Проигрыш безымянных

~ Кевин Дэй ~

      Происходящее все еще кажется странным сном воспаленного температурой мозга. Кевин сидит в своей комнате и пустым взглядом пялится в стену, не понимая, что он чувствует. А что он вообще должен чувствовать? За прошедший год он лишился обоих своих родителей. Пусть Тэцудзи и не был его настоящим отцом, но все таки он растил его вместе с Кейли почти все это время. Он определенно точно не был хорошим человеком: Кевин знал, чем занимается Тэцудзи. Он пытался вовлечь и его в проведение Голодных Игр, но Кевин каждый раз отказывался, за что каждый раз был наказан. Синяки и шрамы стабильно скрывались за длинными рукавами рубашек: нельзя разбивать образ идеальной семьи. Такие же следы прятала и Кейли после очередной ссоры. А сейчас человек, который причинил им столько боли мертв, но Кевин не испытывает радости или удовлетворения. Внутри просто пусто. Внезапно ядовитой змейкой проскальзывает мысль: а что если его участие в Играх свяжут со смертью Тэцудзи? Эта версия звучит так правдоподобно, что паника в одно мгновение накрывает его с головой. Ни один спонсор не станет рисковать, помогая неугодному Мориямам человеку. Без спонсоров на арене не выжить, даже если ты готовился к этому всю жизнь. Это конец. Он пытается сделать вдох, но воздух как будто не может достигнуть его легких, застревая где-то в горле, заполняя его комом. Сердце. Оно колотится с бешенной скоростью. Так быть не должно. Кевин пытается сделать шаг, но ноги не держат его и он падает. Мир перестает казаться реальным и он закрывает глаза, сжимая руки в кулаки. Он чувствует, как бесконечно падает в пустоту, оглушающую, страшную. Кажется, так ощущается смерть.       — Хей, Кевин. Все хорошо, слышишь? Слушай мой голос. Все в порядке, — Кевин чувствует прикосновение к своим плечам, слышит обеспокоенный голос отца. По крайней мере он умирает не в одиночестве.              — Дыши, сынок. Давай. Вдох, — Ваймак замолкает и Кевин действительно вдыхает воздух. — Выдох. Медленно. Еще медленнее. Теперь снова вдох.       Он дышит, он все еще жив и он дышит, что кажется абсолютным чудом, в которое Кевин не верит.       “Но скоро ты умрешь, подохнешь на арене на потеху всем” — его собственные мысли тоже играют против него, закрадываясь все глубже в его мозг, разъедая его.       — Кевин. Ты здесь. Ты должен дышать, пожалуйста, — Ваймак продолжает говорить, настраивая его дыхание. Кевин не знает сколько времени прошло, когда сознание проясняется настолько, что он может позволить себе открыть глаза. Его руки изо всех сил цепляются за предплечье отца, так что пальцы Ваймака опасно бледнеют. Кевин резко ослабляет хватку и севшим голосом произносит:       — Прости, я…       — Все в порядке, не переживай об этом, — Ваймак неловко похлопывает сына по плечу и протягивает руку, помогая подняться. Он вглядывается в лицо Кевина несколько секунд, на его лице проявляются четкие тени морщин, делая его лицо еще более уставшим и старым. Наконец, он решается спросить:       — Расскажешь, что произошло?       Кевин медлит. Он очень устал держать все свои мысли при себе, не желая обременять ими отца, которому и так приходится несладко. Ему кажется, что как только он озвучит свои опасения, они станут реальностью. Кевин ощущает зависшее в воздухе чувство беспокойства, волнами отходящее от Ваймака, и, медленно выдохнув, решается ответить:       — Если смерть Тэцуджи свяжут с моим участием в Играх, я потеряю спонсоров, всех до единого.       Ваймак молчит, слегка отводит взгляд в сторону, как-будто о чем-то размышляя. Кевин видит, как он нервно кусает губы, будто сдерживается от того, чтобы что-то сказать. Наконец, Ваймак прерывает молчание:       — Не думаю, что спонсоров это остановит. Вернее, кого-то это напугает, но все хотят зрелищ, все хотят победы своего фаворита. Если на тебя поставят, то плевать им будет кто ты и почему оказался на Играх, главное для них — твоя победа. Вдобавок, если у тебя будут союзники, то спонсоры могут воспользоваться этим и помочь тебе через них. Кевин, даже без спонсоров трибуты побеждали.       — Но они не были… из Капитолия, — судорожно произносит Кевин, облизывая пересохшие от нервов губы.       — Это неважно. Главное для тебя сейчас не позволить твоим мыслям взять над тобой верх. Я знаю, как это звучит, мне давали те же советы на моих играх, но это правда так. Ты должен, обязан бороться за свою жизнь, до самого конца, несмотря ни на что. Как только ты сдашься — ты проиграешь, без вариантов, — Ваймак говорит быстро, слегка запинаясь из-за волнения, но Кевин слушает его, впитывая в себя каждое слово. И неожиданно чувствует прилив уверенности в своих силах. Его взгляд направлен на Ваймака и он не сдерживается и обнимает его изо всех сил.       — Спасибо, — произносит Кевин и едва слышно, неожиданно для самого себя добавляет: — Спасибо, что мой отец — это ты, спасибо, что ты рядом.       Ваймак ничего не отвечает, но на секунду объятия становятся чуть крепче. И пусть это длится всего мгновение, Кевин чувствует поддержку, вложенную в этот неловкий жест. В комнате стремительно темнеет, но за окнами продолжает шуметь город. Для Капитолия сегодня праздник: начало нового сезона шоу, возможность поставить на чью-то победу или смерть и озолотиться. Этот шум будет стоять на протяжении всех Игр: везде будут идти трансляции, будут работать точки для пожертвований трибутам, будут приниматься ставки. В то время как в дистриктах жизнь продолжит идти своим чередом, просто без двух трибутов, покинувших родной дом скорее всего навсегда. Их родители продолжат загибаться в шахтах или плантациях, чтобы постараться прожить ещё чуть-чуть. А может опустят руки и тоже покинут этот мир.       — Это нечестно, — едва слышно произносит Кевин. — Игры никогда не должны были существовать, это бесчеловечно. Почему? Почему они этого не понимают? Я тоже вырос здесь! Но мне никогда не хотелось смотреть, как они убивают друг друга. Это же всего лишь дети, неважно сколько им лет — одиннадцать или двадцать — они не должны умирать просто потому что кому-то захотелось зрелищ. За все те деньги, которые уходят на организацию Игр, можно облегчить жизнь в дистриктах, — Кевин задыхается в своей речи, не может остановить поток слов, льющийся из его рта.       — Когда-нибудь это закончится, — также тихо отвечает Ваймак. — Надеюсь, мы это увидим.       — Я не хочу стать таким как они, не хочу, чтобы Игры изменили меня, — Кевин как будто не слышит слов своего отца, погруженный в собственные мысли, которые так и рвутся наружу, больше не сдерживаемые ничем. Внезапно он выныривает из объятий Ваймака и кладет свои ладони на его плечи, с мольбой произнося:       — Я видел барную стойку в общей комнате. Давай… Дай мне что-нибудь выпить, чтобы…       — Кевин, нет, — голос Ваймака звучит твердо, несмотря на то, что его собственный сын сходит с ума на его глазах.       — Сука, — Кевин отходит от него и с силой ударяет по стоящему стеллажу. Тот падает, создавая оглушительный грохот.       — Я выживу и убью Кенго прямо на церемонии награждения, — зло шипит Кевин. Его паника переходит в злую ярость и это уже лучше, чем отчаяние и безысходность, сочившиеся в его словах до этого.       — Я бы хотел это увидеть, — произносит Эндрю, замерший в дверном проходе с хитрой ухмылкой на лице.       — Посмотришь с того света, — зло отвечает Кевин. Появление Эндрю слегка охлаждает его пыл, не желающего, чтобы тот видел его в таком состоянии.       — Юмор — это хорошо, — замечает Эндрю и обращается к Ваймаку:       — Ты зачем-то нужен Каталине.              Ваймак тихо ругается, но выходит из комнаты, в поисках девушки.       — Тонкая душевная организация выросшего в Капитолии дает о себе знать? — задает вопрос Эндрю, кивая на перевернутый стеллаж, и Кевин уже в который раз жалеет, что поделился этим со своим вынужденным союзником.       — Вали к себе, Эндрю, — Кевин направляется к нему, желая выгнать его нахрен, но Эндрю уворачивается от его рук и проскальзывает глубже в комнату. Кевин зло смотрит на него и замечает, что внимание Эндрю направлено на дверь. Наконец, он слышит слегка безумный смех Эндрю:       — В моей комнате нет ручки с внутренней стороны. Интересно, на арену меня тоже в наручниках отправят, чтобы не убил кого-нибудь случайно?              Его слова медленно доходят до Кевина, но когда он понимает их смысл, непроизвольно вздрагивает.       — Быстро они подсуетились, — озадаченно произносит он.       — Уебки, — зло бросает Эндрю и самым наглым образом растягивается на кровати. Кевин приподнимает бровь, недовольно хмыкая, наконец решаясь спросить о произошедшем до парад трибутов.       — Почему ты напал на стилистку?        Эндрю хмурится, но отвечает:       — Было за что.       — А конкретнее?       — Не твое дело, ясно? Если я сказал, что она это заслужила, значит так и есть, — Эндрю отвечает резко и Кевина это злит.       — А тот трибут? С ним ты зачем сцепился?       — Ты о чем? — Эндрю продолжает лежать на кровати, раскинув руки в стороны, смотрит в потолок и выглядит безразличным.       — Ваймак сказал, что трибут из Одиннадцатого попытался защитить девушку от тебя. А ты пытался задушить его.       — Я… не помню, — Эндрю садится и выглядит растерянным. Кевин внутренне радуется, что ему наконец-то удалось выбить Эндрю из равновесия, и ухмыляется.       — Ты врёшь! Откуда там взяться трибуту? — произносит Эндрю и он не звучит уверенно.       — Понятия не имею, — Кевин пожимает плечами и с тяжёлым вдохом поднимает упавший стеллаж. — Мне сказал об этом Ваймак, можешь у него узнать подробности. А сейчас уходи: завтра начнется тренировочная неделя, хочу выспаться.       — Как будто ты сможешь заснуть, — бурчит Эндрю, лениво вставая с кровати. Он выходит из комнаты Кевина и двигается в свою. Когда он открывает дверь, Кевин видит: ручки с другой стороны действительно нет. Эндрю бросает на него недовольный взгляд и заходит в свою комнату. Дверь захлопывается. Наступает нестройная тишина, нарушаемая шумом с улицы. Кевин, не переодевая костюма с парада трибутов, ложится на кровать и прикрывает глаза. Этот бесконечно долгий день наконец-то закончен.

~ Нил Джостен ~

      Оказавшись один, Нил наконец-то стягивает с себя костюм с парада. И пусть его создала Элисон, избавление от обтягивающих все его тело ремешков приносит облегчение. Он аккуратно складывает брюки и вешает их на спинку стула. Найдя в шкафу вешалку, бережно расправляет рубашку на ней. Костюмы, созданные для парада, показывают мастерство стилистов, трибуты же не по своей воле становятся моделями. Нил словил на себе множество взглядов во время открытия Игр. К счастью для него, ни в одном из этих взглядов не промелькнуло узнавание, только лишь восхищение, расчет и общий восторг от происходящего безумия. Элисон со своей частью справилась замечательно: и он, и Джереми выглядели безупречно. Сейчас же он отыскивает в шкафу свободную футболку и штаны и натягивает на себя, становясь обычным человеком. Нил раздумывает, лечь ли ему спать, когда раздается тихий стук в дверь.       — Войдите? — Нил направляет свой взгляд ко входу, где стоит Элисон. В ее руках — бутылка вина и тарелка с закусками, на лице — улыбка, полная предвкушения. Она выглядит по-домашнему: строгий костюм сменился пижамой с плюшевыми штанами, вместо укладки — небрежный пучок. Нил запускает ее к себе, закрывая дверь, и деланно злясь, произносит:       — Когда я сказал, что все расскажу тебе, я не имел в виду прямо сегодня!       — Очень жаль, в следующий раз будешь уточнять, — произносит Элисон, поставив все на столик. Быстрым взглядом окинув комнату, она останавливается на покрывале и стягивает его с кровати, расстилая на полу. Нил с легкой грустью наблюдает за ее действиями, невольно вспоминая такие их совместные домашние пикники. Кажется, последний из них был целую вечность назад, когда Элисон отшила очередного ухажера и ей надо было поделиться этим с Нилом. Погрузившись в воспоминания, Нил не замечает на себе задумчивый взгляд подруги, и приходит в себя лишь получив несильный тычок под ребра.       — Ауч, ты чего? — беззлобно смеется Нил и опускается на покрывало, опираясь спиной о стенку. Элисон протягивает ему бутылку и штопор, взявшийся из ниоткуда. Он какое-то время возится с пробкой, но наконец ему удается откупорить бутылку и он произносит:              — У нас бокалов нет.                    — Плевать, — Элисон забирает бутылку из рук Нила и делает большой глоток прямо с горла: — Все, я готова слушать про твои похождения.       Нил забирает вино себе и замирает, а потом прикасается губами к горлышку, делая глоток. Вино терпкое и, судя по всему, очень дорогое. Нил пытается собраться с мыслями, не зная с чего ему начать. Неловко прокашлявшись, он спрашивает:       — Ты уверена, что здесь никто нас не услышит?       — Уверена.       — Эм, ну… Не знаю с чего начать даже…       — Почему вы сбежали? — задаёт вопрос Элисон, направляя Нила в нужное ей русло.       Нил замолкает, не зная за что зацепиться. Поводов сбежать было множество. Что тогда стало последней каплей? Отец, избивший его после отказа участвовать в проведении Игр? Жан, которого выкинули на арену в наказание за содействие побегу Кейли и Кевина? Мэри, пойманная с поличным при попытке подсыпать очередную порцию яда Тэцуджи? Наверное, последнее. Но рассказать про это — значит втянуть Элисон в дела Тринадцатого дистрикта, а он этого не хочет. Видимо он молчит слишком долго, потому что Элисон прерывает молчание вопросом:       — Пытаешься придумать правдоподобную ложь?       — Нет, совсем нет. Просто пытаюсь понять, что я могу рассказать, не подвергая тебя опасности, — Нил утыкается взглядом в пол, не имея сил посмотреть на свою подругу.       — Не нужно меня защищать, Нил. Я знаю, чем рискую, — уверенно произносит она и Нил слишком уважает Элисон, чтобы начать убеждать ее в обратном.       — Кто-то из безгласных Тэцуджи доложил ему, что Мэри подсыпала яд тому в еду. Мама знала, что ее заметили и не рискнула оставаться здесь дольше. Мы бежали в ту же ночь, спрятавшись в грузовом отсеке поезда идущего в Второй дистрикт, — быстро выдает Нил, боясь, что страх пережитого не даст ему договорить. Он делает большой глоток вина, чтобы взять паузу в своем рассказе.       — Зачем она пыталась его убить? — задаёт вопрос Элисон и Нил медленно выдыхает.       — Это… Она хотела отомстить за Кейли, — отвечает Нил. Это не ложь, но и не полная причина действий Мэри. Нил боится, что в его словах слышна недосказанность и он спешит продолжить.              — Перед тем, как сбежать, мама выкрала огромную сумму денег у Тэцуджи. Она очень рисковала, но… Я… Я идиот, Элисон, — в голосе Нила проскальзывает истеричный смешок: — Я отказался уходить с ней, пока мы не поможем Жану. Это мы были теми спонсорами, отправившими ему лекарство в конце его Игр. Из-за меня он выжил и…       — Жан — твой друг, неудивительно, что ты хотел спасти его, — Элисон нежно касается его плеч, легонько поглаживая. И Нил благодарен ей за эти слова. Он устал прокручивать мысли, начинающиеся с фразы “что если”. Что если бы они не украли деньги? Что если бы он ослушался Мэри и они не разделились, чтобы у него был шанс сбежать? И он не мог ни с кем поделиться своими переживаниями. Элисон любила Мэри даже больше, чем собственную мать, и не услышать в ее голосе осуждения — последнее о чем мог мечтать Нил. Он с благодарностью смотрит на нее, но не произносит ни слова и делает еще один глоток вина. Элисон терпеливо ждет продолжения, хотя по ее взгляду видно, что она с трудом удерживает себя от новых вопросов. Нил решает пропустить ту часть, где их нашли люди с Тринадцатого дистрикта, узнавшие в Мэри сестру Стюарта Хэтфорда. Вспоминать это не хочется и самому: слишком много допросов, слишком много нового, переворачивающего сознание, слишком много взглядов с неприкрытой ненавистью. Нил решает рассказать лишь то, что произошло совсем недавно:       — За несколько дней до Жатвы мы были во Втором дистрикте. Миротворцы заметили, как мы подлезали под ограждение дистрикта, и погнались за нами, — Нил начинает все глубже проваливаться в воспоминания и его голос начинает звучать отстраненно, как будто это все произошло не с ним, — Было понятно, что мы не сможем убежать. Мы разделились. Я оторвался от погони достаточно, чтобы успеть забраться на дерево. Они не заметили меня. А потом…       Потом был выстрел. И женский крик. Мамин крик. Сказать это вслух Нил не смог, но Элисон и так все поняла. Выхватив бутылку из рук Нила, она вливает в себя оставшееся вино. Ее глаза направлены вперед, прожигая взглядом стену перед собой. Она не плачет. Нил ни разу не видел Элисон плачущей. Но он замечает, как ее переполняет злость и ненависть. Нил решается закончить рассказ и тихо произносит:       — Когда я был около Одиннадцатого, у меня закончились припасы. До следующего дистрикта идти было далеко, а оставаться в лесу на несколько дней, когда вокруг столько миротворцев — гораздо опаснее, чем быть у них под носом в дистрикте. А дальше… Ты сама видела.       Нил замолкает и в комнате наступает тишина, которую никто из них не торопится нарушать. Капитолий отмечает начало Голодных Игр, как будто это самый главный праздник в их жизни и, кажется так и есть. Элисон кладет свою голову на плечо Нила, тихо выдыхая:       — Мне жаль.       — Все в порядке, — врет Нил, зная, что Элисон распознает эту ложь, но не может признать простой факт. Он не в порядке и вряд ли когда-нибудь будет. Элисон достает из кармана пачку сигарет и дыхание Нила сбивается: Мэри курила точно такие же. Элисон достает из упаковки зажигалку и сигарету. Мельком взглянув на Нила, протягивает ему пачку, предлагая присоединиться. Нил медлит всего секунду, а затем слегка дрожащими пальцами достает сигарету, забирает у Элисон зажигалку и поджигает. Резкий запах табака и едва уловимый аромат вишни проникает в его легкие, вызывая воспоминания о матери. Нил не делает ни единой затяжки, просто держа сигарету вблизи своего лица, пока Элисон выкуривает свою, стряхивая пепел в бутылку из-под вина.       — Тебе надо поспать, — наконец произносит Элисон и только сейчас Нил понимает насколько сильно он устал. Но мысль о том, что ему вновь придется остаться одному, заставляет вздрогнуть. И кажется Элисон это замечает.       — Я могу остаться тут, пока ты не заснешь. Заодно расскажу тебе парочку сплетен, которые ты пропустил, — предлагает девушка и на ее лице проскальзывает довольная улыбочка.       Нил мысленно благодарит вселенную за Элисон Рейнольдс и кивком обозначает свое согласие на ее предложение. Он ложится на кровать, Элисон садится рядом с ним и начинает свой рассказ. Все эти рутинные интриги, скандалы, измены капитолийцев приносят долгожданную пустоту в его мысли. Вначале он пытается отслеживать запутанные связи высоких Капитолийских взаимоотношений, но потом бросает это дело, все глубже проваливаясь в сон. Последнее воспоминание об этом отвратительном дне сохраняется в памяти Нила, делая его менее отвратительным. Сквозь сон он слышит тихий голос Элисон, в котором отчетливо звучит уверенность:       — Ты будешь в порядке по-настоящему, Натаниэль. Я обещаю.