Тае… Я услышал тебя… Я тоже люблю тебя…» — подумал Чонгук.       Но сил ответить уже не осталось. Он провалился в сон.